Глава 26. Границы

— Он мертв, — сказал Астарион, словно не веря в собственные слова. — Я… все еще не могу осознать… этот ублюдок действительно издох. Вампир стоял на балконе, опершись руками на перила. Лунный свет падал на его бледное лицо, делая его почти прозрачным. Пальцы, сжимающие кинжал с золотой рукоятью, что ранее принадлежал Касадору, почти незаметно дрожали. Спина была прямой, слишком прямой. Будто он боялся, что если расслабится, то рухнет прямо здесь. Тавия подошла ближе, остановившись у него за спиной. — Ты в порядке? Астарион криво и устало усмехнулся. — Спроси через двести лет. Я… если честно, я не думал, что буду готов к подобному.

Несколько часов назад.

Вниз уходила пропасть. Темница Касадора, спрятанная под особняком, была не просто подвалом или склепом. Это была огромная пещера, естественная, но выдолбленная и расширенная чьими-то руками, уходящая вниз. Света от факелов не хватало, чтобы достать до дна. Внизу виднелась лишь бездонная и холодная чернота, глотающая каждый отблеск. Прямо под ними, над пропастью, висели клетки. Сотни… Возможно и тысячи. Они раскачивались на цепях, одни пустые, с открытыми дверцами, другие — с обессиленными телами внутри. В выдолбленных нишах, там, где заканчивался камень, стояли койки. Железные, деревянные, просто тюфяки на камне. В некоторых кто-то сидел, в других уже никто не дышал. Из темноты за ними наблюдали глаза. Тавия не видела в них ни враждебности, ни злости. Лишь голод, страх и полное непонимание, что вообще происходит вокруг. Волшебница чувствовала на себе эти взгляды, сотни глаз, которые видели в них не спасителей, а чужаков. Или еще хуже… новых надсмотрщиков. Астарион стоял у края, не двигаясь. Его плечи были напряжены. Он был готов драться с бывшим хозяином. Но тело все еще помнило, чем заканчивались его попытки сопротивляться раньше. Он не реагировал, когда Тав подошла ближе. Не усмехнулся. Не сказал свое слегка насмешливое «дорогая». Но Тав сейчас нужно было не это. — Ты как? — спросила она. Астарион не обернулся. Голос был тихим, лишенным привычной игривости. — Я двести лет ждал этого момента. Думал, буду кричать, резать, убивать, — он горько усмехнулся. — А теперь стою и смотрю на клетки. Если Касадор думает, что эта картина выбьет меня из себя… — его голос стал тише, холоднее, — то у него почти получилось. Тонкие пальцы сжали рукояти кинжалов на поясе еще сильнее. Тав легко коснулась его плеча. — Мы все равно его убьем. Астарион не обернулся. Но его плечи чуть расслабились. — Знаю. Просто… дай мне подумать.  — Он помолчал. — Потому что… черт. Потому что теперь это только мое решение. Волшебница молчала, терпеливо ожидая. — Их семь тысяч, Тав. — Он наконец повернулся к ней, и в его глазах впервые за долгое время не было маски, лишь усталость. — Семь тысяч таких же, как я. Голодных, злых, потерянных. И я должен буду решить, что с ними делать. — Ты не должен решать один. — О, но решать придется. — Астарион провел рукой по лицу. — Выпустить их, и они сожрут полгорода, пока мы будем разбираться с проблемами. Оставить здесь, значит обречь на смерть, когда особняк падет. — Он посмотрел на нее, в его взгляде звучал явный вопрос. — Что бы ты сделала? Тав смотрела на него. На его фигуру, которая не расслаблялась даже сейчас. На пальцы, которые все еще не отпускали кинжал. На тени под глазами, такие же глубокие, как та пропасть, над которой они сейчас стояли. — Семь тысяч, — повторила она. — Представь себе, что каждый из них — это ты двести лет назад. Астарион вздрогнул. Не заметно, если не смотреть, но Тав видела его колебания. — Я бы не хотела, чтобы меня бросили умирать, — добавила она. — Я бы хотела… шанс. — Шанс? — повторил он, бросая взгляд на клетки. — Ты слишком добрая, Тав. — А ты слишком циничный. — Это нас и спасает. Тав помолчала. — Я бы дала им