Глава 4. Меченые

      Когда Эва была маленькой, мир ощущался совершенно иначе. Будто в сказке, ночи казались более тусклыми, мрачными и холодными, а дни — более яркими, насыщенными и солнечными. Полдники для неё отзывались вкусом блинов, которые мама поливала сиропом и усыпала свежими ягодками, пускавшими пёструю кислинку по кончику языка. Утра же пахли прибитой к земле пылью и слышались порханием бабочек, путающихся в сеточке её маленького розового сачка. А вот обеды Эва не помнила. Помнила только, что мама всегда укладывала её спать… Насилу. И после этого она каждый раз просыпалась с огромным трудом.       И с головной болью.       Подобное пробуждение ждало её вновь. Вот только уже не под крышей отчего дома.       Когда Эва открыла глаза, она не до конца понимала, где находилась. Иссиня-чёрное небо топило её во мгле, как в смоге, как в бездне. Звон в ушах оглушал, а кровь колотилась в висках, пульсируя и трепеща. Где-то неподалёку раздавался белый шелест, и поверху то и дело проносились кристально чистые простыни.       Наверное, простыни. Наверное, чистые.       Эва зажмурилась, приходя в себя. Других мыслей у неё не было. Она запуталась — заплутала в собственном сознании.       Эва знала лишь то, что была Эвой. Знала, что любила Амена — что в его объятиях она неизменно млела, смаргивая пелену морока, и что тепло его тела приводило её в чувства так же часто, как и лишало их. Она знала, что Исман был её другом — братом — и что она никогда не забудет, как сумрак расползался по его лицу после необъяснимого нападения. Она знала, что тьма на трезвую голову была для неё как плохой сон.       И что самым страшным чудищем порой был человек.       Но много ли она знала о реальности?..       Раньше она смеялась над обложками книг и постерами фильмов, которые гласили: «Основано на реальных событиях!» Эва считала, что они были созданы лишь для того, чтобы нагнать жути на посредственное произведение: их содержание не справлялось с этим самостоятельно. Именно факт реальности придавал истории таинственность и леденящую душу жестокость: представлять, как кто-то существующий прошёл через ад и нашёл своё место на страничках триллера, было гораздо мучительнее. Ведь выдуманный персонаж — это всего лишь персонаж. А если некто живой столкнулся с чем-то столь кошмарным, то велика была вероятность, что подобная участь однажды не минует и тебя.       Тебя.       Читателя.       Да, это то, что Эва знала чётко… Знала наверняка.       Была у неё всего одна беда: когда выпадала возможность о чём-то поразмышлять, она немедленно ею пользовалась. Даже тогда, когда этого делать не стоило.       Эвтида поморщилась. Мороз, сцепившийся на её запястьях, обжигал, и она обильно дрожала, точно замурованная в лёд. Она елозила по каменной поверхности в попытке отклеить от кожи потное платье, беспомощная, как пациент после наркоза. Тело затекало, суставы невыносимо ныли. Задеревеневшие лопатки хрустели каждый раз, когда она старалась пошевелиться. Не выходило. Она нервно сглатывала, хрипя, и горячие капли пота одна за другой катились вниз.       Зловещие звуки. Тлетворные запахи.       Энергия. Антисвет.       БОГОХУЛЬСТВО.       Осторожно Эва осмотрелась по сторонам.       Что произошло? Где она очутилась? Она была такой пустой… Складывалось впечатление, что часть её рассудка всё ещё теплилась здесь, при ней, в маленькой коробочке, схороненной на дальней полке… И эту часть из неё вырезали, отдирая плоть от кости, швырнули в клетку — заперли на ржавый замок.       — Амен? — позвала она.       Никто не ответил. Не потому, что её игнорировали, но потому, что не услышали.       Голос не поддался — умер. С хрипотцой из груди просвистел кашель, сдавленный и надсадный, но ни слова, ни просьбы в итоге ни вырвались. Рёбра пробрало молнией.       Эву потянуло то в сон, то в пляс… Она была не в порядке. Всё вокруг сгустилось, стирая границы между прошлым, настоящим и будущим. Остались только вопросы: быть может, она упала? Быть может, ушибла черепушку или даже сломала позвоночник?.. Если так, то Амен мог побежать за подмогой. Но он бы не бросил её просто так, без причины. Ни за что бы не бросил.       Эва напрягла конечности. Пальцы — как на руках, так и на ногах, — послушно зашевелились. Колени заработали. Всё прочее тоже гнулось без проблем, а значит, позвоночник всё же был цел, и это, бесспорно, не могло не радовать.       — Ты видишь его? Видишь? — шёпот ужалил её слух.       Тягостный. Маслянистый. Пропитанный первородным ужасом.       Эва повернулась. Груз у её кистей залязгал, блокируя движения, и она тотчас догадалась, что лежала вовсе не из-за перелома.       — Тед? — ахнула она. — Что ты тут делаешь?       Лицо мальчика, белое, как у мертвеца, сузилось. Слипшиеся чёрные пряди лоснились, а в глазах его танцевали черти, пришпоренные перевёрнутыми крестами. Заглянув в них, Эва узрела самого Дьявола — и вспомнила всё.       От страха пересохло во рту. В глотке застрял ком. Она перевела взор ниже, на шею Теда, и увидела багровеющие следы там, где в прошлый раз покоились костлявые лапы чудища.       — Я всегда здесь, — забулькал Тед. — Здесь моё место.       Он говорил уверенно, не заикаясь и даже не задумываясь.       Так говорили дети, которые повторяли за взрослыми единственную верную истину, которую когда-либо знали.       — Хорошо, — Эва не стала с ним спорить. — Но где… здесь?       Казалось, это была всё та же заброшка — вонючая, болотистая и бездонная. Безлюдное, однако, стало людным, бесшумное — шумным. Загорелись огоньки, похожие на пыль, кружащую в лучах полуденного солнца, а забор развалился, обратившись бескрайними просторами. Былая помойка, как выразился Амен, будто бы расширилась в десятки раз. Клубящийся туман стлался над самой землёй, загораживая обзор, поэтому оценить обстановку целиком, к сожалению, не удавалось. Низкий гул, замогильный и настолько невнятный, что его едва было возможно отличить от собственного дыхания, буравил барабанные перепонки. Проследив за источником звука, Эва предположила, что издавал его алтарь.       Тот самый.       А белыми простынями оказались вовсе не простыни.       Когда зрение сфокусировалось, она потеряла дар речи.       Болота наводнила толпа. Из глубины алтаря вился серый дым. Высокие и низкие, старые и молодые, громогласные и почти что немые — люди подле него затягивали песнопения, сотканные из потусторонних искажений. Возводящие ладони к небесам, они словно обращались к силам, манипулировали жизнью, играли со смертью. Полы их плащей, покрытые символами и талисманами, скользили по лужам, принимая в себя чернь, и непорочный белый, символизирующий близость к духовности, обливался кляксами ночи.       Эва осипла.       — Это наш дом, — пояснил ей Тед. Кругленькими ручками он опирался на край камня, к котором она была прикреплена, и суетливо покачивался, не способный усидеть на месте. — Ты что, не понимаешь? Это Омут. Омут!       — Что такое Омут?       — Его владетель. Храм. Он сказал, мы избранные. Обычные сюда не попадают.       Культисты, побледнела Эва. Действительно культисты. Амен был прав.       Одно неясно: что это был за культ — кому он поклонялся? Насколько был жесток? Насколько безрассуден? Был ли он из тех, что высасывали деньги из своих последователей? Или же из тех, что рубил головы перекормленным козлам?

