Глава 29. Дорогой Ансур…

…Не счесть испытаний, они не под силу тому,

Кто бродит по свету от скуки и ради поживы.

Лишь самый достойный герой победит эту тьму,

И в город вернет Сердце Врат, и Врата будут живы!

Они вернулись в таверну молча, пытаясь переваривать то, что с ними случилось. Никто не знал, с чего начать. Гейл первым нарушил тишину, поймав на себе заинтересованные взгляды Шэдоухарт и Астариона уже у лестницы, когда снимал плащ. — Балдуран. Основатель города. Стал иллитидом. Между всеми повисла неловкая пауза. — Да, — подтвердила Тав. — Просто хотел убедиться, что не схожу с ума. Астарион, который уже сидел за столом, саркастически фыркнул. — И сколько же тогда ему лет? Только не говорите, что я должен впечатлиться, я сам проспал двести лет в подвале. — Больше четырехсот, — ответил Уилл. Несмотря на новое открытие о легенде, голос у него был безэмоционально-ровным. Карлах опустилась на скамью у стены. Аккуратно приставила топор рядом, растирая новые мозоли на ладонях. — Значит, он был с нами все это время, — сказала она. — С наутилоида, Рощи, Лунных Башень... — Он был в нашей голове, — поправил Гейл. — Что несколько хуже. Шэдоухарт, молчавшая у окна, наконец обернулась. — Погодите… Он основал город, потом стал иллитидом, десятилетиями служил старшему мозгу, убил своего друга дракона, основал «Рыцарей щита», снова служил мозгу и в итоге следил за всеми нами через личинки? — В целом да, — ответила Тав. — И это никого больше не беспокоит? — Меня беспокоит, — сказал Гейл. — Просто я пока не знаю, как именно. Уилл не участвовал в разговоре. Он стоял у окна, спиной к залу, и смотрел на улицу. Тав видела его отражение в стекле, закрытое, ничего не выражающее. Его отец Ульдер сидел у камина. Он пришел, видимо, раньше всех остальных, кружка в руках уже остыла. Когда они вошли, он поднял голову, посмотрел на каждого по очереди и ничего не спросил, ожидая новостей. Тав подошла, села напротив. — Вы знали? — спросила она. — Нет, — бывший эрцгерцог покачал головой. — Слышал легенды про Ансура. Читал хроники про Балдурана. Но то, что между ними случилось… Он замолчал. Потер переносицу. — Человек, который возвел городские чертоги, пожертвовал всем состоянием, чтобы построить стены и порт. Который дал городу имя... — Старший Рейвенгард горько усмехнулся. — …пал. Стал иллитидом. «Да», — сказал голос из пустоты. Все тут же замолчали. Холодное присутствие в сознании у Тав сгустилось. Фиолетовый контур появился у края стола. Это была не полная проекция иллитида, но достаточно видимая, чтобы на него обратили внимание. «Вы все знаете, что обязаны мне жизнью, — сказал Император. — И я не пал — я вознесся». Карлах фыркнула. — Ты хочешь, чтобы мы тебя поблагодарили? Прямо сейчас? «Я хочу, чтобы вы понимали, с кем имеете дело». — Теперь понимаем, — сухо ответил Астарион. — Спасибо за ясность, очень своевременно. Уилл наконец отвернулся от окна. Он долго смотрел на силуэт Императора. В его глазах не было ненависти или восхищения. Лишь желание того, что нужно было прояснить. — Четыреста лет, — сказал он наконец. — Или больше? Ты помнишь, каким был этот город с самого начала. Ты помнишь Балдурана, потому что ты и есть Балдуран. Почему ты молчал все это время? «Это не имело отношения к нашей задаче». — К задаче? Ты думаешь, я спрашиваю ради задачи? — Уилл шагнул ближе. — Балдуран, я… «Не называй меня так». Голос Императора стал резче. Уилл замер, не понимая, что сказал не так. — Я читал о тебе с детства, — сказал он уже осторожнее. — Отец рассказывал мне легенды. Я вырос на них. Я верил, что он был героем, который построил город, защищал его… И теперь я стою перед тобой, а ты говоришь, что это все не имело значения. Он помолчал. Его голос стал тише, но в нем появилась горечь. — Ты не обязан был мне рассказывать, это правда. Но я думал… — он запнулся. — Я думал, что после всего, что мы пережили, ты хотя бы скажешь. Что легенда, в которую я верил всю жизнь, окажется правдой. «Твои ожидания — это твои проблемы, — сказал Император ровно. — Легенда почти никогда не соответствует правде. На то она и легенда. Ты верил в красивую историю. В реальности я был просто человеком. И я стал тем, кем стал. Если тебе грустно, что правда оказалась не такой, как ты ее себе представлял — это не моя вина». Уилл смотрел на него. Молчал. Потом медленно кивнул, и в его глазах что-то погасло. — Да, — сказал он тихо. — Это не твоя вина, что я поверил в сказку... Император не ответил. Полупроекция исчезла, а его телепатическое присутствие на границе сознания стало плотнее, как будто он запер дверь изнутри. Ульдер поставил кружку на стол. Уилл смотрел в окно, не оборачиваясь. Его отражение в стекле было неподвижным, и Тав видела, как он сжал челюсть, как пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть дрогнули. — Я горжусь тобой, сын мой, — сказал Ульдер тихо. — Пускай раньше Ансур и был великим драконом, в его теперешнем виде он представлял опасность для города. Ты сделал то, что было необходимо. Уилл не ответил. Стоял молча, глядя в серое небо за окном. — Ты все равно герой простого люда, — продолжил старший Рейвенгард, глядя на сына. — Я надеялся, что ты займешь место в совете. Но ты сам решаешь свою судьбу. Уилл коротко кивнул, не отводя взгляда от окна. Легенда, в которую он верил с детства, сгорела, обратилась в прах. А на пепелище стоял иллитид с фиолетовыми глазами. — Император по-прежнему здесь, — произнесла Тав. — С нами, он тот, кто защищает наши мозги от Абсолют. Кем бы он ни стал, он все еще это делает. Никто не ответил сразу. Карлах коротко фыркнула. — Это не делает его менее странным кальмаром. — Нет, — согласилась Тав. — Не делает. Гейл закрыл книгу, которую даже не открывал, сжимая в руках все это время. — Просто человек, — сказал он тихо, почти себе, — как и мы. Уилл не обернулся. Он оттолкнулся от подоконника и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним тихо, оставив после себя пустоту. Тав не пошла за ним. Знала, этого было не нужно. Некоторые вещи нельзя утешить словами. Можно только дать время.

