Глава 19. Грехи Отца

      Тав очнулась от холода камня под спиной.       Поверхность была скользкой от крови, не свежей, а уже подсохшей, липкой, как смола, цепляющая за подошвы сапог. В маленьком тусклом помещении висел тяжелый запах. Спертый воздух смешивался с гнилью и плесенью. Каждый вдох давался с усилием. Густота давила на грудь, оставляя металлический привкус на языке. Пошевелив руками, она услышала гремящий звук. Цепи на запястьях жгли кожу, не холодные, а теплые, будто впитавшие тепло предыдущей жертвы. Где-то в глубине коридора капала вода (или кровь?). Она капала ритмично, настойчиво, как сердцебиение умирающего. Каменная кладка стен была грубой, покрытой ржавыми потеками и рунами, светящимися тусклыми алым светом, который едва пробивался сквозь паутину и копоть. Едва Тав разглядела эти руны, в горле пересохло.       Череп с кровавыми каплями. Баалиты. Тарун похитил ее, чтобы привести в логово культистов? Зачем? Неужели он тоже…       Ее панические мысли прервались, едва она увидела драконорожденного, стоящего перед ней. Белая чешуя блестела в красном свете факелов, глаза горели тусклым багрянцем. Он не двигался, но мышцы на плечах и шее мелко и противно дрожали, как будто внутри него что-то рвалось наружу. Инструменты пыток висели на стене, за его спиной тихо позвякивая от сквозняка.       Тав попыталась сесть. Цепи звякнули, коротко, зло.       — Ты… притащил меня... для чего?       Горло саднило, язык во рту был сухим, как бумага. Тавия скривилась. Картинка смеющейся Орин на пирсе не желала уходить из головы.       — Орин… Это она приказала тебе.       Едва она произнесла это имя, чешуя над его глазом едва заметно дрогнула.       — Думаешь, я позволил бы кому-то управлять мной?       Голос его был тихим.       — Тогда почему ты здесь?       — Потому что это мой храм, — он наклонился ближе, широко втягивая ноздрями спертый воздух. От него пахло дымом и кровью. — И я и есть Избранный Баала.       Слова упали как камень в воду. Тавия замерла.       Сначала она ничего не почувствовала. Лишь через пару мгновений медленный холод пополз по позвоночнику, как будто кто-то провёл ледяным пальцем от затылка до копчика.       Избранный.       Не культист. Не последователь.       Избранный.       Значит, Орин врала ей? В памяти некстати всплыли слова убийцы: «…Орин Красная… любимая Избранная!»       Любимая, но не единственная.       Она смотрела на Таруна долго, не моргая. Так, как будто увидела впервые. И чем больше смотрела, тем больше видела: слишком спокойную улыбку, темные пятна крови на его перчатках, то, как он держал нож так естественно, будто это продолжение его руки. В груди болезненно сжалось. Не страх. Не отвращение.       Горечь. Тяжелая и едкая. Сначала Император, затем Тарун.       Не многовато ли ей было потрясений за один день?       Мнемонис нагнулся. Зубы драконорожденного клацнули у лица.       — Призма, — спокойно произнес он. — Где она?       Тавия медленно подняла взгляд. В его глазах не осталось ничего от того усталого тепла, которое она видела раньше. Только голод. Чистый. Животный. Она попыталась пошевелить руками. Боль прострелила запястья. И только тогда она почувствовала.       Сумка на поясе была легкой. Тав опустила взгляд медленно, будто боялась подтвердить. Пусто.       Ни привычного веса. Ни теплого янтарного пульса под пальцами. Призма исчезла. Тавия сдавлено выдохнула. Холод пополз по спине, но не от страха, а от внезапной ясности. Когда Мнемонис схватил ее, она помнила, призма была при ней.       А теперь там ничего не было.       Она подняла глаза на Таруна. Он ждал ответа, неподвижно, но уже с легкой дрожью в пальцах.       И вдруг вспышка в сознании.       Бу.       Маленький рыжий комок шерсти, который вечно шнырял вокруг. Который однажды стащил у нее перчатку, потому что «пахло плохо». Который пискнул ей в лицо, когда Тав стояла в переулке, и она даже не заметила, как он юркнул к поясу. Тавия едва заметно усмехнулась, губы дрогнули, больше от боли, чем от веселья.       