А может, не только козлам?..

      Эва пропустила вдох.       — Кто Он? Расскажи, Тед. Расскажи всё, что знаешь.       Тед засомневался. Его зрачки то сужались, то расширялись, то бегали из стороны в сторону, как если бы он был под веществами. Создавалось ощущение, что стоило рвануть рукав на его водолазке — и миру тут же предстали бы исколотые вены, голубеющие, как лёд. Кровавая паутинка расползалась у него по щекам, синея и краснея от усердия. Он всё топтался, шатался, размахивал конечностями и не представляя, куда себя деть. А потом сдался:       — Я не знаю. Мы просто ему служим, — признаваясь, забормотал он. — Жрец Реммао говорит, что Он подарит нам всевластье, когда мы его встретим.       Жрец, прогремело в мозгу у Эвы.       — Но кто Он такой?       — Не знаю… Я никогда его не видел, — мальчик пожал плечами.       Ну конечно, покачала головой Эва. Культист или нет, Тед был всего лишь ребёнком. Кто бы доверил ему такие тайны?       — А что вы делали в торговом центре? — зашла издалека она. — Вы искали там жертв? Хотели навредить людям, которые там были?       Она не считала этот вопрос оскорбительной. Убийства на религиозной основе давно стали обыденностью для нашего мира. Каждый раз, когда сведения о теракте наполняли новостные сети, первым же предположением на устах народа становились вероисповедальные нетерпимости. Или сатанизм, когда не на что больше было свалить вину. И то, и другое, однако, в равной степени шокировало и потрясало, пробуждая в обществе раздор и взращивая в людях агрессию. Когда же человек беспочвенно совершал нечто столь страшное, от него непременно ждали предсмертного манифеста. А если такого не имелось, то его придумывали самостоятельно и распространяли, дурача доверчивых комментаторов, ищущих объяснений или справедливости.       Эва не желала кидаться и обвинять коммуну во всех грехах. Но она не могла понять, зачем ещё они приковали её к булыжнику, как дворнягу. И куда дели Амена.       — Зачем я вам? — разозлилась она. — Зачем им ты? Как твои родители это позволили? И что за тварь держала тебя?       Тед молчал. Тогда она не выдержала и, взмахнув кулаком, громыхнула наручниками, как непогода — тучами:       — Отвечай!       Тед рефлекторно схватился за шею.       — Меня никто не держал. И жертвы… Жертвы… — заикался он. — Какие ещё жертвы? Они никому не нужны! Нужны только последователи. Такие, как я… и ты.       Эва чувствовала, что у неё скакнуло давление. Шум в ушах сделался совсем уж невыносимым, а под веками потемнело.       — А при чём тут я? — зарычала она. — При чём тут я? Выпустите меня! Выпустите!       Тед попятился, глазея на неё, как на умалишённую.       — Ты что… — скуксился он. — Зачем ты тогда пришла, если не знала?       — Не знала что?!       Он указал на пятна, которые ему оставила тварь.       — Ты ведь такая же, как и я… Меченая.