Глава 3. НЕ ХОДИ

      Амен нахмурился.       — Что это значит?       — Понятия не имею. Звучит как бред какой-то… И я сначала действительно подумала, что Исман бредит.       Эвтида поправила испорченную причёску. Несколько волосков зацепились за трещинку у неё на маникюре, и она раздражённо дёрнулась, стараясь поскорее вытащить их оттуда. В городе стояла ужаснейшая жара. Влажность к вечеру всегда увеличивалась в несколько раз, из-за чего её природные завитки, и без того отнюдь не самые послушные, грубели ещё сильнее, сминаясь как пружины. От резкого движения закачались серьги, тренькая висюльками. Эва поблагодарила всех существующих и несуществующих богов за то, что дурацкие кудри, которые она порой ненавидела, хотя бы не застряли в бижутерии.       Она постоянно нервничала, когда речь заходила об Исмане, — взволнованная, гнала от себя мысль о том, что с ним могло случиться что-то плохое… Но это было очевидно.       — Я не рассказывала тебе, — Эва растёрла локти, согреваясь, пусть она и не мёрзла. Кровь леденила тело отчаяннее времени суток. — Был период, когда мы почти не общались.       — Поссорились?       — Нет, ничего такого. Просто он в старших классах уехал учиться по обмену. А там — разные часовые пояса, большая занятость… Стали всё реже и реже списываться. Про созвоны вообще молчу. Вот как-то и потерялась связь.       Эва потрепала браслетик-тесёмочку. Исман подарил ей его, когда улетал, чтобы она меньше скучала.       Это был первый опыт для них обоих — опыт пребывания друг без друга. Наверное, подобное можно было назвать проклятием друзей детства. Когда вы растёте вместе, у вас всё становится общим: семьи и компании, успехи и неудачи, прошлое и настоящее. На всех фотографиях с больших праздников вы — в обнимку, на памятных видео с поездок — бегаете за ручку или пинаете мяч. Вы вдвоём. Вы — одно целое.       Пока не расходитесь по разным учебным заведениям или не разъезжаетесь по разным городам. Возможно, даже становитесь чужими… Но не навсегда.       Улыбаясь тёплым воспоминаниям, Эва усмехнулась:       — Знаешь, когда мы с ним были совсем мелкими, все всегда считали, что я мальчик, а он — девочка. Потому что я была непоседливой, а он, напротив, — ласковым и осторожным. Как-то мы с ним через забор перелезли, а там был участок неухоженный. Исман задел куст репейника и не заметил этого, но почувствовал, что к нему что-то прицепилось. Тогда он поднял вой и рванул к нашим родителям с криком, что его укусили. «Сними его! Сними!..» — передразнила она друга, хихикая. — С тех пор прошло много лет. Репейников он уже не боится, но это всё равно охарактеризовывает его как личность… Он ведь не забияка. Спокойный такой, трудолюбивый, любознательный. В средней школе был отличником, домоседом, помешанным на учёбе и олимпиадах. Даже на собственном дне рождения готовился к экзаменам.       — И труды принесли свои плоды, раз уж он уехал по обмену?       — Да… Представь моё удивление, когда мы встретились после его возвращения.       Увидевшись в последний раз, Эвтида проводила в другую страну перспективного ботанчика, влюблённого в науку и жаждущего экспериментов. А через два года встретила в аэропорту прожжённого травокура и попойщика, который носил его лицо.       Она облизнула пересохшие губы.       — Всё произошло после его возвращения. Родители подарили ему машину. Он готовился к поступлению в вуз, а мы заново начинали налаживать контакт… — Эва неожиданно прервалась. У неё с самых юных лет имелась дурная привычка увязать в деталях, поэтому она постаралась больше не затягивать: — После того, как он обо всём мне рассказал, я не поверила. Списала на то, что он был нетрезв, но оказалось, что он уже давно ничего не принимал и даже не пил. А это могло означать лишь одно…       Она вздрогнула.       Истина ли то была или же преувеличение разыгравшейся фантазии? Неважно. То, с чем столкнулся Исман, как минимум, существовало. В реальности, а не в его голове.       Чем бы оно ни было.       