Бу оказался дальновиднее многих архимагов.       — Ее нет, — ответила она тихо. Голос вышел хриплым, надтреснутым. — И ты это знаешь.       Тарун отпрянул. Он не моргал.       — Тогда скажи, куда она делась.       Тав молчала. Она чувствовала, как его пальцы медленно сжимаются на рукояти кинжала у пояса.       — Тав, — сказал он. Имя прозвучало почти нежно. — Я не хочу тебя убивать.       Едва он это сказал, зрачки сузились до тонких щелей. Дыхание стало чаще, прерывистее. Пальцы задрожали сильнее. Не от страха, а от чего-то другого. Тав видела это раньше, в те моменты, когда он отворачивался, уходил в тень, сжимал кулаки до хруста костей. Драконорожденный резко схватил ее за подбородок. Пальцы были горячими, чешуя царапала кожу.       — Я пытался, — прошептал он. Голос дрожал. — Тиамат мне свидетель, я правда пытался. Ты помогала. Когда ты была рядом… оно затихало. А теперь…       Он сглотнул, горло дернулось.       — Теперь оно хочет твоей крови… Хочет твоего сердца... Хочет, чтобы я разрезал тебя и посмотрел, как ты истекаешь.       Тавия смотрела в его глаза. В ярко-красном пламени словно боролись два человека: один — ее друг, тот, кто когда-то сидел с ней у костра и молчал часами, просто потому что рядом было спокойно.       Другой же — незнакомец, кто-то страшный. Тот, кто сейчас видел в ней не Тав, а жертвенного агнца на заклание.       Она почувствовала, как его пальцы сжимаются сильнее. Кинжал коснулся ее кожи. Холод металла был почти облегчением по сравнению с жаром его пальцев. Тав видела, как его глаза изменились. Будто он смотрел не на нее, а куда-то сквозь. Губы дрогнули, шепча что-то беззвучное. Слово, которого она не услышала.       Руны на стенах вспыхнули ярче.       Он рвано вдохнул, так, словно кто-то отдал ему невербальный приказ. В эту секунду лезвие углубилось. Тав зашипела, боль была резкой и быстрой. Кровь выступила сразу.       — Не надо…       Тарун замер.       Секунда. Чешуя пришла в движение. Горло дернулось.       — Я хочу, — прошептал он низким голосом, будто чужим. — Хочу увидеть, как ты гаснешь.       Он сглотнул, не отрывая взгляда от крови, струйкой стекающей вниз. Мотнул тяжелой головой. Затем снова замер, уставившись в пустое пространство. И в этот миг, наблюдая за его реакцией сквозь боль, Тав поняла. Это было не просто желание. Он словно ждал разрешения.       — Посмотри на меня, — сказала она.       Избранный Баала подчинился не сразу. Его взгляд метался то к ее ране, то куда-то в сторону, где не было никого.              — Сейчас же посмотри мне в глаза! — собрав остаток сил, почти прокричала она.              Его губы снова шевельнулись. На этот раз Тав услышала слово.       — Нет.       Кому он это сказал, ей или кому-то еще, она не знала. Рука дрожала, опуская кинжал. Лезвие давило сильнее. Тав рвано выдохнула. Нет, он не может...       Не здесь, не сейчас.       — Если ты… действительно хочешь этого, — прохрипела Тав, — тогда убей меня. Но знай… что это будешь ты. Не Баал.       Его лицо исказилось. Он зарычал, но не на нее, а в сторону, на что-то невидимое.       И разжал пальцы.       Кинжал звякнул о камень. Тав не сразу поняла, что дышит. Кровь стекала по груди медленно, теплой дорожкой. На месте пореза жгло. Не смертельно, но ощутимо. Тарун стоял перед ней, тяжело дыша. Словно проверял, действительно ли рука больше не движется. Он не смотрел на нее. Он смотрел на пятно крови на алтаре.       Руны на стенах медленно тускнели.       Драконорожденный сделал шаг назад. Потом еще один. Каменный зал словно обдало холодом. Когда Мнемонис заговорил снова, Тав вздрогнула. Его голос был слишком спокоен.       — Мне нужна призма, Тав. — Он кивнул на ее рану. — Не ради власти. Не ради мозга. Чтобы это больше не повторилось.       