выбор. — Выбор? — Астарион горько рассмеялся. — Дорогая, у них нет выбора. У них есть только голод. — Тогда дай им цель. Он нахмурился. — Что? Тавия шагнула ближе, понизив голос. — Скоро сюда придет Абсолют. Сотни иллитидов, гноллов, гоблинов… Армия, которую мы не можем остановить в одиночку. — Она кивнула на клетки. — А здесь, ты только подумай, семь тысяч голодных ртов, которые умеют только одно. Что, если направить этот голод в нужную сторону? Астарион уставился на нее. — Ты предлагаешь… выпустить их на мозг? — Я предлагаю дать им шанс сражаться за свою свободу. Он покачал головой, усмехаясь. — Они не согласятся. Они не верят никому, особенно мне. Я сбежал, а они остались. Более того, я был одним из тех, по чьей вине они здесь и оказались... Да они порвут меня в клочья, едва выйдут отсюда! Не проще ли мне самому… — он осекся, словно подхватывая внезапно пришедший в голову выход. — Да, точно, можно провести ритуал самому, Тав! Тогда вся сила семи тысяч будет моей и нам не придется… — Астарион. — Что?! — Найди способ, чтобы они поверили. Астарион посмотрел на клетки, где тысячи глаз все еще наблюдали за ними. — Они не поверят словам, — тихо ответил он. — Они потребуют доказательств. Он развернулся, подходя ближе к одной из клеток, самой большой. Несколько десятков глаз уставились на него из темноты, голодных, злых, отчаявшихся. — Слушайте сюда! — крикнул он. — У меня есть предложение. Никто не ответил, Астарион продолжил более уверенно. — Касадор скоро умрет. Я лично прослежу, чтобы останки этого ублюдка никакой гроб не возродил. И когда это случится, его контроль над вами исчезнет. Вы станете свободны. Шепот прокатился по рядам за решетками. Кто-то у стен зло и надрывно засмеялся, другие не среагировали вовсе, видимо уже потеряв всякую надежду на выход отсюда. — Свободны? — донесся голос из темноты. — Свободны жрать крыс в канализации, пока не сдохнем с голоду? Свободны охотиться на людей, пока нас не перебьют? — Нет, — твердо ответил Астарион. — Свободны сражаться. Гул тихих, словно ветер, голосов смолк. — Скоро на город нападут иллитиды. Тысячи тварей, которые хотят сожрать наши мозги. — Астарион сделал паузу. — Если вы поможете нам остановить их, я лично открою каждую клетку. Вы уйдете, куда захотите. С моей благодарностью и с чистой совестью само собой. Новый голос раздался откуда-то сбоку, тихий и надломленный: — А если мы откажемся? — Тогда останетесь здесь. И когда особняк рухнет... — Астарион развел руками. — Сами понимаете… на этом моя помощь закончится. Изначальные шепотки переросли в гул. Кто-то выкрикнул: — Это ловушка! Он был одним из тех, по чьей вине мы оказались здесь, а потом этот трус сбежал, пока каждый из нас здесь загнивал! Почему мы должны ему верить? Астарион сжал зубы. Ропот усилился подобно осиному рою. Из темноты вдруг выступила фигура. Молодой человек — когда-то красивый, теперь иссушенный годами голода. Его кожа обтягивала скулы так плотно, что под ней угадывались очертания черепа. Бывшие яркие зеленые глаза теперь потускнели, ввалились в глазницы, окруженные темными, почти черными кругами. Волосы, некогда густые и блестящие, висели тусклыми, ломкими прядями. Губы потрескались, в уголках застыла запекшаяся кровь. Он напоминал живой труп, тот, в котором еще теплится жизнь лишь потому, что смерть почему-то не спешила его забирать. Одежда висела на нем мешком, как на вешалке, плечи торчали, ключицы выпирали под тонкой тканью. Он держался за прутья клетки, тонкие, костлявые пальцы с длинными ногтями впивались в холодный металл с такой силой, что итак бледная кожа, побелела еще больше. Его глаза впились в Астариона. — Себастиан, — выдохнул Астарион. — Ты помнишь меня, — тихо сказал тот. — Это уже больше, чем я ожидал. Они смотрели друг на друга через прутья решетки. Тав сжала посох, чувствуя, как