Фонарь мигнул ещё с десяток раз, затухая с каждым последующим переливом. На одиннадцатый его запал иссяк вконец, и улица погрузилась во мрак, промозглый и всепоглощающий.       Горящие окна зданий напоминали островки безопасности в океане тьмы. Обычно светлый и живой, самый густонаселённый район города превратился в безжизненную лощину, которую, наверное, покинули бы и духи. Чем не бездна? Казалось, тишина была так едка, что молчал даже воздух, не способный вырваться сквозь плотно сжатые зубы. Слышен был лишь шорох листьев на ветру да старый деревянный забор, скрипящий в безмолвном осуждении. Когда же вдалеке раздавался хруст сухих веток, кожу охватывало ознобом. Снова и снова.       Снова и снова.       Эва поймала себя на мысли, что была бы не прочь пригубить. Для храбрости.       Вообще-то с храбростью у неё проблем не имелось. Подростковые годы она провела за воровством гортензий с клумбы тётушки Розы и за порчей имущества ненавистной математички, из-за чего регулярно получала в тык… но так ни разу не испугалась. Ни перед угрозой отчисления, ни перед мужем Розы, который гонял хулиганов вилами, как чертей. Это конкретно сегодня с ней было что-то не то. Может, она банально старела? А может, просто накрутила себя. Не зря же говорили, что смотреть фильмы ужасов перед сном было плохой идеей.       Обрывки сомнений и неясных образов дождались своего часа. Бей или беги, бей или беги, шептала беснующаяся фантазия. Пусть не от кого было бежать и некого — бить, сердце всё равно колотилось сильнее, чем ему стоило бы.       Эве становилось спокойнее в присутствии Амена. Он у неё был высокий, отлично сложенный и мужественный — к такому недруги побоялись бы и подойти. Но всё же ночь — пора непредсказуемая. Прогуливаясь по пустой улице, вряд ли хоть кто-то не испытает страха, тем более такая девушка, как Эва. Девушка, болезненно пережившая нападение на лучшего друга.       Как же ей побороть тревогу, гадала она. Как же избавиться от навязчивых идей? Будто кто угодно и когда угодно мог напасть на них с Аменом так же нагло, как однажды напал на Исмана. И что этим кем-то могло оказаться нечто, чему она никогда не найдёт объяснения, как не нашёл и Исман… Разве бывало что-то хуже неизвестности?       Она проморгалась.       Хватит. Она задавала себе слишком много вопросов. И зря: для этого у неё было слишком мало поводов.       Благо, идти до дома оставалось недолго.       — НЕ ХОДИ, — прочитала вслух Эва, стараясь отвлечься. Огромные красные буквы, расплывшиеся вдоль забора, стекали вниз, уродуя ровный контур. На асфальте рдели кляксы, светящиеся, точно токсичные, а трава вокруг них была выжжена. Или вытоптана. — Что там? Трансформаторная будка?       Амен прищурился, всматриваясь.       — Нет. Когда-то там стоял заброшенный гараж, но его снесли.       Эва присвистнула. Гараж, значит? Занятно. У них тоже когда-то был гараж неподалёку. Летом дети обосновывались там, чтобы бряцать на музыкальных инструментах, неумело подражая рок-группам, а зимой — прыгать с его крыши в сугробы. Поэтому от него скоропостижно избавились, причём коллективно: родители детей — из-за того, что их чада могли переломать себе ноги, а соседи — из-за того, что устали слушать отвратительный вой со двора. Справедливо? Ещё как. Называть их «творчество» творчеством было сродни преступлению.       Она ещё раз обвела взором надпись.       «НЕ ХОДИ».       Не ходить? Что это? Призыв? Наказ? Предостережение?..       — Не знаешь, почему написали это? — дёрнув Амена за локоть, Эва поинтересовалась напрямую и, вывернувшись вбок, указала на послание пальцем. — Вон там, видишь?       — Вижу. Никак эти каракули не отмоют.       — А почему туда нельзя ходить? Что там, в этом гараже, было?       Амен ответил не сразу. Словно размышлял над тем, резонно ли было делиться подобной информацией с человеком, который и без того терзался от нервов — кусал нижнюю губу, ёжился и пятился, когда мимо проскальзывала редкая кошка. Лишний раз волновать Эвтиду, излишне впечатлительную и эмоциональную, он не желал.       Но потом посмотрел на неё ещё разок. И удивился.       