Едва он сказал, это Тавия почувствовала, как внутри нее вспыхнула злость.       «Не смей говорить о повторении. Ты сам едва не всадил мне кинжал в сердце».       — Тогда отпусти меня.       Он прикрыл глаза, выравнивая дыхание.       — Нет… пока нет. Если я отпущу тебя сейчас, я не уверен, что смогу не искать тебя снова. И в следующий раз… он будет сильнее.       — И ты думаешь, я буду сотрудничать с тобой и с Орин после того, что вы сделали?       Едва она упомянула имя убийцы, Тарун открыл глаза, злобно рыча.              — Орин не имеет к этому никакого отношения. Она сорвала весь мой план. Сеет только хаос. Я же хочу иного.       — Убивать людей на улицах города — не лучший способ решать проблемы, — почти выплюнула ему Тав, натягивая цепи. — Кажется, теперь я знаю, кто избавился от герцогини.       Красные глаза полыхнули диким огнем.       — Ты не понимаешь, что происходит.       — О, понимаю, — холодно прошипела волшебница. — А еще я понимаю, что ты избранный Баала.       Как только она это произнесла, обстановка в зале изменилась. Казалось, даже факелы затрещали тише. Боковым зрением Тав увидела, как тени в углах будто на мгновение исказились. Или это была игра ее измученного разума?       — Все это время, что мы путешествовали вместе, ты скрывал это, — продолжила она. — Ты смотрел мне в глаза и молчал.       Сколько раз они стояли рядом? Прикрывали спины друг друга? Сколько вечеров они провели у костра, разговаривая о контроле, о страхе, о грани?       И все это время кровь в его венах пела чужую волю.       — Не знаю, что вы там не поделили с Орин, и, если честно, не хочу знать, но ты болван, если думаешь, что я хоть на секунду поверю тебе и встану на твою сторону.       Тарун не ответил. И это разозлило Тав еще больше.       — Я с самого начала пытался помочь, — тихо ответил он. — Тебе не стоило идти на поводу у Горташа и расследовать убийство герцогини. К тому же ты заражена личинкой иллитида. Просто чудо, что трансформация не состоялась.       — Не с твоей помощью, — она натянула цепи до упора. Металл зазвенел. — Ты похитил меня. Ты лгал. Убил герцогиню. И теперь ты хочешь призму?!       Он подошел ближе, останавливаясь в полуметре.       — Послушай, если я перестану себя контролировать…       — Это не оправдание.       На мгновение между ними повисла напряженная тишина. Тав рвано выдохнула.       «Ответь мне. Скажи хоть что-то… Что ты боялся, что недостаточно доверял мне».       Однако Тарун молчал. Тав было приготовилась к очередной порции яда, как вдруг услышала странный шум, раздавшийся позади закрытой двери. Входная дверь тяжело скрипнула, когда двое культистов втащили в помещение связанную фигуру. Едва Тав посмотрела на вошедшего, она ощутила, как сердце сбилось с привычного ритма.       Рейвенгард.       Несмотря на свое неудобное положение, бывший эрцгерцог стоял с прямой спиной, однако одного взгляда было достаточно, чтобы Тав поняла: Ульдер все еще находился под контролем старшего мозга.       Тарун вскинул голову, довольно кивнув.       — Наконец-то. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы выкрасть его прямо из-под носа у этого зазнавшегося фэсси — он едва заметно усмехнулся, глядя в изумленное лицо Тав. — Пробраться на Змеиную скалу было той еще задачей. Можешь сказать мне спасибо.       Тавия не ответила.              — Зачем ты привел его сюда? — ее голос опустился ниже. Тарун не оторвал взгляд от Рейвенгарда.       — Ты сказала, что не доверяешь мне.       Он опустил руку к карману, вытаскивая оттуда Нетерийский камень Торма. Тав злобно сощурила глаза.       — Верни его, сейчас же.       — Сначала я покажу тебе правду.       Он поднял руку, зажимая реликвию в кулак. Мгновение, и камень вспыхнул. Воздух вокруг них будто сжался пружиной. Рейвенгард дернулся с резким вдохом. Дернулась и Тав.       — Не смей его мучить!       — Помолчи и смотри внимательно.       