напряжение в зале становится почти осязаемым. Она переводила взгляд с Астариона на Себастиана и обратно. Они явно знали друг друга. Не просто «знакомы»: между ними было что-то, что заставляло воздух искриться невысказанной болью. На лице Астариона она увидела то, чего не видела никогда. Не маску безразличия, не ленивую усмешку, не сарказм, которым он имел привычку прикрываться. Сейчас его лицо было открытым и показывало лишь две эмоции. Вину и горькое осознание. И от этого непривычного вида ей стало не по себе. Тав видела, как дрогнули его пальцы на рукояти кинжала. Как он сжал зубы, словно сдерживая что-то, что не мог выплеснуть. Она не знала, что именно, но он смотрел на этого иссушенного человека так, будто когда-то совершил ошибку, которую не мог исправить. И это было хуже, чем если бы он просто причинил боль. Это было то, что он носил в себе. Всегда. — Я не прошу прощения, — сказал Астарион. Голос дрогнул. — Я знаю, что его нет. Но я прошу… доверия. Один раз. Себастиан покачал головой. — Твои слова ничего не стоят. Ты сам это знаешь. Астарион открыл рот, готовясь что-то возразить, но промолчал. Себастьян наклонился, прижимаясь лбом к холодным прутьям. Его дыхание оставляло на металле мутные пятна. Он медленно провел ломкими ногтями по решетке, со скрежетом, как будто пытался стереть железо в пыль. — Поклянись, — его голос стал тверже. — Поклянись на своей крови, что освободишь нас, когда Касадор будет мертв. Астарион замер. — Что? — Ты слышал. — Себастиан не отводил взгляда. — Поклянись кровью. Тогда, может быть, мы поверим. Едва мужчина это сказал, гул из клеток внезапно затих. Десятки глаз вперились в фигуру белокурого эльфа. Астарион обернулся к Тав. Нервозность и страх в его глазах сменились неподдельным ужасом. — Я… — он сглотнул, уводя волшебницу за локоть чуть дальше от клеток. Наклонился, судорожно прошептав: — Я не готов… — Астарион… — Даже не думай меня уговаривать! Я не буду брать на попечение целый детский сад, Тав. Это семь тысяч ртов, которые будут смотреть на меня. Он отвернулся. Сжал пальцы на рукояти висящего на поясе кинжала так, что побелели костяшки. Его дыхание было тяжелым, рваным. Тав смотрела на него, не двигаясь, ожидая. Прошла минута. Вторая. Еще одна… однако Астарион не оборачивался. Его плечи были напряжены, но теперь не из-за нетерпения перед возможной расплатой Касадора, а от страха перед возможными последствиями. — Это твой выбор. — Но… Он не договорил. Слова застряли в горле. Тав мягко добавила. — Ты хотел быть свободным. Ты хотел, чтобы кто-то дал тебе шанс. — Она кивнула на клетки. — Теперь ты можешь дать его им. Или нет. Решать тебе. Астарион закрыл глаза. Долгую минуту в подземелье было тихо. Потом он выдохнул, достал кинжал и полоснул по ладони. Кровь закапала на каменный пол. Шепотки за клетками внезапно смолкли. — Я, Астарион Анкунин, — голос его дрожал, но становился тверже с каждым словом, — клянусь своей кровью: когда Касадор будет мертв, я открою эти клетки. Каждую. Что бы ни случилось. Кровь на камне вспыхнула тусклым светом и впиталась в пол. Себастиан долго смотрел на это место. Потом перевел взгляд на Астариона. — Ты знаешь, что это значит. Если нарушишь, твоя же собственная кровь сожжет тебя изнутри. Астарион усмехнулся, криво, устало. — Я знаю. Себастиан смотрел на него долго. Потом медленно кивнул, отходя дальше от прутьев. — Мы подождем. Астарион развернулся обратно, разжал руку. Кинжал звякнул о камень. — Идиот, — прошептал он, глядя на заживающую рану. — Ты идиот, Астарион. Тав смотрела на него, не сводя взгляд, но ничего не сказала. — Чего? — спросил он, не оборачиваясь. — Ничего. Жду. — Долго? — Сколько будет нужно. Он поднял кинжал, повернулся. В его усталом и злом взгляде больше не было привычной маски. — Идем, — сказал он. — Пора покончить с этим.

