Глава 30. Украсть у дьявола

Тав проснулась раньше остальных. Несколько долгих минут она лежала не двигаясь, глядя в потолок, и слушала как за окном просыпается город: далекие голоса, скрип тележных колес, чьи-то шаги по мостовой. Обычное утро… Как будто ничего не изменилось, и это не она вчера едва не умерла от давно павшего древнего дракона. Небольшая белая кость лежала на подоконнике, волшебница вытащила ее перед сном, сама не зная зачем. Тав протянула ладонь, разглядывая кость уже более пристально. Сейчас она почти не светилась и больше напоминала кусок гладкого и почему-то теплого камня. «Он все еще мой друг». Тав думала об этом с тех пор, как закрыла глаза. Ансур ждал под скалой десятилетиями не из-за собственного долга перед городом, а потому что не мог отпустить и признать самому себе, что самого близкого ему человека уже давно не существует. И когда она попросила его помочь, он согласился не ради Врат, а ради памяти того, кого любил. Трагедия была в том, что Тав понимала это лучше, чем хотела бы. Мысль об Императоре скользнула в разум. Теперь волшебница знала, кем иллитид был задолго до собственного цереморфоза. Балдуран строил этот город, смотрел на него с высоты драконьих крыльев, путешествовал в те места, что многие знали лишь из легенд, а потом все изменилось. Исчезло, как и все, что было ему дорого, так и он сам. Это не отменяло личинок в их головах и того, что он скрывал информацию от них всех. Но Тав все чаще стала ловить себя на мысли, что что-то в ее взгляде на него… изменилось. Она сама заметила не сразу, а когда осознала, не стала заострять на этом чувстве внимания. Лишь отложила в сторону… до поры. Мысли снова вернулись к насущной проблеме. По сравнению с Императором Горташ был проще и понятнее: нетерийский камень, армия Абсолют, Стальная стража… и город под его началом. Предложение, которое она все еще не могла принять, потому что знала, когда рука Избранного Бейна сожмется в кулак, разжать его никому больше будет не по силам. Горташ возьмет то, что ему причитается, так или иначе. И сдача Врат тирану станет еще одной вещью которую она сделает, потому что не будет другого выхода. Снизу послышались шаги, кто-то из отряда уже спустился в общий зал. Тав встала с кровати, все еще не зная, какое решение она примет, когда выбора не останется.

***

Джахейра положила сверток на стол без предисловий. — Бумаги Стелмины. Арфисты достали из ее личного архива после смерти. Я не знала, что с ними делать, теперь знаю. Тав развязала шнурок. Внутри было несколько листов, исписанных мелким, аккуратным почерком. Герцогиня писала как человек, привыкший документировать каждую деталь: даты, цифры, короткие пометки на полях. Первый раздел был про землетрясения. Стелмина фиксировала их с точностью, которой Тав не ожидала от политика. Частота, сила, направление. Она отмечала, что толчки идут не с поверхности, а снизу из-под старых кварталов и катакомб. Первая пометка на полях была короткой: «что-то движется». Вторая, сделанная позже другими чернилами: «или растет». Тав перевернула страницу. Второй раздел был другим. Более старые записи, некоторые переписаны из других источников, герцогиня явно собирала материал намеренно. Империя Нетерил. Город Зенит, впоследствии переименованный в слишком звучное название: «Арк-Карсус»… Нетерийская корона… Тав читала медленно, чувствуя, как где-то в груди начинает собираться тень беспокойства. Нетерийская магия преобразования. Магия, которая меняет природу существ, делает их чем-то большим, чем-то другим. Карсус думал, что стал богом, что привело к падению Золотых городов. Северные земли помнят это падение до сих пор. Тав не раз слышала, как на территории современного Анауроха все еще случаются выбросы сырой энергии и дикой магии. Безумие Карсуса дожило даже до сегодняшних дней. Она снова опустила голову к записям. Стелмина не писала собственных выводов, только вопросы, четко всплывающие на полях.  «Если корона могла изменить человека, что она сделает с аберрацией? С чем-то, что уже не подчиняется законам природы?» — читала Тав. Третий раздел был самым коротким. Несколько строк, написанных торопливо, почерк уже был хуже обычного. «Горташ знал. Знал про старший мозг под городом и молчал». Белинн писала, что пыталась выяснить масштаб угрозы, но данных не хватало. Последняя строка обрывалась на середине предложения. Тав смотрела на разложенные листы. Герцогиня держала город: огромный, сложный, вечно неспокойный. Управляла им каждый день, даже когда собственное тело перестало слушаться, параллельно собирая любые крупицы информации о надвигающейся катастрофе. И все это время, в промежутках между делами города, между лекарями и процедурами и бесконечной усталостью, она складывала картину. По кускам, по обрывкам донесений, слухов, странных совпадений, на которые никто не обратил внимания. Она увидела то, до чего не додумался никто. — Гейл, — негромко позвала она. Волшебник поднял голову от своего свитка. — Посмотри-ка на это. Гейл читал отчеты еще более медленно и вдумчиво, чем она. Тав смотрела, как лицо волшебника менялось по мере чтения. Сначала внимательное и сосредоточенное. Потом напряженное. Потом то выражение, которое она научилась узнавать: когда Декариос понимал что-то раньше, чем был готов высказать это вслух. Он положил листы на стол. — Карсус, — сказал он. — Она нашла связь с Карсусом задолго до того, как все началось. — Объясни. Гейл встал, прошелся мимо полу-эльфийки, он всегда думал лучше в движении. — Карсус был сильнейшим магом Нетерила. Возможно, величайшим арканистом из когда-либо живших. Он создал заклинание, которое должно было сделать его богом и перехватить силу Мистрил напрямую. — Он сделал паузу. — Не получилось. Магия