Поток магии камня усилился. Ульдер выгнулся всем телом, будто его ударили током. Из его горла вырвался глухой хрип. И в следующее мгновение Тав почувствовала, будто что-то оборвалось. Словно неведомая сила на мгновение отпустила телепатические нити. Ульдер поднял на нее взгляд.              Живой и совершенно осознанный.       — Где… я?..       Еще секунда, и он осознал ее присутствие.       — Леди Тавия? Что вы?..       Как только он заговорил, Тав почувствовала, как ее злость на мгновение отступила.       «Ему вернули собственный разум».       — Ты убрал влияние илитидского мозга? — неверящие спросила она, поворачиваясь к Таруну.       — Лишь временно, — донесся до нее спокойный голос Мнемониса. Волшебница столкнулась взглядом с его горящими глазами. — И это большой риск. Если телепатическая сеть перехватит импульс, то старший мозг непременно узнает. Я привел Рейвенгарда сюда без гарантий.       Он сделал длинную паузу.       — В знак доверия, тарарл.       Тавия не ответила. Все внутри нее противилось тому, чтобы уловка драконорожденного сработала. Однако у Таруна получилось.       Немного.              Рейвенгард вдруг схватился за голову, словно долго запечатанная память сметала его сознание подобно цунами.       — Боги…       — Герцог, — прохрипела Тав, дернувшись вперед. Цепи натянулись, больно впиваясь в кожу. Волшебница зашипела на драконорожденного, однако Тарун не двигался с места. Камень Торма переливался в его руках тяжелым багровыми цветами, излучая рваное сияние. Как будто его заставляли функционировать не по назначению.       Ульдер на мгновение замер. Тавия смотрела на него, на дрожащие ладони, на багровые вспышки камня. И вдруг поняла, что он не сопротивлялся.       Он хотел сказать.       — Яд…       — Что? — Тав наклонилась ближе. Она осторожно коснулась его висков кончиками пальцев, словно боялась, что одно неловкое движение разрушит хрупкую трещину в его памяти.       — Я… заказал его.       Слова выходили медленно, будто каждый звук приходилось вытаскивать из глубины.       — Мне сказали… что это необходимо. Что она представляет угрозу.       Тав почувствовала, как внутри все холодеет.       — Она… — прошептала волшебница, — Стелмина…       Мужчина задрожал.       — Когда яд начал действовать… я видел ее лицо.       Тишина в зале стала плотнее.       — Она поняла.       Его голос сломался, вырываясь хрипом.       — Она знала, что это я.       Тав закрыла глаза на мгновение.       — Вы… убили ее.       Признание герцога выбило последний воздух из легких. Все ее поиски неизвестного человека по имени Факир, яд трупных роз…       Все это время разгадка была у нее под носом. А убийца был так близко…       Ульдер закрыл глаза.       — Нет.              Тяжелый вдох.       — Я остановил ее смерть.              Еще вдох. Камень Торма озарил помещение еще одной вспышкой, однако Тарун не вмешивался и молчал. Рейвенгард продолжил.       — Яд… должен был убивать медленно. Чтобы оно могло… ее использовать. Я нанес удар, чтобы не дать им забрать ее разум.       Он посмотрел на свои дрожащие ладони.       — Но приказ… исходил через меня.       Тарун тихо прорычал в стороне.       — Он был под контролем.       В голосе Мнемониса прозвучало неожиданное сочувствие. Рейвенгард поднял голову.       — Это не оправдание. Я знаю, как это выглядит… Когда мысль кажется твоей… Когда тебе говорят, что это единственный правильный выбор.       Он не сводил взгляд с Тав.       — Я стал орудием. И даже когда очнулся… я все равно убил ее.       Тав не ответила. Она смотрела на Рейвенгарда так, словно пыталась различить за словами что-то еще, остатки чужой воли, чужого шепота, разрушительного давления временно затихшего мозга. Слова герцога падали медленно, тяжело, как камни в воду. Каждый слово болезненно отзывалось в груди. Она смотрела на мужчину, на его дрожащие ладони, на багровые вспышки камня Торма, на лицо, которое вдруг стало чужим.       