***

Тав поднялась на крышу таверны, когда день еще не начал клониться к закату. Солнце стояло высоко, но уже не жгло, мягкий свет разливался по городу, золотя верхушки крыш и отражаясь в стеклах окон. До вечера оставалась ещё пара часов, но воздух уже начал остывать, наполняясь прозрачной свежестью, предвестницей надвигающихся сумерек. Здесь, в старой беседке, увитой плющом, было тихо и спокойно. Внизу, за толщей камня, таверна еще гудела, приглушенные голоса, звон кружек, чей-то усталый смех. Она села на скамью, прислонилась спиной к холодной колонне. Пальцы сами потянулись к вискам, голова гудела после всего. После Ансура. После правды, которую Уилл до сих пор переваривал. — Знаешь, — сказала Тав в пустоту, — кажется, рядом с тобой я потеряла способность удивляться чему бы то ни было. Воздух перед ней дрогнул. Тень за ее спиной сгустилась в форму. Император появился, сев на скамью напротив, сложил руки на коленях. Его фиолетовые глаза казались почти черными. «Если ты о моей истории с Ансуром, — сказал он. — Это было давно». — Давно, — повторила Тав, прищурившись. — Как и все, что ты предпочел не рассказывать. Он не ответил. Она не стала ждать. — Я уже осознала, что прятать важную информацию у иллитидов в крови. Но ты мог бы предупредить, что под нами не просто кости, а… «Это не было важно для миссии. Устранение старшего мозга все еще является нашей приоритетной задачей. И я говорил: дракона больше не существует». Тав иронично усмехнулась. — Вот только ты забыл сказать, что в катакомбах нас встретит нежить. Император сделал паузу, слишком долгую для того, кто всегда знает, что сказать. «Я не знал, что кости восстанут. — Он опустил взгляд. — Должно быть, это из-за моего присутствия. Ансур всегда был упрямым». Его щупальца лежали неподвижно, в голосе не было оправданий, только глухая, выжженная горечь. Почти такая же, как когда он говорил о Белинн. Но глубже, старее и гораздо сильнее. В этот самый момент Тав вдруг поняла: он не просто потерял друга. Он убил друга. И носил скорбь в себе столько лет, что боль от нее стала частью его, как броня. — Ты полон сюрпризов, — сказала она тихо. — Ладно, я понимаю, почему ты умолчал о твоих отношениях с Ансуром, но если бы ты сразу признался, что ты Балдуран… Иллитид поднял голову. И когда заговорил, голос его стал жестче, как сталь, которую не согнуть. «Я был Балдураном. — Он почти выплюнул это слово. — Цереморфоз дал мне ясность. Сделал меня больше, лучше, чем я был. Я не жалею о том, кем стал». — Ты поэтому так взъелся на Уилла? Император отвел взгляд, смотря мимо волшебницы куда-то в сторону, где небо уже начинало сереть. Щупальца не двигались. Потом мир вдруг изменился всего лишь в одно моргание. Когда Тав открыла глаза, перед ней уже не было иллитида. На скамье сидел эльф. Такой же, как она видела на фресках. Острые черты лица, яркая красная мантия, подвязанная черным поясом, длинные волосы цвета пшеницы. Он смотрел на нее фиолетовыми глазами, теми же, что и всегда, но почему-то на этом лице они казались ей чужими. Тав не поняла сначала, что происходит. Еще секунду назад она сидела в беседке, глядя на эльфа с пшеничными волосами, а в следующий миг перед глазами вспыхнуло что-то чужое. Его память. Колония иллитидов. Тот самый холодный, пульсирующий живой плотью коридор, который она помнила по Лунным Башням. Свет факелов дрожал на стенах, покрытых слизью. В центре этого мрака стоял Император. Глаза горели аметистом, щупальца медленно шевелились, сканируя мельчайшие изменения в окружающем пространстве. Он смотрел в пустоту, и голос старшего мозга звучал в голове, тяжелым, неотступным гулом, приказывая. А потом что-то изменилось. В проходе появился Ансур. Бронзовая чешуя и золотая латная броня мерцала в тусклом свете факелов, красные вставки в нагруднике отливали багрянцем при каждом движении. Глаза смотрели устало, но в них теплилась надежда. Он протянул руку, и давление в голове ослабло. Мозг затих, отступил. Император сделал вдох, впервые без приказа, почувствовав пьянящую свободу. Тав почувствовала это кожей. Золотая броня Ансура, чеканный нагрудник, красный отблеск... Не то, что носила иллюзия Стража из снов. Но в ней угадывалось что-то родственное. Одни линии, одна стать. Один образ, повторенный в другой форме. — Он был твоим Хранителем, — сказала она тихо. — Твоим золотым паладином. Император молчал несколько секунд. Его голос, когда он заговорил, был глуше, чем обычно. «Это был Ансур... Ансур нашел меня в колонии. Он освободил меня от оков старшего мозга и вернул домой». Воспоминание о колонии сменилось другим. Ансур метался по комнате, заставленной книгами и свитками. Перебирал