плетения сломалась. Города упали. Тысячи… десятки тысяч погибли, а древние бесценные знания Империи были утрачены навсегда. — Я знаю историю. — А еще ты знаешь, что сфера, живущая в моей груди… — Гейл посмотрел на нее, — …это осколок нетерийской силы. Если он взорвется, он уничтожит не просто меня. Он уничтожит Врата Балдура и часть побережья Мечей. Может быть, больше. История повторится, пусть и не в том масштабе, что была тысячелетия назад. Тав смотрела на него. — Это не новость, — сказала она осторожно. — Я надеюсь, ты не собираешься претворять в жизнь план Мистры и взрывать себя. — Врать не буду, я все еще рассчитываю, что мы придумаем другой план, но давай не забегать вперед. — Он снова взял бумаги, указывая на раздел про нетерийскую магию преобразования. — Смотри вот сюда, Стелмина писала о том, что корона Карсуса не просто давала силу. Она меняла природу того, кто ее использовал. Необратимо. — Волшебник сделал паузу. — Тав, мы уже видели корону на, кхм… «голове» старшего мозга. Как думаешь, как долго он ее носит? Она почувствовала, как что-то холодное проходит по позвоночнику. — Считаешь, именно корона объясняет землетрясения, а не то, что мозг перестает подчиняться приказам? — Я уверен в этом. — Гейл снова начал ходить. — Обычный старший мозг не меняется и не перемещается. Он мощный, опасный, но он стабилен, оставаясь в безопастности в солевых растворах и полностью завися от колонии. Но то, что описывает Стелмина: нарастающая активность последние несколько месяцев, изменение характера толчков, что-то, что «растет» — это не поведение иллитидского мозга. Это поведение чего-то, что становится большим, чем было. — Он остановился. — Если корона действует настолько долгое время, то мы не знаем, с чем именно столкнемся… Я не хочу предполагать или строить теории на основе домыслов, но, возможно, даже три камня могут оказаться недостаточными. Тав молчала. — Насколько недостаточными? Выражение лица волшебника изменилось. Меж бровей залегла глубокая складка. Он явно думал над ответом. —  Камни — это ключи к короне, — сказал он наконец. — Они могут разорвать связь между ней и мозгом. Теоретически… если мы доберемся достаточно близко и если мозг не перехватит контроль раньше. Если корона не проросла в него настолько глубоко, что они уже стали единым целым. Он посмотрел на нее. — Корона питает мозг, мозг питает корону. Это замкнутый круг, Тав. Два источника силы, которые усиливают друг друга. Три камня могут разорвать эту связь. А могут и не разорвать. Потому что никто и никогда не проверял, что будет, если подобный артефакт окажется на таком существе. Это нигде не задокументировано и не изучено. Мы первые после Карсуса, кто провернет подобное. Если сможем, конечно… На миг между ними повисла неудобная тишина. Тав бросила взгляд на бумаги Стелмины, на торопливые строки, обрывающиеся на середине. Герцогиня успела понять, но не успела сказать. — Возможно, нам понадобится кто-то, — сказала она медленно. — Кто обладает псионической мощью, достаточной, чтобы противостоять этому напрямую, когда… нет, если что-то пойдет не так… Она не назвала имя, лишь позволила недоговоренной, несформированной мысли повиснуть в воздухе. Но Гейл понял ее, волшебница видела это по тому, как он чуть опустил взгляд. — Да, — сказал он. — Именно такого уровня. Тавия вернулась к записям, перечитала их снова. Потом отложила листы и поднялась из-за стола. Гейл говорил что-то еще, но полу-эльфийка больше не слышала. Мысли уже тянули ее в другую сторону. Она подошла к окну. Улицы Нижнего города жили своей обычной жизнью, теперь она чувствовала это иначе. Не просто видела картинку и слышала звуки, но и то, что стояло за ними: тревогу торговки, раскладывающей рыбу, хотя земля дрожала все чаще; упрямство мальчишки с кружкой для подаяний, не желающего покидать прибыльное место, но рискующего остаться под завалами при следующем землетрясении. Пахло печным дымом, рыбой и выпечкой, городские запахи не исчезали, значит, горожане еще топили печи, торговали едой. Где-то стучал молоток, люди чинили ставень, сорванный прошлым толчком. Город держался за свои привычки из последних сил, сохраняя картину нормальности. Как и она сама. Тав дотронулась до висков. Астральная личинка внутри нее больше не спала, она двигалась, медленно, лениво, словно пульсировала в такт далекому ритму, который Тав пока не слышала, но который уже отдавался у нее в висках. Иногда волшебнице казалось, что она почти чувствует его: нечто огромное и далекое, давление чужой воли. Не такое как у Императора. Тот ощущался ближе, собраннее, как опасный, но знакомый клинок, который всегда при ней. А это было похоже на подземное озеро. Огромное, неподвижное, бездонное. Она смотрела в него и не видела ничего, кроме собственного отражения. И оно тихо смотрело в ответ, отчего у нее немели виски. Однако стоило волшебнице сосредоточиться, это чувство исчезало. «Если корона действительно способна изменить его... если он станет чем-то большим, чем просто старший мозг...» Тавия не хотела заканчивать эту мрачную мысль. Предложение Горташа снова всплыло в голове. Союз… Камень... Контроль. Она отодвинула его в сторону. Помимо всего этого нужно было что-то еще. Что-то, что сможет противостоять мозгу не на уровне магии, а на уровне псионики. Орфей. Она не произнесла имя вслух. «Его сила — это единственное, что может сдержать мозг, если корона действительно его изменит. Но освобождать его пока нельзя. Нет… Сначала молот. Просто чтобы он у нас был. Как последний вариант, подстраховка... Император на такое никогда не согласится». Тав глубоко вдохнула, пытаясь решить нерешаемую дилемму. В каждой версии этой дилеммы, которую она прокручивала в голове, Император отвечал