Герцог.       Отец Уилла.       Убийца Стелмины.       Горло сжалось так сильно, что дышать стало больно. В висках запульсировало, не от псионики, а от внезапной ясности. Все сходилось.       «Чтобы не дать им забрать ее разум».       Она вспомнила, как стояла над телом Стелмины, холодным и неподвижным. Как искала убийцу часами, ночами, через кровь и ложь. Как Уилл смотрел на неё с надеждой, с болью, с верой, что они найдут правду.       И правда была здесь. В дрожащих руках его отца.       Вдруг ей в голову пришла другая мысль. Гораздо более тревожная.       — Почему старший мозг приказал вам устранить ее?       Рейвенгард ответил почти сразу.       — Она что-то узнала.       — Что?              — Она считала, что контроль над мозгом не так прочен, как мы думали.       Тав замерла.       — Не прочен?              — Он… оно меняется.       — Как?       — Оно действует автономно.              Слова повисли в воздухе. Тарун едва заметно напрягся. Камень Торма вспыхнул ярче. Багровый свет прошелся по каменным стенам зала.       — Она боялась, что мозг эволюционирует, — продолжил Рейвенгард.              — Во что? — тихо спрашивает Тав.              Он качает головой.              — Она не успела сказать.       Тавия сглотнула, горло было сухим, как будто по нему прошлись наждачкой. Дыхание участилось от внезапной тяжести на сердце. Она должна будет сообщить Уиллу. Сказать, что его отец стал орудием. Что он убил женщину, которая была ему больше, чем другом и союзником.       Когда она нашла в себе силы заговорить, ее голос вышел надломленный и тихим.       — Как я скажу ему?       Рейвенгард не отвел взгляд. Его глаза были пустыми, но не от злобы, а от усталости. От той же усталости, что сейчас душила ее саму.       — Я не знаю.       Тавия опустила голову. Цепи на руках звякнули тихо, жалобно.       — Уилл должен знать, — ответила она наконец. Голос был твердым, но в нем дрожала боль. — Он должен знать, что его отец… пытался ее спасти.       Рейвенгард открыл глаза. В них была пустота, та же, что сейчас была в ней.       — Тогда скажи ему, — прошептал он. — Но скажи… что я дорожил ей. Что я не хотел.       Тавия молчала. Багровый свет Нетерийского камня медленно угасал.       — Я скажу.       Голос был тихим. Но в нем слышалась сталь.       — Я скажу ему все.       Она посмотрела на Таруна, на его белую чешую, на дрожь в руках. Потом на снова ставшими пустыми глаза Рейвенгарда. И поняла одну жуткую вещь.       Правда не спасет никого, лишь сделает боль острее. Но даже если так… она не сможет молчать. Потому что Уилл заслужил правду. Даже если она сломает его, как сломала ее.       И, возможно, уже сломала его отца.

***

      Орин стояла в центре своей личной комнаты. Комнаты, где стены были не каменными, а будто вырезанными из плоти и кости. Кровь здесь не высыхала никогда, она текла тонкими ручейками по трещинам, собиралась в лужицы, которые шевелились, как живые. Факелы не горели, они дышали. Пламя пульсировало, как сердце, и каждый раз, когда Орин проходила мимо, огонь наклонялся к ней, словно просил прикоснуться.       Она стояла перед огромным, черным зеркалом, покрытым трещинами. В нем отражалось не ее лицо, а лица тех, кого она уже убила. Глаза сотен жертв следили за ней, не моргая, не обвиняя, просто смотрели. Иногда кто-то из них шевелил губами, беззвучно, как рыба в воде.              Дверь открылась. Медленно, с влажным чмоканьем, как будто кто-то оторвал кусок кожи. Вошедший культист с дрожащими руками не посмел поднять глаз.       — Госпожа… — его голос сорвался, как тонкая нитка. — Он привел ее.       Ту самую молодую волшебницу - Убийцу Кетерика.              Живую.       Орин не повернулась сразу. Она продолжала смотреть в зеркало, медленно проводя пальцем по трещине, из которой сочилась кровь. Густая и теплая капля упала на палец. Она поднесла его к губам, медленно слизнула.       