страницы, отбрасывал, хватал следующую. Его дыхание было тяжелым, а движения резкими, почти отчаянными. «Он хотел найти лекарство от моей болезни… от цереморфоза. Созывал стольких целителей, кого мог найти. Он почти отчаялся в своих бесконечных попытках…» Следующая картина была той же комнатой со свитками и книгами. Только теперь в углу стояла большая кровать. Император лежал там с закрытыми глазами, словно находясь во сне. Рядом стоял Ансур, крича на сутулую фигуру в темной жреческой мантии, которая качала головой, разводила руками, говорила что-то тихо, но настойчиво. Ансур слушал, не двигаясь, а потом его плечи опустились. «…Но за все это время Ансур не понял одного: мне не нужно было лекарство, так как я не был болен. Я пытался убедить его смириться с этим, что мне не нужно лекарство. Что я стал большим, чем когда-либо мог мечтать…» Комната погрузилась во мрак. В дверном проеме стояла высокая фигура драконорожденного. Латная перчатка сжала рукоять тяжелого меча. Еще миг, и Ансур медленно двинулся к кровати. «Он пришел ко мне, когда я спал с желанием убить меня, прервать мое существование. Я видел его слезы и чувствовал его боль. У меня не было выбора кроме как убить его, чтобы выжить самому». Вспышка, и видение оборвалось. Волшебница качнула головой, возвращаясь в реальность. — Ансур видел лишь то, что хотел видеть, — сказал эльф, и в его голосе зазвенела горечь. — Отказывался принимать реальность. И собственное бессилие. — И потому ты убил его, — тихо сказала Тав. Эльф опустил голову. Длинные волосы упали на лицо, скрывая глаза. Тав смотрела на него и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не жалость, Император не принял бы жалости. Это было что-то другое... Она знала, каково это… Убить друга, потому что друг не оставил выбора. Тарун смотрел на нее так же. Спокойно, устало. С просьбой, которую нельзя отклонить. Она протянула руку, касаясь его плеча. Там, где под тканью мантии иллюзии скрывалась настоящая броня. Император не отстранился. — Ты не один это носишь, — тихо сказала Тав. — Знаю, ты считаешь, что эмоции — это помеха, а рациональность помогает тебе выживать. Но та горечь, которая осталась… она не уходит, даже если ты называешь ее «неважным для миссии». Он не ответил. Но под ее ладонью его настоящее холодное плечо чуть расслабилось. Тонкая, едва заметная дрожь прошла по щупальцам. Тав убрала руку. Когда эльф поднял взгляд, иллюзия исчезла. На скамье снова сидел иллитид. Император молчал, глядя на нее, и в его неподвижности было что-то, что она не могла прочитать. Может быть, стыд... Может быть, согласие… Или же все сразу? Тав выдохнула. — Я не собираюсь предавать тебя, Император. И убивать тоже. Но если мы выживем во всем этом безумии… — она помолчала, подбирая слова, — …хотелось бы, чтобы ты доверял мне тоже. Он наклонился ближе. Щупальца осторожно шевельнулись, одно из них на мгновение коснулось ее руки. Тав почувствовала это кожей: холодное, почти невесомое прикосновение. Он убрал его, прежде чем она успела понять, было ли это намеренно. — Я доверил тебе свою жизнь, Тав, — сказал он. — И ты это знаешь. Она смотрела в его глаза. Фиолетовые, глубокие, такие же, как в тот первый раз, когда он явился к ней во сне в виде солнечного эльфа, сияющего и лживого. И такие же, как сейчас, когда он сидел перед ней настоящий, чужой, опасный. — Знаю, — тихо сказала она. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то крикнул — не разобрать. Сумерки сгущались, заливая беседку мягким синим светом. Они сидели рядом, не двигаясь, и Тав чувствовала, как он постепенно возвращается к себе, к тому ровному стабильному присутствию, которое она научилась читать лучше любых слов. «Уиллу нужно время, — сказал он негромко. — Правда, сказанная слишком рано, ранит сильнее, чем ложь, в которую верили годами». Тав не стала спорить. Она знала это и без него. Они сидели в тишине, глядя, как небо на востоке темнеет, как первые звезды появляются одна за другой. Тав не знала, сколько прошло времени. Минута? Десять? Император не двигался. Его телепатическое поле стало ровным, спокойным, почти теплым. Она поднялась. Постояла секунду, не оборачиваясь. Потом шагнула к люку. — Ты идешь? — спросила она, уже стоя на первой ступеньке. Он не ответил. Но когда она начала спускаться, пси-волны на границе сознания не исчезли. Она почувствовала, что Император не двинулся следом. Тав не стала оборачиваться. Если ему нужно было остаться, он останется. Она спустилась вниз, оставляя его на крыше одного, и только когда ее нога ступила на последнюю ступеньку, она почувствовала, как присутствие на границе сознания снова сместилось, теперь уже вниз, тихо следуя за ней.