***

Сила текла сквозь него. Семь тысяч сердец бились в унисон с его собственным. Кровь, боль, страх, ярость — все это теперь принадлежало ему. Он чувствовал, как меняется. Как становится… больше. Ритуал был почти завершен. Бессмертный, веками внушающий ужас Касадор лежал у его ног, разбитый, ослепленный, беспомощный. Впервые за двести лет Астарион стоял над ним. Наконец-то не на коленях. Не с мольбой. Сверху, как и было положено ему. Он поднял кинжал. Один удар, и сила семи тысяч хлынет в него. Он сам станет лордом, навсегда получив возможность ходить под солнцем. И все равно рука предательски дрожала. — Чего же ты ждешь? — прохрипел Касадор. Даже сейчас, на последнем издыхании, в глазах вампирского лорда читалось насмешливое презрение. — Глупый мальчишка. Все еще не хватает смелости взять свое? Давай же, стань тем, кем я не смог. Астарион смотрел на него. На руки, которые когда-то держали его за горло. На глаза, которые видели в нем только вещь. Двести лет… двести лет унижений и бесконечного одиночества… — Стану, — прохрипел он и поднял кинжал. — Помоги мне, Тав. Тав стояла позади него, не двигаясь с места. Ее стертые в кровь пальцы крепко сжимали посох. Астарион раздраженно обернулся. — Почему ты молчишь? Помоги мне, дьявол бы тебя побрал! Мне нужно увидеть эти чертовы символы на спине! Однако полу-эльфийка проигнорировала его отчаянное раздражение. — Ты дал клятву, Астарион, — тихо ответила она. — Клятва не нарушится, если тот, кому я поклялся, умрет! — выпалил он слишком быстро. — А они умрут, если я вознесусь! Его рука все еще дрожала. — Скажи что-нибудь, — попросил Астариона спустя секунду. — Скажи, что это неправильно. Тав качнула головой, перекладывая посох в другую руку. — А ты сам веришь в то, что говоришь? Астарион не ответил. Издевательские слова Касадора все еще звучали в разуме противным шепотом. «Взять свое… Она не понимает… Она не знает, каково это — быть слабым. Словно вещь, которую продают, бьют, используют... Она никогда не была на коленях. Она не знает, каково это, хотеть силы, чтобы никто никогда больше не посмел…» Иллитидский паразит в мозгах Астариона шевельнулся, и только спустя миг мужчина понял, что Тав слышала каждую его мысль. Волшебница тяжело вздохнула, потирая виски. На миг Астариону показалось, что в уголках ее глаз мелькнула неественная чернильная тьма вместо белков, однако он не стал заострять на этом внимания. — Астарион, — добавила она. — Если таково твое решение, я поддержу его. Только знай… Он поднял голову. Посмотрел на ее спокойное, без осуждения лицо. На ее глаза, которые не боялись ни его, ни того, кем он мог стать. — …это будет та же клетка, — мягко сказала она. — Просто с золотыми прутьями. — Я… — его голос сорвался. — Ты не понимаешь… эта сила… она может быть… моей… «Она будет помнить. Знать, что я сделал, что мог выбрать иначе. И не выбрал… Да с чего вообще меня волнует ее мнение?!.» — …нашей, — тут же исправился Астарион, но голос уже не был уверенным. — Я сам проведу ритуал и сила семи тысяч будет спасением! «Спасением для кого? Для меня? Для них? Или я просто ищу оправдание, чтобы стать таким же, как он?» Он бросил взгляд на клетки, выдолбленные в скале в вечной темноте. Тысячи глаз все еще наблюдали за ним из темноты. Голодные, злые, потерянные. Он сам был таким. Нет, он все еще им является. «Они знают, что я выберу. Себастиан… Себастиан знает, что я…» Он перевел взгляд на свои руки. Они все еще дрожали. Не от страха, от того, что он видел в них отражение Касадора. Те же пальцы, которые когда-то затягивали веревки на чужих запястьях. Та же жажда власти, которая когда-то заставляла его приводить жертв. «Они смотрят на меня. Все эти глаза из темноты. Они знают, что я выберу. И я знаю. Потому