одинаково — категорическим отказом. «Орфей — не вариант». «Орфей — угроза». Дальше этих слов он не шел. И чем чаще она слышала этот ответ, пусть даже в собственных мыслях, тем яснее понимала: Императора не переубедить. Значит, его нужно просчитать. Так же, как он просчитывал ее. Обыграть иллитида в его же игре — все равно что выиграть на ланцетной доске у того, кто видит на десять ходов вперед. Но фигуры на поле ходят по правилам, а правила она знала. Он сам их показал. Тав медленно выдохнула и сосредоточилась на личинке. Та отозвалась сразу, легким движением, почти лаской, словно ждала, когда хозяйка наконец-то обратит на нее внимание. Стена? Точно нет. Телепатическую стену иллитид почувствует мгновенно и начнет задавать вопросы. Нужно что-то тоньше. Лабиринт? Лучше, но тоже рискованно. Император десятилетиями находил выходы из чужих лабиринтов, она не обманет его надолго. Игла в стоге сена? Слишком шумно. Постоянный мысленный шум измотает ее раньше, чем они вообще доберутся до молота. Спрятать мысль в личинке? Заманчиво. Но волшебница до сих пор не понимала до конца, как работает этот паразит. Доверить личинке свою главную тайну было все равно что отдать ключ от собственного дома незнакомцу. Оставалось что-то другое. Что-то, чему она сама научилась за последние месяцы, не от врагов. От него. Дать правду. Не всю, но достаточно, чтобы выглядело честно и чтобы спрятать главное за слоями второстепенного. Как гномья шкатулка-загадка, где каждый замок открывает не содержимое, а следующий замок. Тав усмехнулась про себя, осторожно открывая личинке разум. Сначала она показала страх. Настоящий, острый, неприкрытый: страх, что камней не хватит, что мозг вырвется из-под контроля раньше, чем они успеют, что весь город ляжет под ударом армии Абсолют, а она не сможет ничего сделать. Она не прятала этот страх, наоборот, позволила ему заполнить все, лечь на поверхность, стать единственным, что видно. Император видел страх, и это было первой правдой. Под ним второй слой — сомнение. Горташ и его предложение. Три нетерийских камня. Хватит ли их? Сомнение было второй правдой. Но внутри этого слоя третий, еще глубже: холодное, ясное осознание, что камней будет недостаточно. Под осознанием Тав построила четвертый слой: идея. Еще не план, только направление. Что-то, что сможет противостоять мозгу на равных. Запасное оружие, которого у них пока нет. И в самой глубине за последним замком пятый слой лег ядром. Решение. Слово, которое она пока не готова была произнести даже про себя. «Молот». Личинка помогла. Шкатулка закрылась, слой за слоем. Император видел ее страх, тревогу, сомнения насчет Горташа. Все это было достаточной правдой, чтобы он не стал искать дальше. А если бы и стал, шкатулка откроется не сразу. У нее было время. Тав медленно выдохнула и вдруг поймала себя на ироничной и неуютной мысли. Она сделала ровно то, что он делал с ней. Он учил ее осторожности. Он учил ее не доверять. И сам не заметил, как урок был усвоен. «Я учусь медленно, но я учусь», — подумала она и не смогла бы сказать, прозвучало это с гордостью или с горечью. Пожалуй, и то и другое. Тав наконец отошла от окна. На все про все ушло не больше пары минут. Пять слоев, пять замков, а волшебница ощущала, будто внутри себя она выстроила целую крепость. Гейл все еще сидел за столом, глядя на нее с тем выражением, которое означало, что он ждал, пока она вернется из своих мыслей, не подозревая о том, что она только что сделала. — Ты что-то решила? — спросил он с надеждой. — Пока нет, — ответила Тав. — Но я знаю, с чего начать.

***

Она нашла Лаэзель на тренировочной площадке за таверной. Гитьянки крушила манекены с такой яростью, что щепки разлетались во все стороны. Волшебница наблюдала за ней, думая о том, как долго откладывала этот разговор. Слишком долго. Лаэзель была предана Орфею с той же неистовостью, с какой раньше служила Влаакит, и именно это беспокоило Тав. Не сама преданность, а та скорость, с которой одна вера сменилась другой. Как будто Лаэзель не могла оставаться без знамени, за которое биться. Как будто ей нужно было кому-то служить, не важно кому, лишь бы служить. Тав не была уверена, что Орфей заслуживает такой преданности. Но Лаэзель заслуживала того, чтобы ее не обманывали. Поэтому Тав пришла. — Нам нужно поговорить, — сказала она. Лаэзель опустила меч. — О чем? — Об Орфее. Воительница замерла. Ее кошачьи глаза сузились сильнее, ища явный подвох. — Ты готова? После того, как отказала Воссу в прошлый раз? — Я была не готова тогда. Теперь готова. Лаэзель смотрела на нее долго, изучающе. Потом кивнула. — Идем. Верховный кит'рак ждал их в заброшенном складе в портовом районе. За его спиной стояли двое воинов в полном облачении, неподвижные как статуи. Сам Восс был без шлема, и Тав в который раз отметила это лицо: высокие скулы, прямой взгляд, шрамы, которые он явно не считал нужным прятать. Гитьянки не умели притворяться. — Ис’стик, — сказал он, увидев волшебницу. — Ты изменила решение. Последняя фраза была явно не вопросом. — Я хочу получить молот, — ответила Тав. — Ты говорил, что Рафаил отказывается отдавать его тебе. — Отказывается. — Голос Восса был ровным, но под ровностью что-то натягивалось. — Как бы я ни унижался и ни просил. Дьявол все еще играет с нами. Он сказал, что отдаст молот только тебе лично. После того как ты примешь его условия. «Но мелькнула лапа как вспышка, не оставив от нее и следа», — вспомнила Тав. Рафаил читал ей эти стихи с таким удовольствием, будто сам сочинил. Кот и мышка. Он, конечно, всегда считал себя котом. Вслух она сказала другое: — Я знаю его условия. Корона Карсуса. Он хочет нетерийскую корону в обмен на молот. Восс не удивился. Только прищурился. — И ты не