***

Тав свернула к кладбищу, когда солнце уже клонилось к закату. Не потому, что ей нужно было туда, просто ноги принесли сами. После разговора на крыше она не могла сидеть в таверне. Голоса, кружки, споры… все это давило. А здесь, среди старых надгробий и пожухлой травы, было тихо. Кладбище встретило ее запахом сырой земли и увядших цветов, кто-то недавно приносил их на одну из свежих могил у входа. Дальше, вглубь, надгробия становились старше: имена стирались, даты крошились, плющ оплетал кресты так плотно, что от некоторых остались только силуэты под зеленым покровом. Тав вдруг поймала себя на странном чувстве, почти ностальгии. Когда-то она работала в домах мертвых, среди склепов и кадильниц, и тишина кладбищ была ей привычна, почти уютна. Мертвые не лгали и не предавали. Не торговались за города. Не задавали вопросов, на которые не было ответов. Та жизнь казалась сейчас чужой, будто принадлежала кому-то другому, кто носил ее лицо до того, как личинка, Абсолют и все, что случилось после, переписали ее заново. Она прошла мимо ряда безымянных холмиков, ни камня, ни таблички, только земля, уже поросшая травой. Подумала о Таруне на секунду, мельком, без определенной мысли. Потом отогнала ее. Еще не время. Она бродила между безымянных могил не глядя, перебирая в голове обрывки разговоров. Уилл, который смотрел в стену и не слушал, когда к нему обращались. Император, который сказал «я не жалею», но в его голосе была такая горечь, что она не поверила ни единому слову. Ансур, поднявшийся из праха, чтобы убить их всех. «Должно быть, это из-за моего присутствия», — вспомнила она слова иллитида. Тав остановилась у старого склепа, обросшего плющом, и посмотрела на выцветшую надпись, не разбирая слов. Буквы стерлись слишком давно, имя под ними забылось вместе с тем, кто его носил. — Ансур был упрямым, — прошептала она. — Как и ты. В это время дня кладбище было пустым. Ветер шевелил пожухлую траву, и редкие сухие стебли терлись друг о друга с едва слышным шелестом, похожим на шепот. Где-то вдалеке негромко каркнула ворона. Тавия почувствовала его за секунду до того, как увидела. Не привычный могильный холод, но тишину, которая стала плотнее. Воздух перестал двигаться. Ветер, только что шевеливший траву, замер. Боковым зрением волшебница увидела, как худощавая фигура слегка двинулась где-то справа, отделившись от склепа, будто до этого являясь его частью. Тав моргнула, разглядывая знакомого, но нежданного собеседника. С самого начала их путешествия ни она, ни остальные не знали об этой странной ветхой мумии почти ничего. Только то, что она называет себя простым словом — Иссохший. И что это определено нежить. Но не та, что поднимается по приказу некроманта, не лишенная воли, не механическая. Иссохший наблюдал, слушал и говорил с ними, когда считал нужным. А потом просто исчезал, когда разговор заканчивался. Тав не знала, кто он такой и что удерживает его в мире живых. Но каждый раз, когда Иссохший появлялся, она ждала, что на этот раз он скажет что-то, что сложит картину целиком. Однако он всякий раз говорил загадками, оставляя после себя больше вопросов, чем ответов. Его появления не проясняли целей или мотивов, они только добавляли слоев к тому, что она уже не понимала. После победы над Тормом Тав думала, что видела его в последний раз. Что он исполнил свою роль, сказал, что должен был сказать, и исчез. Ошиблась. Мумия терпеливо ждала, смотря на нее пустыми глазницами, или же сквозь нее… с этим существом никогда нельзя было уверенным наверняка. — Ты… — не без удивления выдохнула Тав. — Я, — ответил он. Голос был сухим, как шелест старого пергамента. — Ты выглядишь уставшей. — А ты выглядишь так, будто не спишь уже лет сто, — парировала Тав. — Но я спрошу иначе: как давно ты следишь за нами? Он не ответил. Просто стоял, и в его неподвижности было что-то древнее, терпеливое. Как будто время для такого, как он, уже не имело значения. Волшебница не была уверена, что хотела бы знать ответ. — Избранные Баала и Миркула мертвы, — сказал Иссохший наконец. — Остался последний. — Горташ, — кивнула Тав. — С его нетерийским камнем и Стальными стражами избавиться от него будет непросто. И он не дурак, чтобы лезть в драку без подготовки. — Ты сомневаешься. — Я просчитываю риски. — Тав посмотрела на него прямо. — И пытаюсь не дать погибнуть тем, кто идет за мной.  Иссохший чуть склонил голову. Жест был почти человеческим и оттого жутким. — А еще ты сомневаешься в драконе. Тавия промолчала. Ветер донес запах прелой листвы, где-то рядом начиналась осень, хотя здесь, среди камня, времена года будто и не наступали. — Ансур мертв, — сказала она наконец, медленно, словно проверяя слова на вес. — Его кости рассыпались у нас на глазах. Ничего не осталось. Иссохший медленно покачал головой. — Плоть его мертва, — сказал он, и в его сухом голосе проступило что-то похожее на усмешку. — Но разве с плотью вы сражались? Тав замерла. Она хотела возразить и не смогла. Потому что он был прав, они сражались не с костями… С молниями, с гневом, с чем-то древним и бесконечно усталым, что поднялось из праха, потому что не могло уйти. — Дух дракона до сих пор не упокоен, — продолжил Иссохший. — Плоть — лишь сосуд. Клятва — вот что держит его здесь. — Клятва? Какая именно? — Последняя, — ответил