Её лицо приняло прямо-таки дьявольское выражение.       — Да слухи глупые ходили… — начал он, следя за тем, как в её нефритовой радужке поэтапно разгоралось кострище азарта.       Если бы они с ней не были знакомы уже несколько лет, то он ни за что бы себе не поверил. А теперь в очередной раз убедился: в душе его милая Эва была та ещё авантюристка, падкая на экстрим и на разгадывание чужих тайн.       Сдавшись, он продолжил:       — В новостях вещали, что там раньше культисты собирались: складывали из костей алтари, устраивали оргии и организовали жертвоприношения во имя… Не знаю кого. Во имя какой-то твари.       — И что? Реально такое было?       — Без понятия. Гараж разрушили быстро, а обломки обнесли забором. Никто так и не увидел воочию ни алтарей, ни культистов, ни тварей. Тут кладбище рядом — может, колдуны туда перебрались. А может, их и не существовало никогда, а байки выдумали суеверные старушки для детей. Чтобы те не лазали где попало.       — Ого…       Эва восхищённо ахнула.       Неужто у их города имелась и такая история? Как круто! Она, к сожалению, ничего не знала о культизме. Об оккультизме — тоже, стоило признать. Она от Сатанизма-то его только недавно начала отличать: любопытства ради прочла знаменитую «Библию» ЛаВея и невольно поразилась тому, что страшный-страшный сатанизм показался ей более адекватным, чем другие, правильные, религии. Вероятно, правда, дело было в том, что Сатанизм по ЛаВею — это и не религия вовсе, а философское течение. Современное. Оттого и адекватное, стало быть.       Взбудораженная новыми идеями, Эва резко затормозила.       — Стой-стой! — пятками она упёрлась в землю, напирая на Амена, чтобы он не протащил её за собой, как мешок с картошкой. Сработало. — А ты туда заходил когда-нибудь?       Тот замедлился.       — Мне больше делать нечего? — он выгнул бровь. Врождённый скептицизм полез из него, как каша, бурлящая на избыточном огне. — Тебе тоже не стоит ерундой заниматься. Уже не в том возрасте, чтоб по заброшкам шнырять.       Слова прозвучали грубо и с упрёком, но Эва ничуть не обиделась — даже наоборот. Сама от себя того не ожидая, она засмеялась. Былое напряжение постепенно притупилось.       Приятно было знать, что Амен не считал её малолеткой. Минус один комплекс, хах!.. Однако кое в чём он на самом деле ошибался: ребячливость и придурковатость не зависели от возраста. Капелька хулиганства — вот что было нужно Эве для счастливой жизни. Капелька безалаберности, капелька безрассудства, капелька ядрёного перца — вздорности… Завтра ведь уже будет совсем иная жизнь: диплом, выпуск, работа, прочие формальности. Это будет прекрасная и насыщенная жизнь, зрелая, так что грех было жаловаться. Но сегодня Эва — студентка Эва — могла побыть собой в последний раз. Ещё чуть-чуть. Хотя бы пару часиков… на прощанье.       На прощанье отдать должное дурной стороне себя, которая сидела на адреналиновой игле и не чуралась показаться дурой в чужих глазах.       Руки опять непроизвольно легли на браслетик. Дырявый и почерневший в некоторых местах то ли от грязи, то ли от старости, он щекотал и царапал мягкую кожу. Но Эвтида не снимала его. Это была приятная боль.       — Иногда полезно вернуться в детство, — кашлянула она; в горле пересохло. Испуг вытеснила душащая пытливость, какой у неё было столько, что с лихвой хватило бы на них обоих с Аменом. — Регрессивная психология используется повсеместно.       Амен глянул на неё сверху вниз. Не потому, что был выше, но потому, что был благоразумнее.       — Регрессивная психология — это шкериться по помойкам, как бомжи?       — Да почему помойка-то сразу? Если здание было заброшено, это не значит, что оно превратилось в свалку. Но это точно значит, что у него есть своя история.       У каждой вещи была история. Эва выучила этот урок давно.       