согласна. — Нет. — Тав покачала головой. — Рафаил не остановится на Преисподних. Рано или поздно он захочет весь Фаэрун. Корона в его руках — это новая катастрофа. Может быть, даже хуже мозга. — Это неважно, — прорычал Восс жестко. — Чего бы дьявол ни хотел, это его дело. Наше дело — освободить Орфея. Без него гиты обречены. Влаакит пожирает наш народ изнутри, и, пока принц в цепях, мы все в цепях. Каждый день — это день, когда погибает еще один воин, еще один соратник. Я теряю людей, ис’стик. Бессмертная королева убивает за саму мысль об Орфее. И с каждым днем нас становится меньше. Рядом с Тав Лаэзель переступила с ноги на ногу. Восс заметил это, его взгляд переместился на гитьянки, и что-то в нем изменилось, стало острее. — Лаэзель, тела’кма гир, — сказал он, и в том, как он произнес ее новый титул, было что-то похожее на упрек. — Ты знаешь это и все еще даже не попыталась переубедить свою союзницу по моим личным просьбам. — Я знаю, — ответила Лаэзель. Под ее ровным голосом волшебница отчетливо слышала напряжение. И вдруг Тавия осознала: Лаэзель действительно ни разу не давила. Ни после храма Баала, когда Тав едва стояла на ногах. Ни после, когда навалилось все остальное: Горташ, Стелмина, землетрясения, бессонные ночи и личинка, ворочающаяся под кожей. Гитьянки ждала, не из-за того, что забыла об Орфее или была согласна с отсрочкой. А потому что видела: еще немного, и Тав сломается. Лаэзель не умела быть нежной. Не умела утешать. Но она умела другое: встать рядом и дать нужное количество времени. Для той, кто всю жизнь провела среди приказов и подчинения, это, наверное, было самым трудным. И самым щедрым, что она могла дать. Тав ничего не сказала вслух, но встретилась с гитьянки взглядом и мысленно прошептала одними губами в сознании:  «Спасибо». Лаэзель не ответила. Но что-то в ее лице на секунду дрогнуло, едва заметно, и Тав поняла, что ее услышали. А верховный кит’рак, казалось, терял терпение. — Тогда ты осознаешь, что каждый день твоего промедления — это день, который мы не можем вернуть. — Я понимаю, — повторила Лаэзель. — Именно поэтому я здесь. — Ты здесь, — жестко и бескомпромиссно отрезал Восс, — потому что идешь за ис’стиком. Я ожидал от тебя большего, Лаэзель из Кли’ира. Гитьянки выпрямилась. Тав почувствовала, как та напряглась, не от обиды, от чего-то более сложного. — Кит'рак получит принца, — сказала Лаэзель. — Мое решение — каким путем это произойдет. — Твое решение, — Восс саркастично фыркнул. — Хорошо. Тогда пусть будет твоим. Он перевел взгляд на полуэльфийку. — Рафаил не отдаст молот добровольно. Если ты не принимаешь его условия, придется красть. Это значит, проникнуть в его владения, найти молот и выйти живыми. В Аверно. — Он сделал короткую паузу. — Я не буду говорить тебе, что это невозможно. Но скажу, что никто, кого я знал, не возвращался оттуда с тем, за чем шел, не заплатив цену, которую не планировал. — Значит, мы будем первыми, — ответила Тав. Восс смотрел на нее секунду. И впервые за все время их знакомства в углу его рта мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Если у вас получится, — сказал он, — Орфей должен быть освобожден сразу после. Это мое условие как верховного кит'рака. Не просьба. Тавия ответила не сразу. Если бы Император их сейчас слышал, то не пережил бы этого разговора. Однако в одном иллитид был прав с самого начала. Сила Орфея все еще была нужна им. Без него они беззащитны. И освободить принца немедленно, не зная, что тот сделает в следующую секунду… Нет. Она не настолько доверяла ему, особенно после того, как сам принц одним случайным пробуждением едва не отправил ее на тот свет. — Орфей будет освобожден, когда мы победим мозг, — твердо ответила Тав. — Не раньше. Восс промолчал, изучающе смотря на ее лицо. — Ты понимаешь, что требуешь от меня доверия, которое ничем не обеспечено. — Да, — сказала Тав. — Так же, как и я собираюсь идти в Ад на основании только твоих слов. — Она выдержала паузу. — Но если уж ты ставишь условия, выслушай и мое. Второе. Когда армия Абсолют ударит по городу, а она ударит, твои кит'раки будут сражаться на нашей стороне. Не ради меня. Ради будущего, в котором у гитьянки есть шанс. Фигура верховного кит’рака замерла в ожидании и напряжении. Восс молчал. Желваки на скулах напряглись, взгляд уперся в Тав, как острие клинка. Воины за его спиной оставались неподвижными, но сама их неподвижность теперь казалась не спокойствием, а готовностью. Будто они тоже ждали, каким будет решение, и не знали, придется ли им обнажить клинки или признать союз. — Лаэзель, — сказал Восс наконец, не отводя взгляда от Тав. — Ты ручаешься за нее? Лаэзель помолчала секунду, ровно столько, чтобы это было заметно. Волшебница знала: воительница не колеблется. Она взвешивает. И если она скажет «да», обратной дороги не бу... — Да. Восс кивнул. — Других союзников у меня нет. — Он шагнул назад. — Я принимаю оба твоих условия. Надеюсь, ты понимаешь цену слов, которые только что произнесла. — Понимаю, — ответила Тав. Восс уже уходил. У выхода остановился, не оборачиваясь. — Ис’стик, — сказал он. — В Аверно не доверяй ничему, что выглядит как выход. Дьяволы строят ловушки из надежды. Он вышел. Воины последовали за ним. На складе стало тихо. — Он прав, — сказала Лаэзель. Негромко, почти себе. — Про надежду. Тав посмотрела на нее. Гитьянки не смотрела в ответ, ее взгляд был направлен туда, куда ушел Восс. — Лаэзель. Та наконец обернулась. — Ты поручилась за меня, — сказала Тав. — Не за победу и не за Орфея. За меня. Воительница резко пожала плечами, как будто сам вопрос был лишним. — Цк’ва, я не позволю тебе умереть в Аду по своей же глупости. А теперь идем, нас ждет самая важная миссия в моей жизни. Тав почти улыбнулась.