Иссохший. — Та, что Балдуран никогда не просил его дать. Дракон поклялся сам себе — защищать город, что бы ни случилось. Даже если того, ради кого он остался, больше нет. Волшебница замерла. Она слышала о таких клятвах раньше. В храмах и домах мертвых через ее руки проходили паладины и жрецы, дававшие обеты богам, природе или же людям, которых клялись защищать. Такие клятвы держали даже после смерти, дух не мог уйти, пока долг не был исполнен или отпущен тем, кому он предназначался. Но это было другое. Здесь не было того, кто мог бы отпустить. — Это ведь не просто клятва верности, — медленно сказала Тав. — Это клятва, которую он дал самому себе, когда уже не во что было верить. — Она выдержала паузу. — Значит, освободить его от нее может только он сам. Иссохший склонил голову, давая ей договорить. В ее разуме встало чужое воспоминание: искаженное болью лицо Ансура, в глубине желтых зрачков которого отражалась фигура разбуженного иллитида. — Но он не может, — сказала она уже тише, почти себе. — Потому что исполнить клятву —означало бы признать, что город стоит защиты даже без Балдурана. А значит, он мог бы уйти. Мог бы отпустить. — Она помолчала. — Но тогда ему пришлось бы принять, что Балдурана больше нет. Что все, за что он держался, осталось в прошлом. — Она подняла глаза на Иссохшего. — Проще держаться за вину, чем признать, что ничего не вернуть. — Ты понимаешь быстрее многих, — сказал Иссохший. Тав не ответила. Смотрела между надгробиями туда, куда падала последняя полоса закатного света. — Тогда что ему нужно? — спросила она наконец. — Не исполнение клятвы. Что ему нужно на самом деле? — Разрешение, — сказал Иссохший просто. — Не от Балдурана. От себя. — Он чуть склонил голову в ее сторону. — Кто-то должен ему об этом напомнить. Ветер стих. Тишина сгустилась, стала плотной, почти осязаемой, как будто сам воздух ждал, что она скажет что-то важное. Тав не успела ответить. Иссохший шагнул назад, и тень склепа поглотила его, не оставив даже шороха. Мумия просто исчезла, как будто ее здесь никогда и не было. Волшебница снова осталась одна среди надгробий, глядя на пустое место, где только что стоял он. Ветер снова шевельнул траву, где-то вдалеке каркнула ворона. Тав не отреагировала, она смотрела на серый камень, на тень, которая уже не хранила его силуэта. Потом тихо, почти без интонации, сказала себе: — Кто-то же должен… Она сделала шаг в сторону таверны. Потом остановилась. — Келемвор меня раздери… И развернулась обратно к воротам кладбища, к улице, что вела к Змеиной скале, а оттуда в уже знакомые катакомбы.

***

Камень под ногами был холодным, как вода на дне колодца. Тишина, сгустившаяся здесь, казалась слишком плотной, будто сами скалы слышали каждый ее шаг. Тав остановилась в центре полуразрушенного грота. Несколько часов назад они сражались с Ансуром, вернее, с тем, что от него осталось. Огромный скелет с гниющей плотью. Они нашли это место, прошли все испытания Балдурана, но обнаружили лишь восставшую нежить и покинули его, уверенные, что с некогда легендарным драконом покончено. Волшебница внимательно огляделась. Картина почти не изменилась, только улеглась пыль да остыл воздух, все еще пахнущий озоном и горелым камнем. Останки Ансура были разбросаны по всему залу. Позвонки валялись у стен, раздавленные собственной тяжестью. Ребра торчали из каменной крошки, как сломанные копья после давно отгремевшей битвы. Свод над головой носил свежие шрамы, трещины от молний, еще дымящиеся по краям. Череп дракона лежал на боку, в полусотне шагов от того места, где когда-то была его грудь, повернутый так, будто в последний момент пытался посмотреть на убийцу. Пустые глазницы смотрели в потолок. Тав медленно обвела взглядом зал. Разбитые сталактиты, расколотый алтарь у выхода, груды камня, перемешанные с костями, белыми от старости и черными от свежей гари. За время своей работы в домах мертвых и склепах Тав хорошо научилась читать остаточную магию, то слабое эхо, что задерживается там, где недавно была сильная воля. Она закрыла глаза, вслушиваясь, ожидая почувствовать лишь пустоту от лежащих останков. Однако пустоты не было. Что-то оставалось. Слабое, едва уловимое, как уголек, тлеющий под толстым слоем пепла. Как дыхание, которое не хочет замирать. Ансур все еще был здесь. Но не в костях, в самом камне, в воздухе, в той тяжелой, внимательной плотной тишине, которая давила на уши. — Я знаю, что ты здесь, — сказала Тавия. Сначала ничего не произошло. Потом слабое потрескивание вспышкой промелькнуло в воздухе, как если бы пространство разрывалось тончайшими нитями. Вдоль расколотых костей пробежал свет сотнями искр. Тонкие, голубые, они скользили по трещинам в позвонках, по обломкам ребер, нигде надолго не задерживаясь, перетекая подобно воде по неровной поверхности. Однако кости не двигались. Не было ни скрежета, как в первый раз, ни попытки подняться. Только этот свет, и гул, который слышался откуда-то из глубины камня, будто дракон теперь говорил отовсюду сразу. — Ты вернулась. Голос больше не звучал из черепа, он давил изнутри, как будто говорил сам грот, сама порода под ногами. Свет в обломках вспыхивал ярче в такт словам и тускнел между ними. — Чтобы умереть? Тав не вздрогнула. — Нет. Чтобы поговорить. Свет дрогнул сильнее, прошел по разбросанным