Говоря о себе — о других, — люди неизменно воздвигали баррикады: навешивали ярлыки, приумножали одно, преуменьшая второе. Кто-то драматизировал, вспоминая поход к врачу и поставленный диагноз. Кто-то привирал о своей работе, в речи неумолимо завышая должность. Кто-то фантазировал лишнее, принимая секс с новым знакомым из интернета за первую ступеньку в отношениях. Вещи тоже порой врали: Эва встречала многих, кто брал телефоны в кредит или покупал на блошином рынке туфли от Blanolo Mahnik. Лгать не умели лишь улицы. Улицы — и их достопримечательности.       Неаккуратно выломанная доска на заборе с торчащими занозами свидетельствовала о том, что внутрь тайком пробирались дети. Дети — потому что взрослый в такую узенькую щёлочку банально бы не пролез. Выжженные прогалины на земле же напоминали следы от петард, а надписи, выведенные хлёсткими движениями, подтверждали: этот уголок стал не только чьим-то убежищем, но и полноправным участником городских легенд. Подключая воображение, можно было увидеть, как группы юных тусовщиков подгоняли друг друга, пролезая через зазор, чтобы ненароком не попасться взрослым. Меж пальцев у них дымились красные Marlboro, ведь если уж они начали портить здоровье, то делать это пристало со стилем, а под мышкой была зажата банка пива, украденная из родительского холодильника. Ещё холодненькая, с испариной, отпечатывающейся на одежде как пятна пота. Конечно, тут могли обитать и культисты — всякое бывало… Но вряд ли. Уж слишком близко располагался жилой комплекс — самое оно для соседской ребятни.       — Ты не понимаешь, — вздохнула Эва, погружаясь в прошлое.       Каждый подросток проходил пору бунта. Странные причёски, одежда не по размеру, фриковатая «взрослая» музыка, помогающая почувствовать себя тем, с чьим мнением принято считаться в обществе… Эту эру нельзя было перешагнуть, как нельзя было заставить дошкольника перестать разбивать коленки об асфальт. Дети росли — искали себя, учились самовыражаться, отстаивали свои границы. Так они готовились ко взрослой жизни.       Жаль, не у всех была такая возможность.       Амену её, например, не досталось.       Он не любил общаться на эту тему, но Эве было известно: ему не стукнуло и двенадцати, когда он потерял родителей. Детство своё он положил на получение образования, юность угробил на дальнейшую самореализацию. Он не ведал каково это было, дурачиться на речке с друзьями или ругаться с мамой из-за неудачного выбора штор в спальне. Его лишили того, что по праву принадлежало каждому ребёнку: безмятежности и беспечности.       Однако Эве по силам было это исправить.       — Делать глупости нужно. Иногда, — заявила она с умным видом. — Нужно поражать самого себя, чтобы не зазнаваться. Идём.        Трава зашуршала у неё под подошвами, когда она двинулась к забору.       — Что ты задумала?       — Ничего вопиющего. Просто покажу тебе, что нельзя всё время оставаться серьёзными.       Она задрала подбородок.       Пусть от атмосферы до сих пор было некомфортно, Эва усердно превозмогала себя. Это всё бред, это всё вымыслы, повторяла она в уме.       Звук пролетающих птиц разрезал ночное небо. Меланхоличные и надрывные, их крики были точно знамение наступающей катастрофы, а низкое рокочущее эхо, несущееся из непроглядной дали, заставляло волосы на затылке вставать дыбом. Срываясь сквозь тёмные аллеи и пустынные переулки, ветерок напевал нечто таинственное, проникающее в самую душу. Но ветер — это всего лишь ветер. Он подкидывал редкий сор и пакеты, которые потом метались по улицам, словно призрачная труппа, исполняющая потустороннее шоу. Но пакеты — это всего лишь пакеты. Ведь так?       Шумы сливались в симфонический хор, перевоплощающий самую обычную улицу в оркестр безумных фантазий и потаённых ужасов. Именно они врезались глубоко в сознание. Именно они будили позабытые после сна кошмары и побеждённые страхи. Но всех их объединяло одно…       Они были нереальны.       Подкармливаясь зашкаливающими эмоциями, как огонь — древесиной, Эва припала к забору. Тот жалобно застонал, когда она коснулась его. Шершавые доски задрожали, будто угрожая, но она не поддалась на провокацию — и, прильнув, проверила, проходила ли её нога меж них. Результат порадовал: дырка оказалась достаточно широкой для того, чтобы Эва с трудом, но всё же пролезла внутрь целиком. Чем она и занялась.       — Эва! — прикрикнул Амен.       Она поспешила успокоить его. Просунувшись наполовину назад, она махнула ему в ответ:       — Всё нормально, я не застряла. Иди ко мне!       — Эвтида, чёрт тебя побери. Выйди оттуда! — рявкнул Амен. По его голосу было понятно, что он уже начинал сердиться. По-настоящему сердиться. — Ещё наступишь на ржавый гвоздь.       — Хорошо, папочка! — захихикала она, показывая ему язык. Но не повиновалась — окончательно скрылась за забором.       Эва умела раздражать. Раздражать, выводить из себя, бесить до появления тремора… Даже Амен, отчуждённый и хладнокровный, не всегда мог совладать собой, если она принималась скакать на его нервах, как на батуте. До тиков она его доводить пока пробовала, но пособачиться они могли. Как и все, наверное.       По шарканью позади Эва смекнула, что своего она в итоге добилась: Амен последовал за ней. Сама она тем временем достала телефон и разблокировала его, подсвечивая перед собой пространство. Наступать на ржавые гвозди и впрямь не хотелось.       Осторожно она прошлась вперёд.       Щебёнка захрустела, как злаковые хлопья, давясь у неё под каблучками. Песчинки затрещали, ровно поленья в камине, а ноги почти разъехались на неровной поверхности. Кое-как она удержала равновесие. Но торопиться передумала.       Вдоволь рассмотреть содержимое заборишки не получалось — уж больно был велик страх напороться на внезапный штырь. Впрочем, любоваться тут было и нечем. Выделялись разве что граффити: какими-то символы, от которых веяло викингским флёром, гиперболизированные портреты, запугивающие надписи с требованием уйти… В остальном — скукота и захламленность. Каменные глыбы, кирпичи, украденные со стройки, жестянки, размозжённые бутылки, какая-то жёлтая гадость, похожая то ли на слизь, то ли на вытекшие глаза, пузырящаяся и хлюпающая… Эва молилась, чтобы жижей неизвестного происхождения оказалась обычная сырость, а не чья-то блевотина.       Она крутанула кистью, обливая светом экрана местность поодаль.       И обомлела.       Нет, это была вовсе не лужа. Да и вся заброшка в целом мало походило на заброшку в привычном её понимании. На заброшки школьники бегали глушить пивас и фоткаться на фоне загадочной неизведанности. Здесь же был… болотистый пустырь? Хм. Вряд ли бы хоть кто-то стал тут фоткаться.       Эвтида поморщилась, огибая взором детали.       Действительно, неприятное было местечко. Замшелое и довольно загаженное, как и предупреждал Амен. Шприцы, банки, пакеты; где-то бликовало нечто, напоминающее выдранный золотой зуб. Ещё и пахло дурно — смесью гнили и шалфея, как будто кто-то окуривал труп, погребённой под горой этого мусора.       Эва почесала висок.       Не заброшка, а прямо-таки экологическая катастрофа, сжалась она. У Греты Тумберг от такого зрелища отказало бы сердце. И у Амена, должно быть, тоже.       — Ты был прав, — немного расстроенная, Эва была вынуждена признать поражение. — Ниочёмная заброшка. Тут одна грязюка и смрад.       — А ты что ожидала увидеть? Цветочное поле?       Доски громыхнули, и сверху, у их прямого среза, замелькали чужие руки. Большие, бледные и крайне мощные.       — Стой! — Эва догадалась, что Амен решил перепрыгнуть через забор, к ней. — Не надо, не залезай. Тут нечего делать, я уже выхожу.       — Быстрее давай.       В последний раз она оглядела гараж. Вернее, то, что от него осталось.       Эва не удивилась бы, если бы ей сказали, что снесли его из-за проблем с грунтом. Земля здесь плыла и затягивала, как зыбучие пески. Ситуацию не спасал даже гравий. Вопрос был один: как посреди этой каши вообще согласились что-то строить? Дом бы просто развалился ещё на начальном этапе! Кошмар. Да и откуда, кстати, взялось болото в городе?..       Надо будет почитать об этом в интернете, сообразила она. И, угомонившись, направилась назад.       Зря.       