***

Хелсик оказалась смуглой женщиной-дварфом с длинными черными волосами и цепкими глазами. Ее заведение в Нижнем городе под звучным названием «Дьявольская доля» было не то магазином, не то музеем, не то мавзолеем. Вдоль стен тянулись полки, забитые удивительными и жуткими диковинками: мумифицированные руки, банки с заспиртованными глазами, огромные черепа неизвестных существ. В темных коробах, запертых на ржавые замки, покоились обожженные гримуары, некоторые еще источали слабый запах серы, словно их вытащили из огня совсем недавно. Воздух был густым от пыли и чего-то сладковатого, как в комнате тяжелобольного. — Ингредиенты для портала в Дом Надежды? — переспросила она, услышав просьбу Тав. — Дорого. Очень дорого. — У нас есть золото, — сказала Тав. — О, от вас мне нужно вовсе не золото, — на лице дварфийки медленно расплылась многообещающая улыбка, будто она заранее знала, что ей не откажут. — Мне нужна услуга. В личной коллекции Рафаила хранятся Перчатки силы. Когда-то давно дьявол выменял их у меня, а теперь я хочу их обратно. Если выберетесь из Ада живыми, принесите их, и будем в расчете. Тавия прищурилась. — А если не принесем? Хелсик рассмеялась, низко, гортанно, искренне. — Тогда я узнаю. Поверь, милочка, я всегда узнаю. И поверь еще кое-чему: тебе не понравится, как я это сделаю. Тав сжала кулаки. Времени не было, но другого выхода тоже. Когда волшебница согласилась на условие, Хелсик достала из ящика пожелтевший лист пергамента и протянула ей. — Здесь все, что нужно. Ингредиенты и ритуальный нож найдешь в самой дальней комнате. Читай внимательно: порядок, последовательность, слова. Если ошибешься, портал откроется не туда. Или не откроется вообще. Или откроется, но закроется раньше, чем ты успеешь моргнуть. — Она усмехнулась. — Дальше сама. Я в ритуалах не участвую, слишком дорого для здоровья. Тав развернула пергамент. Почерк был мелкий, но разборчивый. Она пробежала глазами по строкам, запоминая последовательность, потом кивнула отряду. — Я справлюсь. Идем. Через четверть часа все было готово. Тав начертила пентаграмму, разложив ингредиенты на каменном полу в дальнем зале именно так, как требовал ритуал: череп лицом на восток, монеты по кругу, благовония в центре. Она опустилась на колено, проверила последний раз схему и произнесла слова, сухие, резкие, незнакомые. Воздух в помещении дрогнул. Запахло серой. Где-то снизу послышался явно довольный громкий голос Хелсик. — Портал откроется на два часа, не больше. Если не вернетесь... ну, Аверно примет вас с распростертыми объятьями. Тав поднялась с колена и повернулась к отряду. Уилл, Лаэзель, Карлах… только они. Больше никого она не взяла бы в Аверно. Если они не вернутся, в таверне останутся те, кто сможет закончить дело. Дойти. Она не имела права забрать всех. — Я хочу, чтобы вы понимали, на что идете, — сказала она. — Это не просто опасность. Это Ад. Если что-то пойдет не так, мы не вернемся. Вообще. Уилл пожал плечами почти беззаботно, но в глазах горел знакомый огонек. — Убивать дьяволов и бесов — моя работа. Я в деле. Карлах усмехнулась, перекидывая топор с плеча на плечо. — В Аверно мой двигатель немного остынет. А мне это сейчас нужно, поверь. — Она постучала костяшками по груди, где глухо гудело пламя. — К тому же я там бывала. Хоть какая-то польза от прошлого. Лаэзель выпрямилась, гордо вздернув подбородок. — Я иду, потому что так велит долг. Перед Орфеем. Перед собой. — Она сделала паузу. — И перед тобой, Тав. Волшебница посмотрела на каждого по очереди и кивнула. — Спасибо. Тогда приготовьтесь. Она уже готова была открыть портал до конца, как вдруг почувствовала знакомый холод. Император. Его присутствие возникло на границе сознания резко, без предупреждения. Все-таки заметил. Еще бы такое не увидеть… Трое из отряда стоят перед пентаграммой, в их головах Аверно, молот, готовность к прыжку. Этого хватило. И где-то глубоко, под страхом и напряжением, Тав ощутила крошечный, острый укол гордости: шкатулка выдержала. Он не видел, к чему она готовилась. Только то, что волшебница уже стояла на пороге. «Тав. — Голос Императора в ее сознании был резким, обеспокоенным. — Что ты делаешь?» «То, что должна», — ответила она мысленно. «Это портал в Аверно. Зачем?» Волшебница сделала паузу. — За молотом, — сказала она вслух. Тишина на границе сознания стала такой плотной, что у Тав зазвенело в ушах. «Ты собираешься украсть его у Рафаила», — пророкотал иллитид. — Да. «В его собственных владениях». — Да. «Это не план. Это самоубийство, Тав». — Голос Императора стал ниже, тяжелее. Он больше не задавал вопросов. — Может быть. «У нас есть другие варианты». — Какие? — Она не дала ему ответить. — Ты сам говорил, что мы не сможем освободить Орфея. Ты повторял это снова и снова. Я не спрашивала твоего разрешения. Я просто нашла путь и иду по нему. Он замолчал. И в этом молчании Тав услышала все, что он не сказал. — Вот именно, — тихо добавила она. — Поэтому я здесь. «Ты погибнешь. Или станешь его собственностью, а это хуже смерти». — Значит, постараюсь, чтобы этого не случилось. «Я не смогу тебя там защитить». — Низкие тихие вибрации иллитида отдавались где-то в груди. Тав слышала от него разное: приказы, предупреждения, расчеты. Но не это. Не «я не смогу». Полуэльфийка повернулась к отряду. Лаэзель уже стояла у круга максимально готовая и собранная, с ладонью на эфесе меча. Уилл проверял рапиру с привычной тщательностью, но Тав видела, как пальцы двигались чуть медленнее обычного. Он знал, что такое Аверно, и все равно стоял здесь. Карлах поймала ее взгляд и коротко кивнула, ободряюще улыбнувшись. — Мы все знаем, на что идем, — сказала Лаэзель резко. — Хватит болтать с г'хайком, время уходит. — Я должна попробовать, — сказала Тав вслух, уже для всех и для него одновременно. — Если мозг действительно завершит трансформацию, трех камней не хватит. Орфей может нам понадобиться. А для этого нам необходимо заполучить молот. «Мы найдем другой способ», — сказал Император, но в его голосе впервые не было уверенности. — Нет, не найдем. И ты это знаешь не хуже меня. Иллитид замолчал. Она чувствовала его холодную ярость, сжатую, как пружина перед броском. И под ней, глубже, была злость от того, что не может ее остановить. «Ты не вернешься», — тихо произнес он наконец, и в этой фразе она услышала тщательно спрятанный страх. — Вернусь. — Она помолчала. — Меня не будет всего два часа. Она сама почти поверила в это. «Я настоятельно рекомендую тебе передумать». Тав едва не усмехнулась. Почти те же слова. Он говорил это, когда она пробиралась в Верхний город без его согласия. Говорил, когда она пошла за Ансуром, не зная, что ее ожидает под Змеиной скалой. Может быть, это и было их общим языком? Он предупреждал, потому что боялся. Она не слушалась, потому что должна была. «Тавия». Она замерла. Он почти никогда не называл ее полным именем. Только в самые исключительные моменты, когда привычный контроль давал трещину и сквозь нее проступало что-то не свойственное обычному иллитиду. Она закрыла глаза на секунду. — Прости, — сказала Тав тихо, только для него. — Но я должна. Когда она открыла глаза, в них стояла решимость. — Пора, — сказала она вслух, взмахнула ножом. Портал вспыхнул пятиконечной звездой и остался зиять на полу, открывая багровую пустоту. Тав шагнула первой. За ней Лаэзель, Уилл и Карлах. Где-то там, позади, осталась «Дьявольская доля», Хелсик, скрестившая руки на груди, и город, который все еще жил. А здесь, впереди — Аверно и обратный двухчасовой отсчет.