Вкусно.       — Привел, — повторила она тихо, почти нежно. — Сам?       Культист судорожно кивнул.       — Да, госпожа. Он… сказал, что она нужна ему. Для призмы. И… для него самого.       Орин улыбнулась. Улыбка была широкой, слишком широкой. Зубы блестели, как осколки стекла в крови.       — Для него самого, — прошептала она, словно пробуя слова на вкус. — Мой милый братец… решил, что может взять то, что принадлежит мне.       Она наконец повернулась, медленно, грациозно, как будто танцевала. Платье из человеческой кожи тихо шелестело по полу как сухие листья. Культист инстинктивно отшатнулся. Орин шагнула еще ближе, как хищник отрезая жертве путь к спасению. Ее дыхание было сладким. Слишком сладким. Как запах гниющих фруктов.       — Он привел ее в мой дом, — сказала она тихо. — В храм, который я построила своими руками. Где каждая капля крови принадлежит мне. Где каждый крик мой.       Она наклонилась к культисту настолько близко, что он почувствовал ее дыхание на лице. От любимицы Баала пахло смертью, свежей, еще теплой.       — И он думает, что она будет его?       Культист не ответил. Только дрожал. Орин выпрямилась. Улыбка стала еще шире, теперь зубы казались слишком большими для ее рта.       — Пусть думает.       Она подошла к зеркалу. Провела рукой, и в отражении появилась Тавия, скованная на алтаре, с Таруном над ней. Орин смотрела долго. Глаза ее сузились почти до щелок.       — Она красивая, — выдохнула она тихо, почти нежно. — Слишком красивая для него. Я знаю, он хотел бы ее сломать. Но он не умеет, он слишком... привязывается.       Последнее слово она произнесла с отвращением, как будто выплюнула кусок гнилого мяса.       — Слишком дорожит своими игрушками. Думает, что жертву нужно беречь… растягивать удовольствие. Как же скучно.       Тихий смех эхом отразился от стен. И древние стены ответили, кровь в трещинах заструилась быстрее, руны вспыхнули ярче.       — Я умею лучше.       Она вдруг наклонилась ближе к зеркалу, будто что-то вспомнила.       — Я помню нашу встречу…       Голос стал мягче. Почти дружелюбным.       — В твоем лагере. Мы тогда так мило побеседовали, маленькая ищейка. Я даже думала тогда…       Она замолчала, будто пробуя мысль на вкус.       — Надо было перерезать тебе горло прямо у костра. Так просто. Так быстро.       Ее плечи слегка дернулись от беззвучного смеха.       — Но потом решила, что это было бы… слишком скучно.       Бледные тонкие пальцы постучали по стеклу: раз, два, три.       — С тех пор ты все время мелькаешь. Здесь. Там. Вечно под ногами.       Улыбка на секунду исчезла.       — Это раздражает.       Но почти сразу она снова рассмеялась, словно сама себя развеселила.       — Хотя… немного хаоса никогда не вредило хорошему ритуалу.       Она повернулась к культисту.       — Передай моему брату привет, — сказала она. Голос был сладким, как мед. — Скажи, что я рада его подарку. И что я скоро приду забрать свое.       Культист быстро кивнул и почти бегом покинул покои. Дверь закрылась за ним медленно, с тем же самым влажным чавканьем. Орин осталась одна. Она подошла к зеркалу, коснулась отражения Тавии пальцем, по щеке. Стекло было теплым как живая кожа.       — Ты будешь кричать красиво, — прошептала она. — Очень красиво.       Палец скользнул ниже, по шее, по ключице, по груди.       — А потом… я заберу у него все.       Его надежду.             Его контроль.       Его жизнь.       Она наклонилась ближе к зеркалу, так, будто могла поцеловать отражение.       — Добро пожаловать домой. Ты даже не представляешь, как долго я тебя ждала.              Затем она выпрямилась. Щелкнула пальцами. Руны на стенах вспыхнули ярким алым, почти живым. Кровь в трещинах заструилась быстрее. Орин тихо рассмеялась.       — Скоро, — прошептала она. — Очень скоро.       Зеркало отразило ее улыбку, и эта улыбка в зеркале была шире, чем у нее самой.