костям яркой вспышкой, будто судорогой. — Говорить не о чем, — прогремел голос. — Я слышал твои слова. Слова той, кто служит ему. Волшебница не отвела взгляда, хотя смотреть, по сути, было не на что. Просто в темноту, туда, откуда исходил голос сильнее всего. — Я служу городу, — сказала она. — И пришла говорить о городе. О клятве, которую ты дал себе. И которую до сих пор не исполнил. Грохот прокатился по залу. Молнии ударили в стены, выбивая каменную крошку. — Не смей говорить мне о клятвах, смертная! Тав подняла взгляд прямо в пустые глазницы. — Тогда перестань прятаться от нее. Еще одна вспышка света, на этот раз она была настолько яркой, что камень покрылся паутиной трещин. Сильный, непонятно взявшийся откуда, порыв ветра ударил полу-эльфийку в лицо. Тав пошатнулась, но устояла. — Я не прячусь ни от чего! — голос дракона сотряс зал. Тав шагнула вперед. — Ты прячешься от правды, Фэсси. Яркая молния вдруг ударила в пол рядом с ней. Камень расплавился, оставляя черную, дымящуюся воронку. — Не называй меня так! — Почему? Потому что это правда? Гул стал низким, звериным. Кости задрожали сильнее, некоторые оторвались от пола, паря в воздухе, окруженные голубыми разрядами. — Я — Ансур. Тот, чей рык сотрясает землю! Я — Сердце Врат! — Был, — спокойно сказала Тав. — Сейчас ты просто дух, который боится выйти из своей норы. Зал содрогнулся. Молнии ударяли уже без остановки, выжигая круги на камне, лишь по какой-то счастливой случайности не задевая саму волшебницу. — Балдуран предал меня! Я верил ему. А он… он выбрал это. Выбрал оставаться чудовищем. Тав не отступила. — Он выбрал выжить, — сказала она. — И защитить город, который вы оба обещали беречь. Не твоими методами и не так, как ты хотел, но он не предавал тебя. — Он должен был остаться собой! — Он остался. Просто не в том теле, которое ты хотел в нем видеть. На миг в гроте воцарилась тишина. Молнии погасли. Голос Ансура стал глухим, почти человеческим: — Я потерял его. Навсегда. Тавия не успела ему ответить, как воздух сжался. Давление стало невыносимым. Драконья сила грубо ворвалась в ее сознание, выдергивая воспоминания. Память... Кровь…. Смерть… Чужая, но такая знакомая. Тарун. Волшебница пошатнулась, прижимая ладонь к виску. Перед глазами мелькнуло лицо драконорожденного, спокойное, усталое, с ужасной просьбой, которую она не могла отклонить. — Ты знаешь, что значит терять, — прогремел голос, наконец-то выпуская ее сознание. — Ты должна меня понять. Тав стиснула зубы, выпрямляясь и отводя руку от виска. — Я понимаю. Поэтому и вернулась сюда. — Она подняла голову, глядя прямо в пустые глазницы. — Но ты не герой. И не великий дракон. Она сделала короткую паузу. — Ты жалкий червяк, который спрятался под камнями и предпочел забыть о собственном обещании! Молнии вспыхнули резко, яростно, выжигая новые трещины в потолке. Гул прокатился по залу так, что мелкая каменная крошка посыпалась с потолка дождем. На миг волшебнице показалось, что зал не выдержит, что ярость Ансура обрушит свод прямо на них обоих. Потом, так же резко, все стихло. Молнии сразу погасли. Последующая пустая тишина стала страшнее грохота. — Осторожнее, смертная, — голос звучал тихо, но в нем чувствовалась такая сила, что камень под ногами полу-эльфийки пошел мелкими трещинами. — Или что? — спросила Тав ядовито. — Убьешь меня? Тогда останешься здесь еще на тысячу лет. И будешь гнить в этих камнях и в собственной ненависти. — Она сделала еще шаг, обращаясь в пространство, — Балдуран умер, но его цели — нет. Город, который он строил, люди, которых он защищал… все это осталось. — Его место занял свежеватель разума, — глухо ответил дракон. — Его тело изменилось. Но город все еще стоит благодаря тому, кем он был. Ты не обязан защищать иллитида. Но ты обязан защищать Врата Балдура. Молнии вспыхнули слабее, как будто дракон внимательно слушал. Кости перестали дрожать, опустились на пол, замерли. — Я не стану служить ему. — Я и не прошу служить ему. — Тав глубоко вдохнула, успокаиваясь. — Я прошу исполнить то, что ты обещал сам себе, когда понял, что не сможешь спасти друга. Молнии вспыхнули резко. — Ты ничего не знаешь о том, что я обещал. — Знаю достаточно, — сказала Тав. — Ты не цепляешься за клятву. Ты цепляешься за вину. Тебе проще верить, что ты все еще что-то должен Балдурану, чем признать, что он умер, а ты остался и можешь либо гнить здесь в ненависти к себе, либо сделать то, ради чего остался. Гул стих. Впервые за все время. — Скоро на город нападет старший мозг, — глухо произнесла волшебница. Молнии вспыхнули резко, заметались по костям, как испуганные змеи. — Древний… мерзость из глубин. — Да. — Она выдержала паузу. — Когда придет этот час — выступи на нашей стороне. Защити город. Исполни клятву. Воцарившаяся тишина стала почти физической. Тав чувствовала, как воздух давит на плечи, как камень под ногами холодит даже через подошвы сапог. — Ты смеешь говорить от имени Врат Балдура? — Нет. — Ее голос стал тише. — Я говорю от имени тех, кто будет там умирать. Где-то глубоко в камне прокатился низкий гул. Но уже не яростный, а будто тяжелый. Что-то древнее, долго сдерживаемое. — Я не буду спасать иллитида. — Возможно, он погибнет, — спокойно сказала Тав. — Возможно, вы никогда больше не увидитесь… Она набрала в грудь больше