что я — это они. Голодные. Злые. Готовые убить за шанс. Но если я возьму эту силу… я перестану быть ими. Я стану им… И тогда… тогда они, черт возьми, будут правы, что ненавидят меня». Где-то внизу, в грязи Касадор тихо усмехнулся. «Я стану им, — понял вдруг Астарион. — Не сразу… Не сегодня. Может быть, даже не через сотню лет. Но если возьму эту силу, я стану им. Медленно… По одному шагу. По одному оправданию. «Ради спасения»… «Ради свободы»… И однажды проснусь и увижу в зеркале не себя…» Он резко опустил взгляд. Несколько мгновений бывший раб и бывший хозяин смотрели друг на друга. «…его». Кинжал задрожал в его руке. — Черт, — прошептал он. — Я не стану таким как ты, я стану лучше… Кончик кинжала опустился на пару сантиметров. — Но я не откажу себе в удовольствии сделать вот это. Он сжал кинжал, перехватывая удобнее. И начал. Первый удар вошел под ребра, туда, где у живых болит сердце. Касадор выдохнул, хрипло, с присвистом. — Это за сто первый год, — прошептал Астарион. Второй — в живот. Глубже, чем прежде. Зарр дернулся, но не закричал. Из его рта донеслось хриплое бульканье, густая и темная кровь залила подбородок, впитываясь в некогда накрахмаленно чистый воротник. — Это за сто пятьдесят третий! Третий прошил плечо. Туда, где когда-то его рука подписывала приказы, а ногти впивались в собственное горло. — Это за всех, кого я привел! Четвертый. Пятый. Десятый. Каждый удар был словом, которое он не мог сказать двести лет. Каждый удар —годом, месяцем, днем, часом... Кровь текла по камням, заливая трещины. Бывший лорд уже не дышал и не двигался. Но Астарион продолжал. — Довольно, — сказала Тав. — Нет. — Астарион! Астарион не слышал. Двадцатый... Двадцать пятый… Двадцать восьмой… Дальше он не считал. — Астарион. — Волшебница вдруг шагнула к нему. Сквозь кровавую пелену он вдруг почувствовал, как ее ладонь мягко коснулась его плеча. Его мышцы дрожали. Плечи ходили ходуном, дыхание было рваным, злым. Но он не убрал руку. — Он мертв. Не глумись. Острое лезвие застыло в воздухе. Кровавое марево начало медленно отступать. Миг, еще один. Астарион тяжело задышал, занеся кинжал для последнего удара. И замер. Над телом Казадора стояла тишина. Такая, какой не было двести лет. — Ты права… — прохрипел он, не узнавая свой надрывный голос. — Ненавижу, когда ты права! Он опустил руку. Кинжал выпал, звякнув о камень оглушительным звоном в тишине. Астарион смотрел на свои руки чужой в крови почти по локоть. Сила ушла, магические ритуальные огни погасли. Однако клетки остались. Семь тысяч сердец теперь бились сами по себе. А Астарион стоял, тяжело дыша, глядя на свои пустые ладони. Кровь все еще капала с пальцев. Тав ничего не сказала. Просто подошла и встала рядом, плечом к плечу. — Все хорошо. Все кончилось. Больше никто не будет иметь власти над тобой. — Кроме солнца, разумеется… — тихо выдохнул Астарион, чувствуя, что плечи все еще подрагивали. — Похоже, я только что отказался от божественности. Ради семи тысяч вампирских отродий, которые меня ненавидят. — Ты поступил правильно. — Знаю, — он криво усмехнулся. — Но почему мне так хреново? — Потому что правильные поступки редко бывают легкими. Астарион хотел ответить и не смог. Потому что, наверное, это было правдой. Он посмотрел на свои руки. Кровь уже не капала. Она застыла на коже, в трещинах мозолей, под ногтями, в линиях судьбы, которые он никогда не читал. — Идем, — сказала Тав. — Пора исполнить твою клятву. — Да, — ответил он. Они пошли вверх по лестнице. Астарион не обернулся, оставляя за собой двести лет во тьме. Он не обернулся. Он просто шел вверх по лестнице, туда, где был свет. А Тав бросила последний взгляд на клетки, на тысячи глаз, которые смотрели им в спину. «Они еще увидят свободу. Все».