***

Император стоял на краю астрального утеса, глядя в пустоту. Тав прошла сквозь портал, спустившись в Ад. Псионическая связь с ней истончилась настолько, что стала почти неощутимой. Он мог только знать: она жива. Этого должно было хватать. Не хватало. В прошлый раз, когда ее похитили баалиты, он позволил себе действовать импульсивно, метался по городу, сканировал сознания, псионика срывалась, щупальца жили своей жизнью. Тогда он списал это на тактическую необходимость. Сейчас этой необходимости не было. Остались лишь тишина и пустота, и Император стоял, заставляя себя не двигаться. Он подавил все физическое тело, кроме одной детали: щупальца. Одно из них, то самое, которым он коснулся ее лица в одной из встреч в призме, мелко подрагивало. Он прижал его к груди, заставил замереть. Через минуту оно снова задрожало. Иллитид сделал вид, что не заметил. Она ушла в Аверно. За молотом, который был им совершенно не нужен. Последующая мысль была ясной и совершенно иррациональной. «Она скрыла это от меня». Острое раздражение вспыхнуло в разуме. Как он мог упустить подобное? Он, проживший десятилетия, переигравший старший мозг, державший под контролем большой город, не заметил, как простая полуэльфийка построила ментальную ловушку прямо у него под носом. Иллитид заставил себя вернуться к началу. Когда именно Тав это сделала? После разговора с Гейлом? Раньше? Он восстановил хронологию: бумаги Белинн, пауза у окна, ее странная сосредоточенность. Она была слишком спокойна. Выслушала Гейла и ничего не ответила. Он должен был заметить. Молчание Тав всегда означало, что решение уже принято. Выводы напрашивались сами. «Я недооценил ее способность к стратегическому мышлению». Последующая пауза заставила Императора уточнить. «Я недооценил ее». Он начал перебирать последние часы. Все это время сознание Тав было открыто, иллитид чувствовал неподдельный страх, честное сомнение, настоящую тревогу. Эти чувства стали привычными и нормальными. И именно поэтому он не копнул глубже. Она дала ему достаточно правды, чтобы он успокоился. «Она дала мне достаточно правды. Достаточно…» Император замер, зацепившись за последнее слово, как за маяк. «Достаточно» дозированно. Он пользовался этим приемом много раз. Дать союзнику ровно столько информации, чтобы он чувствовал себя осведомленным и не задавал лишних вопросов. Он сам вкладывал это в голову Тав в течении нескольких месяцев, и теперь она повторила его технику, использовав против него же. Медленно, с холодной методичностью, иллитид потянулся к ее сознания, к тем тонким остаткам, что слепком остались на границе восприятия. И начал разбирать слои. Страх, сомнение. Все было настоящим. А внутри всего этого, он почувствовал это только теперь, когда знал, что искать: осознание. Еще глубже была идея. Сырая, неоформленная, только направление. А под ней, в самой сердцевине — решение. Уже зрелое и принятое. Пять слоев. Мысль вспыхнула и погасла, быстрая, как укол. Когда-то он сам возводил чертоги. Отвага. Планирование. Справедливость. Прозорливость. Его испытывали других. Ее испытывал он. И не заметил. Последний замок поддался. Ментальная шкатулка открылась. Все пять слоев разомкнулись разом: страх, сомнение, осознание, идея, решение. Она выстроила эту конструкцию прямо в сознании, использовав псионическую силу личинки. Щупальца дрогнули. И тут же на него обрушилось слово. «Молот». Ее голос. Короткий, точный удар по сознанию Императора был даже не мыслью, а эхом, запертым в глубине и ждавшим, пока он доберется до ядра. Фиолетовые щупальца сжались у груди плотнее. Первой пришла злость. Чистая, очищающая вспышка ярости на предательство. Он дал ей защиту, знание, саму жизнь, а она спрятала мысли от него, как от врага. А потом иллитид подумал о том, с кем она говорила. Он не слышал этого разговора, но знал: Тав не стала бы красть молот у Рафаила без информации. Единственным источником был Восс. Если она стояла перед порталом в Аверно с Лаэзель, значит, верховный кит'рак уже дал согласие. Тав договаривалась с тем, кто веками охотился на таких, как он. Без него. Против его воли и предупреждений. И ни разу не упомянула его имени, как будто его уже не было в уравнении. Восс, должно быть, был доволен. Император представил себе это лицо со шрамами и уверенностью в правоте, и щупальца сжались так, что одно из них хрустнуло. «Я запомню это, кит'рак». Злость схлынула так же быстро, как появилась. Слишком простая эмоция. Слишком примитивная. Он вернулся к привычным просчетам. Вероятность успеха, вероятность ее возвращения, вероятность того, что Рафаил ее не заметит... Цифры выходили неутешительные. Он пересчитал. Потом еще раз. Потом поймал себя на том, что подгоняет цифры под желаемый результат, и остановился. Это было нерационально. Он никогда не подгонял цифры. За своими расчетами он не сразу заметил, как следом пришло удивление. Тав переиграла его на его же поле. Он учил ее выживать, и она научилась. Он учил ее скрывать слабости, она скрыла от него целый план. Ученица обошла учителя. Он проверял каждую мысль, присутствовал в ее разуме постоянно, а она все равно оказалась на шаг впереди. Этого не должно было случиться. Но случилось. Где-то глубоко, под слоями анализа, расчета и недовольства, шевельнулась болезненная гордость, смешанная с разочарованием от того, что такой потенциал пропадает зазря. Полуэльфийка не хотела признаваться самой себе, но Император видел, она уже мыслила почти как он. Если бы Тав полностью прошла цереморфоз, то стала бы исключительным иллитидом. Но она уперто продолжала оставаться человеком. А он… почти привык к этому. Император не замечал раньше, сколько места она занимала. Не физически, но ментально. Ее мысли, страх, упрямство стали привычным, почти приятным для него фоном: теплым, живым, пульсирующим. Ее псионическая энергия больше не