воздуха. — Но город — это больше, чем он. Разве твой друг хотел бы, чтобы ты гнил здесь, пока его дом горит? Молнии погасли почти полностью. Осталось лишь слабое свечение в трещинах костей. Голос Ансура стал еще тише. — Он любил этот город. Тав кивнула. — Тогда помоги нам. Свет в обломках костей замер, перестав пульсировать, как будто сама речь остановилась где-то на полпути. Волшебница ждала. Секунды растягивались, и в этой растянутости чувствовалось, как что-то взвешиваемое перекладывается с одной чаши на другую. Где-то в глубине грота гулко капала вода, каждая капля которой казалась отдельным ударом в этой тишине. Тав не дышала, стараясь даже не моргать и сжимая в памяти все, что только что сказала, не зная, прозвучало ли это достаточно для существа, которое носило в себе десятилетия ярости и боль одной-единственной ночи, как будто это было вчера. Свет в трещинах дрогнул. Как будто что-то внутри камня сдвинулось, нехотя, тяжело, как сдвигается то, что давно срослось на одном месте. — Если я сделаю это… — голос прозвучал тише, чем раньше. Устало. — Клятва будет исполнена. — Да. — И я смогу уйти. — Да. Вспышки исчезли. Свет в обломках костей изменился, разлился медленно, ровной волной от одного обломка к другому, пока весь грот не залило тусклым голубоватым сиянием. Где-то наверху, в трещине свода, тихо посыпалась мелкая каменная крошка. — Я не герой, — глухо сказал Ансур наконец. — Но слово я держу. — Я знаю, — ответила Тав, уже тише. — Поэтому я здесь не для того, чтобы судить тебя за это. Я здесь, чтобы сказать: клятва, которую ты дал, все еще что-то значит. Даже сейчас... Особенно сейчас. Свет в трещинах не двигался. В трещинах все еще слышался редкий и гулкий звук воды. Тав ждала, не зная, услышал ли он ее или просто держит паузу перед тем, чтобы снова взорваться молниями. Потом что-то изменилось в воздухе. Едва заметно, как меняется давление перед грозой. — Ради памяти Балдурана… — голос Ансура стал тише, почти неразличимым на фоне капающей воды. — Я приду. Ближайший камень перед волшебницей вдруг треснул и раскололся. Из него медленно поднялся небольшой фрагмент кости, помещающийся в ладонь. Гладкий, светящийся изнутри едва заметным голубым электрическим светом. Похожий на изогнутый коготь или часть ребра. Он опустился к ее ногам. — Когда придет время… призови меня этим. Тав осторожно подняла кость. Она была теплой, как будто внутри билось само сердце бури. — Ты уверен, что это сработает? — Я исполню обещание. Но не стану следовать за иллитидом. — Мне это и не нужно. — Она сжала кость крепче. — Мне нужен защитник города. Слабая изогнутая вспышка, мельком пробежавшая по черепу, показалась ей почти усмешкой. — Тогда мы понимаем друг друга, смертная. Свет начал угасать. Давление в воздухе спадало, медленно, как отступающая вода. Тав уже почти повернулась к выходу, но потом остановилась. Что-то заставило ее обернуться. Может быть, то, как быстро гас свет. Может быть, ощущение, что разговор закончился слишком быстро для того, что между ними сейчас произошло. — Ансур, — позвала она. Свечение замерло на полпути. — Спасибо. Тишина длилась долго. Словно дракону больше было нечего сказать. Однако едва Тав подумала, что Ансур не ответит, голос вернулся, тише, чем раньше, едва различимый среди звука капающей воды: — Сохрани его… если сможешь. Свет в обломках почти погас, остался только в одном маленьком осколке у ее ног, мерцающий слабо, неровно, как угасающее дыхание. — Он все еще мой друг.

***

Тав пробиралась в свою комнату, когда луна уже стояла высоко. Таверна спала, ни голосов, ни шагов, ни скрипа половиц под чужими ногами. Только ветер за окнами и её собственное хриплое дыхание. Слишком громкое в этой тишине. Она не зажигала ни свечу, ни магический огонек, лишь прошла на ощупь, знакомая с каждой половицей, с каждым поворотом коридора. Тело гудело после тяжелого дня. Первая встреча с Ансуром, затем вторая. Волшебница выдохнула, пытаясь не вспоминать, как она стояла под молниями и не отступала, хотя каждая клетка ее тела кричала: «беги». Теперь, когда цель была достигнута, страх, боль в теле и усталость вернулись и навалились с такой силой, что ноги подкашивались. Она добралась до бадьи с водой (Карлах, наверное, приготовила, пока ее не было). Вода уже остыла, но Тав все равно разделась и забралась внутрь, не думая. Прислонилась спиной к деревянному краю и закрыла глаза. Боль никуда не ушла, но слегка притупилась. Она не помнила, сколько просидела так. Десять минут? Полчаса? Потом выбралась, вытерлась насухо, набросила рубашку. Волосы сушила долго, руки дрожали, не слушались, и она несколько раз роняла гребень, прежде чем смогла хоть как-то привести себя в порядок. Кровать показалась самым далеким местом на свете. Тав почти упала на нее, не разбирая, где подушка, где край. Она рухнула, чувствуя, как матрас принимает ее вес, как одеяло холодит разгоряченную кожу. Усталость навалилась сразу, тяжелая, почти приятная. Она уже почти провалилась в сон, когда холодное присутствие на границе сознания вдруг стало плотнее. Не привычным, ровным фоном, а так, как будто он хотел что-то сказать, но не решался. Тав не открыла глаз. Ждала. Пауза затянулась. Его псионика колебалась на грани ее сознания, касалась, отступала, снова касалась. Как будто он проверял, спит