***

Тав поднялась к себе, когда огни в общем зале уже погасли. За дверью все еще слышались голоса — отряд обсуждал падение Зарра, спорил, шутил, не мог успокоиться после всего, что произошло. Она знала, что гурты тоже пришли. Не все — те, у кого в подземельях Касадора пропали дети. Они не собирались убивать отродий, лишь хотели вернуть тех, кого когда-то не смогли спасти. И когда Астарион открыл клетки, они ждали у входа, сжимая серебряные кинжалы на случай, если кто-то из освобожденных не сможет совладать с голодом. Тав не знала, найдут ли они своих. Но видела, как они смотрели на дверь. Жизнь продолжалась. Она села на кровать, прислонившись спиной к холодной стене. В комнате было тихо, только ветер за окном шуршал ставнями. Тав закрыла глаза. Астральная личинка внутри нее отозвалась сразу. Волшебница могла сказать, что почти привыкла к этому ощущению за последние дни. К тому, как чужая нить вплелась в ее сознание, став почти… приемлемой. Она не открывала глаз, анализируя. Все началось с мелочей. С того, что она перестала спотыкаться на лестнице, где раньше неизменно задевала выступ. С того, что звуки стали четкими, слоистыми. Она различала шаги Карлах за три коридора, слышала, как скрипит половица под ногой Астариона, когда тот пытается подкрасться. Запахи обрели глубину, которую раньше она даже не подозревала. Потом пришло другое. Мысли стали быстрее… чище. Словно кто-то расчистил завалы в ее голове, убрал лишнее, оставив только важное. Она перестала теряться в решениях, перестала прокручивать одни и те же сомнения часами. Теперь она просто знала. Не магией — опытом, чутьем, чем-то, что работало быстрее разума. Но была и цена. Тав стала ловить себя на мысли, что перестала помнить некоторые вещи. Лица из прошлого. Названия улиц в Яртаре. Звук голоса матери. Мелочи, которые ускользали, как вода сквозь пальцы. Она не знала, вернутся ли они. Знала только, что цена уже платится. Она коснулась виска, где под кожей чернели линии, становясь с каждым днем все отчетливее, и стараясь не думать о медленно темневших белках глаз. После случая с «проверкой» мозгами она старалась не нервировать собственный отряд. Нужно было продолжать. Получить последний нетерийский камень и затем… Затем… Она не знала, кем станет в конце этого пути и сколько еще изменений принесет эта сила. Но сейчас, в тишине своей комнаты, волшебница чувствовала одно: она все еще здесь. Она все еще — Тав. Картина Астариона над обескровленным телом Касадора Зарра все еще мелькала под веками. — Я думала об этом, — сказала она вдруг в тишину, зная, что он услышит. Личинка внутри отозвалась мягким движением, и она почувствовала его холодное присутствие на границе сознания. Он ждал. Как всегда ждал, когда она оставалась одна. «О завершении трансформации». — Да. Я видела, как Астарион выбирал. Он мог стать высшим вампиром. Получить силу, власть, свободу. Все, чего он хотел двести лет… Но он отказался. Император молчал, Тавия продолжила. — Он сказал, что не хочет становиться таким, как Зарр. — Тав открыла глаза, посмотрела в пустоту перед собой. — Я понимаю его. Император не торопил, но волшебница чувствовала его внимание и сосредоточенность. Как будто все остальное в этот момент перестало существовать. — Я не хочу становиться иллитидом, — продолжила она. Тишина. Псионическая нить между ними замерла, как струна, по которой еще не ударили. «Причина?» — спросил он. В голосе не было разочарования. Только запрос и данные, которые нужно обработать. Тав перевела взгляд, посмотрев в потолок. — Я устала терять себя ради выживания. — Она чувствовала, как он слушает. И пожалуй впервые это почему-то происходило без холодного перебора вариантов и просчета вероятностей. — В храме Баала я приняла силу, потому что иначе умерла бы. Это было необходимо. Он не перебивал. — Но полностью принять цереморфоз — это уже не необходимость. «Это преимущество, — спокойно поправил он. — И очень весомое, если я буду с тобой предельно откровенен. Ты уже чувствуешь силу личинки, представь то же восприятие, но помноженное десятикратно». — Возможно. Она смотрела в пустоту перед собой, туда, где в астрале он стоял сейчас —высокий, холодный, чужой. И одновременно такой близкий, что она могла сказать, будто чувствовала его дыхание на границе своего сознания. — Но я не хочу быть преимуществом, — сказала она. — Я хочу быть собой. На этот раз повисшая между ними