Стоило Эве совершить всего шаг, как под ногами у неё тотчас что-то чавкнуло. Чавкнуло, взвизгнуло и затрещало, изойдя едким соком. Ступни окропило теплом — мерзость. Неужто она всё-таки вляпалась во что-то?       Ощущая, как уголки её губ дрожали от неприязни, она шумно сглотнула.       Эва подозревала, что могла пожалеть о своём решении… Однако всё равно опустила луч мобильного фонарика ниже.       Крыса, ещё живая, барахталась меж её туфель, сплюснутая в стейк. Изуродованная, непропорциональная, она не теряла надежды подняться и дрыгалась, как ушибленная током, но лапы не слушались — походу, Эва сломала ей позвоночник. Размазала её, ничтожную, по земле и даже этого не заметила…       Эвтида проглотила крик.       — Какая гадость… Какая гадость! — шептала она.       Не надо было сюда тащиться. Не надо было противиться интуиции!       Она изнывала от ненависти к себе. Шестое чувство никогда не врало — оно было следствием логики, которая успевала проанализировать обстановку и дать человеку определённый сигнал ещё до того, как он разбирался во всех тонкостях. И почему Эва возомнила себя самой умной? Куда ей было до механизмов мозга?..       Скривившись в отвращении, отряхиваясь и трясясь, она ускорилась. Хотелось как можно живее смыться отсюда. Хотелось шмыгнуть прочь за забор и забыть обо всём, как о страшном сне. Навсегда.

Навсегда.

      Эва была уверена в своих желаниях.       Пока не наткнулась на…       — Что это?       Разрушенный обелиск привлёк её внимание. Размеры камня были столь величественны, что его присутствие буквально переполняло собой пространство. В центре его, въедаясь в почву, зияла яма, наполовину перекрытая плитой из мглистого мрамора. Отблеск от телефона Эвы ложился на неё волнами, и из-за этого та чудилась живой — дышащей, шевелящейся, своевольной. Словно магнит, она притягивала к себе любой свет и поглощала его, насыщаясь. Как чёрная дыра.       Это был алтарь, смекнула Эвтида. Самый настоящий алтарь.       Странно, что она пропустила его при первом осмотре. Хоть он и прилегал вплотную к первой стенке, сквозь которую она юркнула внутрь, пройти мимо него было довольно тяжело. Даже, скорее, невозможно.       Вокруг были расставлены свечи. Горели они едва-едва, но при этом оставались единственным источником дня среди ночи — их пронзительное сияние ластилось к каждой досочке и к каждому камушку. Пламя казалось бездонным и бездушным, точно порождение ада, а алтарь оттого всё больше походил на портал. Куда же мог вести этот портал? Ответ был скрыт. Глубоко-глубоко. Он манил и одновременно отталкивал. Призывал заслужить доверие — милость того, ради кого он был возведён. Того, кто притаился во мраке. Того, кто обещал вечное могущество и вознесение…       Но лишь по цене потери собственной души.       Эва отшатнулась, когда эта мысль пронеслась у неё в голове. Стало совсем уж жутко.       Алтарь явно был ухожен. Если слухи, над которыми смеялся Амен, были правдивы, значит, здесь до сих пор хозяйничали культисты — или какие-то другие шизофреники. По крайней мере, вряд ли школьники-подпивасы стали бы сооружать нечто настолько дорогое чисто ради прикола.       Надо было валить отсюда, в очередной раз убедилась Эвтида. Пока и её за компанию не принесли в жертву.       Она развернулась, устремляясь к дырке в заборе. И чуть не споткнулась.       — Тед? — ахнула она.       В неё врезался мальчик из торгового центра — она сразу его узнала. Одной рукой он приминал к себе свою красную пожарную машинку, а другой качал факелом, плюющимся искрами. Его чёрные волосы блестели в неровном свете огня, а веки тревожно сужались.       — Что ты здесь делаешь? Снова потерялся?       Эва наклонилась, чтобы опуститься на уровень его глаз. Апельсиновый свет лизнул её и пролавировал ниже, к груди мальчика.       На плечах его покоились гигантские ладони. Когтистые, волгло-жёлтые, с пятнистыми проплешинами на костяшках и с налившимися торчащими венами.       Медленно, боясь шелохнуться, Эвтида подняла голову выше.       — Маме и папе это не понравится, — захныкал Тед. Лапы переместились ему на шею, стискивая её до побеления. — Не стоило сюда приходить.