ли она. Или собирался с мыслями. — Обычно ты более смелый, — пробормотала она в пустоту. Телепатический фон дрогнул, едва заметно, как будто он не ожидал, что она заговорит первой. «Думаешь, это разумно?» — Понятия не имею, о чем ты. «Ансур не придет». Тавия открыла глаза. Потолок над ней был темным, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях. Император стоял у края кровати в полный рост, и что-то подсказало волшебнице: на этот раз это не было проекцией. Фиолетовые глаза иллитида в полумраке казались почти черными. — Он дал обещание, — сказала Тав, повернув голову. — Не думаю, что хочет провести под Змеиной скалой еще несколько столетий. «Драконья гордость может перевесить любое обещание, — возразил Император. — Он упрям. Был таким при жизни. Стал еще хуже в посмертии». — Так-то ты и сам не подарок, — парировала Тав. Он не ответил на ее укол, даже щупальца оставались неподвижными. Тав наклонила голову, разглядывая его, не получая ожидаемой реакции. Но вместо нее она вдруг разглядела другое. Безэмоциональное на первый взгляд лицо все же выдавало то, что он так старательно прятал, если знать, куда смотреть. Пси-волны в помещении слегка исказились по краям, как рябь на воде от упавшего листа. Она видела это раньше. Знала, что это значит. Моменты, когда он пытался казаться спокойным, но внутри него что-то дрожало, его контроль давал микротрещины. Тав научилась замечать их за месяцы их близости. Она уже не могла бы их не заметить. — Ты боишься за меня, — сказала она. Фиолетовые глаза едва заметно сузились, единственный ответ, который он себе позволил. «Он мог убить тебя». — Но не убил. «Потому что тебе повезло. При жизни ему не раз приходилось сражаться с теми, кто сильнее. И он всегда выходил победителем». Тав медленно села, подтянув под себя босые ноги. Одеяло сползло с плеч, она не заметила. Усталость никуда не делась, но сейчас было важнее другое. — Он никогда не был убийцей, — тихо произнесла она. «Ты не знаешь наверняка». — Знаю. — Волшебница посмотрела ему в глаза. — Ты сам мне его показал. Я видела, кем он был. Не убийцей. Воином, который дал слово и не смог его сдержать. Как и ты. Император не ответил. Окружающее его телепатическое пространство чуть сжалось, будто он сказал себе «хватит» и все равно не смог заставить себя уйти. Тав не стала ждать, пока он найдет еще логичных аргументов, чтобы снова переубедить ее. — Я была там. Я стояла перед ним. Я знаю, чем рисковала, лучше, чем ты можешь себе представить. «И все же сделала это». — Потому что больше было некому. Пауза. Достаточно долгая, чтобы Тав различила в ней не упрек, а что-то более сложное. — Важно то, что я жива, — повторила она тише, уже не споря, просто констатируя. — Остальное мы разберем. «Не только это, — сказал он. Голос стал глуше. — Важно, что ты решилась. Что ты пошла туда одна, зная цену, и не отступила. Результат — лишь следствие». Тав посмотрела на него, не сразу поняв, что он имел в виду, но, когда спустя несколько секунд осознала, это ее удивило больше, чем сами слова. Император смотрел на нее так, будто видел не только эту ночь. Не только Ансура. — Ты сейчас не обо мне говоришь, — сказала она тихо. — Не только обо мне. Он не отвел взгляда. «Я говорю о том, что знаю, каково это… идти до конца, когда никто не просит. Зная, что можешь не вернуться. — Он сделал паузу. — Я делал это раньше. И я смотрю на тебя и вижу себя». Тав молчала. «Я не жалею о том, кем стал, — добавил Император тихо. — Я жалею о том, кого потерял по пути». Она вглядывалась в его лицо. Глаза непроницаемые, руки неподвижны, даже щупальца замерли, не выдавая более состояния иллитида. Но Тавия чувствовала, что там, под этим холодным спокойствием, лежит что-то тяжелое. Ансур... Белинн… Всё, что он не смог удержать... Тав придвинулась ближе. — Ты не потеряешь меня. Император не ответил. Но и взгляда не отводил. И тогда она поняла, не до конца, но достаточно. — Мне плевать, кем ты был, — Тав качнула головой. — Балдураном, эльфом, основателем города. Это было триста лет назад, и это был другой человек. — Она выдержала паузу. — Мне важно то, кто ты сейчас. Что ты выбираешь сейчас. Каждый раз, когда мог уйти и не уходил. Мгновения между ними все еще простиралась долгая тишина. А потом Тав почувствовала это через псионическую нить раньше, чем он успел что-то сказать. Что-то сдвинулось в его присутствии. Она узнала смятение, тщательно убранное, почти незаметное. И под ним что-то еще, чему она не стала давать название вслух. Он бы все равно не согласился с любым словом, которое она выбрала бы. Тав не стала это озвучивать, лишь зевнула, опускаясь обратно на подушку, натянув одеяло до плеч. — Иди уже. Мне нужно спать. Он не ушел сразу, стоя у края кровати неподвижным силуэтом на фоне лунного света из щелей в ставнях. Щупальца чуть шевельнулись и снова замерли. «Твоя жизнь важна», — сказал он наконец. Тихо, будто впервые произносил это без оговорок. Она не открыла глаз. — И твоя тоже. Холодный отпечаток его разума никуда не делся, оставаясь ровным и тихим, почти теплым, как будто после храма Баала и всего, что между ними случилось, он наконец позволил себе просто быть рядом, не объясняя зачем. — Спокойной ночи, Император. Ответа не было. Но когда сон забрал ее, он все еще оставался там, на границе снов.