пауза была очень долгой. Тав ждала, что Император приведет новые аргументы. Усилит давление. Напомнит о мозге, о рисках, о рациональности. Он мог бы сказать, что ее решение — ошибка, что она отказывается от шанса, который дается раз в жизни. Однако, к ее удивлению, иллитид почему-то этого не сделал. Связь между ними слегка дрогнула. Не от его гнева или раздражения. Тавия вдруг почувствовала, как внутри него что-то перестраивалось, пересчитывалось, находило новое равновесие. «Ты осознаёшь последствия?» — спросил он. — Да. «Ты останешься уязвимой». — Я уже, — ответила она. — Мы все уязвимы в разных долях. Тарун был сильнее меня. Лаэзель быстрее. Гейл талантливее. И все равно… никто из нас не застрахован от ошибок, даже такой, как ты. Император ответил не сразу. Его присутствие стало плотнее, но не тяжелее. Как будто он обдумывал не ответ, а саму возможность такого ответа. «Иллитидская форма дала бы тебе ясность, — наконец произнес он. — Ты бы видела мир без искажений. Без сомнений. Без страха». Тав покачала головой. — Я не хочу жить без сомнений. Он снова замолчал на долгие, несвойственные ему минуты. Тавия чувствовала, как он действительно обдумывает ее слова. Не как стратег, просчитывающий вероятности. Как… субъект. Кто-то, для кого ее решение имело значение, выходящее за рамки тактической выгоды. И это было ново для нее. — Знаешь, — сказала она, и в ее голосе проскользнула мягкая, почти ласковая насмешка, — если бы я не знала тебя так хорошо, то подумала бы, что ты сходишь с ума от одиночества. Сначала уговаривал меня на астральную личинку, а теперь уже на полную иллитидскую форму. Тишина вдруг стала другой. Тав почувствовала, как Император сразу замер. Будто ее слова застали его врасплох. Будто она коснулась чего-то, чего не должна была знать, но каким-то образом узнала. Она хотела добавить что-то еще, пошутить, смягчить, но не успела. Его голос, когда он заговорил, был ровным. Слишком ровным. «Ты выбираешь ограничение», — сказал он, пропуская ее реплику мимо ушей. Или делая вид, что пропускает. — Я выбираю границу, — поправила она и вдруг почувствовала, как псионическое плотное давление отступило. Связь между ними вдруг стала мягче и свободнее. «Тогда я скорректирую стратегию». В его голосе не было холода. Не было разочарования, которое она опасалась услышать. Только спокойное и твердое принятие. Тав помолчала, затем удивленно произнесла: — И ты не разочарован? Между ними снова воцарилась тишина. А потом волшебница услышала, как он ответил очень тихо, больше себе, чем ей. «Я предпочитаю оптимальные решения, — он сделал паузу, добавляя спустя долгий миг: — Но я ценю решения, принятые сознательно». Телепатическая связь между ними стала почти теплой. «Ты остаешься собой, Тав», — сказал он и добавил, почти неслышно, словно эти слова не предназначались для того, чтобы их произносили вслух: — Это… значимая переменная». Тав почувствовала это. Не слова, но то, что скрывалось за ними. Он выбрал ее. Не форму, не силу, не удобство. Ее. Такую, какая она есть. Она не знала, сколько времени прошло. Минута… Десять минут? Тишина не давила, она была теплой, почти осязаемой. Время перестало существовать. Было только его ровное и устойчивое присутствие. И ее дыхание, медленно выравнивающееся в такт ему. — Спасибо, — тихо сказала Тавия. «За что?» Она улыбнулась. — За то, что на этот раз ты не стал меня переубеждать. Его присутствие дрогнуло, на этот раз не от раздражения, от того, что он не привык, чтобы его благодарили за такие вещи. «Я уже понял, что это неэффективно. Но не расслабляйся, я найду более… действенную стратегию относительно тебя». Тав усмехнулась. — Конечно. Она откинулась на подушку, чувствуя, как усталость наконец-то начинает отпускать. Связь между ними все еще была открыта, но теперь она не давила, не требовала. Просто существовала. — Армия из семи тысяч голодных вампиров против свежевателей разума… как думаешь, кто кого? — спросила она, уже закрывая глаза. Он не ответил, но и уходить на этот раз не стал. Тав уснула под его тихим, ровным присутствием. И подумала перед сном: с ним, оказывается, можно договориться. Даже когда он прав. Даже когда она права. Она вспомнила чьи-то слова, сказанные когда-то давно, словно в другой жизни. «Наша связь… больше. Глубже… Важнее». Тогда эти слова показались волшебнице странными. Слишком пафосными для ученого. Теперь она начинала понимать.