была для него угрозой или ресурсом. Это было похоже на свет в помещении, который замечаешь, только когда он гаснет. Теперь фона и света не было. Осталась лишь гулкая, как пустой зал, тишина. И иллитид впервые за долгое время почувствовал, каково это… снова быть одному. Ему не понравилось. Орфей шевельнулся в цепях. Император машинально проверил барьер на прочность. Держится. Следующая мысль пришла в его разум сама: принц гитов ждет свою свободу уже тысячи лет. А он, Император, не может подождать два часа. Это раздражающее сравнение ему тоже не понравилось. Он совершенно не похож на Орфея! Иллитид заставил себя вернуться к холодному анализу. Еще раз. По порядку. «Я не могу последовать за ней, моя связь с призмой ограничена, без нее я потеряю контроль над Орфеем. Если Тав не вернется…» Он просчитал варианты. Один за другим. Отряд не распадется сразу, Гейл слишком умен, Шэдоухарт слишком упряма, Джахейра слишком опытна. Они продолжат, но без Тав все станет медленнее, хаотичнее, глупее. Они будут спорить там, где Тав принимала решение. Будут колебаться в местах, где она действовала. Они дойдут… возможно. Но не так далеко и не так быстро. А если же нет… Среди сотни ответвлений реальности он вдруг увидел одну из них. «Единственным рациональным решением будет вернуться под контроль старшего мозга. Приспособиться. Выжить даже ценой свободы». Иллитид замер. Эта мысль была чужой. Он — Император, вырвавшийся из рабства, боровшийся за свободу десятилетиями, рассматривал вариант снова стать марионеткой. Не по своему желанию, а потому что альтернатив почти не оставалось. «Если Орфей освободится, то уничтожит меня. Мои ресурсы, стратегия, контроль над призмой — все будет потеряно. Он не станет союзником. Он гитьянки, который убьет любого иллитида, включая саму Тав и весь отряд. Но она не видит этого. Или не хочет видеть». Он сжал щупальца. «Личинка влияет на ее рациональность. Подавляет инстинкт самосохранения. Это было не ее решением». Так было проще. Объяснить ее поступок чужеродной силой, а не ее собственным выбором. Но Император знал, что это не правда. И если… «Когда Тав вернется…» — заставил он поправить себя самого. На мгновение в иллитидском сознании вспыхнула уже другая мысль, более темная, эгоистичная, почти рефлекторная. Запереть ее. Убежище «Рыцарей щита» подходило идеально: скрытое, защищенное, с потайными ходами, известными только ему. Она больше не подвергала бы себя глупым, иррациональным рискам, она была бы в безопасности… и в большей ярости, чем когда он хотел стереть ее воспоминания. Она бы не простила, ни завтра, ни через год, ни через столетие. Он уже ошибался однажды. Лицо Белинн снова вспыхнуло в разуме. Император взял ее под контроль, чтобы защитить, и не рассчитал. Инсульт. Разум герцогини, такой острый, такой проницательный, рассыпался у него в руках. Он жалел об этом до сих пор, не только из-за потери бесценного союзника, а потому что сломал то, что не собирался ломать. И Тав, с ее чистой яростью на любое покушение на свободу, никогда бы не простила ему такого. Он знал это и отбросил мысль прежде, чем она успела пустить корни. Он не повторит предыдущую ошибку, но это не отменяло его недовольства. «Ты приняла решение и скрыла его от меня сама. Это одновременно безумие и нечто, чего я не могу не уважать…» Он не знал, как закончить эту мысль. И впервые не стал заставлять себя. «Наши ресурсы достаточны. Кулаки, отродья, Арфисты, маги Рамазита, Дозор. Ты уговорила даже Ансура. Этого хватит против мозга. Орфей не нужен. Ты ошибаешься, раз считаешь иначе». И все же эта уверенность не приносила ему облегчения. Даже если Тав ошибалась, она рисковала собой. Ради них всех. Ради него. «Это глупость, Тав. Несусветная, иррациональная, бессмысленная глупость. Идти в Аверно за молотом, который может не существовать. Рисковать жизнью ради существа, которое ненавидит все, чем я стал». Но как бы он ни возмущался, астральное пространство все еще отвечало ему абсолютной тишиной. «Если ты меня слышишь...» Император оборвал связь прежде, чем мысль оформилась. Глупо. Тав слишком далеко. И даже если бы услышала, что бы он сказал? «Будь осторожна»? «Возвращайся»? Все это было нерационально. Но неотправленная мысль осталась висеть на границе сознания. Он не стал ее стирать. «Она ушла...» Он закрыл глаза. «…а я остался ждать». Астрал молчал. Император все еще стоял на краю утеса, холодный, неподвижный, и где-то глубоко, под слоями расчетов и рациональности, пульсировало то, чему он давно не мог дать подходящего названия. Что-то, что не укладывалось в его систему координат. «Возвращайся, Тав».

***

Жар Аверно давил на грудь сильнее, чем она ожидала. Не только физически, а где-то внутри, в том месте, которое она тщательно держала запертым последние несколько часов. Она лгала ему. Не словами, молчанием, которое было хуже любой лжи, потому что он доверял ее молчанию так же, как доверял бы правде. «Он сейчас там, остался на границе сознания. Один». Неприятная и цепкая мысль вернулась снова. Она представила его: неподвижного, ждущего. Подсчитывающего вероятность ее возвращения с точностью до десятых. И ненавидящего каждую секунду этого подсчета. — Хватит, — рявкнула Лаэзель, заметив, как Тавия замедлила шаг. — Соберись. — Я в порядке. — Ты не в порядке. Ты думаешь о нем. Волшебница не ответила. — Какое тебе дело до чувств г’хайка? — фыркнула Лаэзель, перепрыгивая через трещину в раскаленной земле. — Он жил десятилетиями в одиночестве, переживет еще пару часов. Сосредоточься на том, что перед нами, иначе никто из нас не выйдет отсюда. Тав знала, что Лаэзель права. Знала, что сейчас не время для вины. И все равно вина никуда не делась, лишь отошла на задний план, чтобы полуэльфийка больше не отвлекалась. «Я вернусь», — подумала она, зная, что он не услышит, и от этого было не легче, а тяжелее.

***

Два часа почти истекли. Император уже перестал считать минуты, в этом не было смысла. Оставалось только ждать, пока последняя секунда обрубит надежду, или... Он почувствовал ее за мгновение до того, как она вошла. Связь, истончившаяся почти до исчезновения, вдруг слабо вспыхнула. Неровно, но узнаваемо. Он резко выпрямился, развернулся к точке входа. Щупальца рефлекторно дернулись. Иллитид подавил движение за долю секунды, но осадок остался: он ждал. Он боялся. Часы, проведенные в этой неподвижности, теперь требовали выхода, и он не знал, во что они выльются, в облегчение или в новый виток той же бури? «Она здесь. Жива». Эта мысль пришла первой, раньше любого расчета и стратегии. Чистая, без примесей рациональности. И тут же за этим последовала вторая мысль, уже более холодная:  «Достала ли она молот?» Император почти не хотел знать ответа. Если нет, значит весь этот риск и ее пытка ожиданием были напрасными, и он мог бы справедливо злиться на ее глупость без необходимости разбираться с последствиями. Если да, придется иметь дело с тем, что Тав принесла из Ада, и с тем, что это значит и для Орфея, и для них самих. Он понял, что предпочитает не знать еще несколько невыносимо долгих секунд, и эта мысль разозлила его сильнее всего остального. Иллитид не привык избегать информации. Он всегда хотел знать, это было основой его существования, способом контролировать хаос. А теперь он стоял на краю утеса, оттягивая момент, как будто незнание могло защитить его от чего-то. «Уязвимость», — подумал он. И не смог заставить себя в это поверить до конца. Воздух наэлектризовался, собирая вокруг себя потоки магии, открывая яркий портал, и Тав вошла. Она была в порядке. Уставшая, грязная, измазанная в какой-то копоти или саже, но живая. За ее спиной, на грани восприятия, по другую сторону портала он зафиксировал остальных: Лаэзель, Уилл, Карлах. Пропахшие серным смрадом Аверно, но тоже целые. Они все вернулись. Император не позволил себе выдохнуть. Не позволил себе расслабить щупальца, которые напряглись за время ее отсутствия так, что теперь их сводило от желания дотянуться до нее. Сжать, удержать лишь для того, чтобы убедиться, что она здесь, живая, стоит перед ним и никуда не исчезнет. Он прижал их к груди, заставив почти замереть. Они почти послушались. Лишь одно из них дрогнуло в ее сторону и застыло на полпути, словно он сам не знал, чего сейчас хочет больше: прикоснуться или оттолкнуть. Цепкий взгляд упал вниз.  Руки Тав были пусты. Ни молота, ни малейшего намека на магическую тяжесть, которую такой артефакт должен был источать. «Значит, не достала». Облегчение пришло первым, горячее, постыдное, мгновенное. И тут же утонуло в чем-то более сложном. Разочарование, которое он бы не назвал прямо, потому что разочарование подразумевало бы, что часть его хотела, чтобы Тав преуспела, и уже просчитывала, как использовать молот в их пользу, несмотря на то, что иллитид все еще проклинал саму идею подобного исхода. В этот бесконечно долгий миг Император поймал себя на мысли, что не знает, что именно чувствует. И это испугало больше всего остального. «Тав», — сказал он. Голос в ее сознании прозвучал ровно, холодно, без намека на ту бурю, что бушевала внутри все это время. — Император, — ответила она. Между ними повисла напряженная тишина. Он смотрел на нее, сканируя состояние — рефлекс, который не требовал усилий и ставший привычным: пульс учащен, но в норме, магический резерв истощен, но не критично, следы ожогов на руке заживут. Темные линии на висках стали шире, личинка росла. Он не сказал ничего из того, что думал за все это время. «Не так я понимаю доверие, Тав, — произнес он, и холод в его голосе мог заморозить воду. Гнев вдруг пришел легко, даже легче, чем что-либо еще. Гнев был понятен. Гнев не требовал признания в том, что последние два часа Император стоял здесь, перебирая сценарии ее смерти один за другим, не в силах остановиться. — Ты скрыла от меня свой план. Использовала личинку, чтобы изолировать мысли. И ушла в Аверно, даже не поставив меня в известность». Она усмехнулась. Устало, но с вызовом. — Ну, до твоих манипуляций мне еще далековато. Но спасибо за комплимент. «Это был не комплимент!» Что-то в ее тоне, легкость, почти беспечность после того, через что она прошла, задело его сильнее, чем сама ложь. Как будто для Тав это было не предательством доверия, а просто очередным решением, принятым и забытым. «Она не понимает, — подумал он. — Или понимает, и ей все равно». Император не знал, какой вариант хуже. «Верхний город был риском. Ансур был риском. Алтарь в храме Баала — за гранью риска. Но это… — Он осекся. Она ждала. — Это самая безнадежная из всех твоих глупостей! Идти к дьяволу за молотом, которого может не существовать. Рисковать жизнью, своей и отряда…» Он замолчал на долю секунды, прежде чем добавить последнее, самое острое: «И все это без молота, которого, как выяснилось, у тебя даже нет». В этом был укол. Намеренный. Если она жертвовала всем ради пустышки, пусть хотя бы признает это. Тав склонила голову, и что-то в ее лице изменилось, не обида на него, что-то ближе к веселью, которое она тщательно сдерживала. — Кто сказал, что у меня его нет? Император замер. На долю секунды, неуловимую для любого, кто не умел бы читать его так же хорошо, как она научилась, его лицо потеряло всякое выражение, оставив после себя абсолютную пустоту. Как будто расчет, на котором держался весь его гнев последние несколько секунд, вдруг обрушился, и под ним не оказалось ничего, на что можно было бы опереться. «Ты сказала…» — начал он и осекся. Она ничего не говорила. Он сам сделал вывод из ее пустых рук. Сделал вывод и тут же построил на нем целую конструкцию упреков, гнева и собственного эгоистичного разочарования. Тав подняла руку. Воздух над ее ладонью дрогнул. Сначала появилась рябь, как от камня, брошенного в воду. Потом очертания. Тяжелые, грубые, с рунами, пульсирующими багровым светом. Молот упал в ее ладонь с глухим, низким звуком. Волшебница покачнулась под его весом, но удержала. Император смотрел. Сначала на ее лицо, потом на молот, потом снова на лицо, как будто пытался понять, какая из двух версий реальности настоящая: та, где Тав потерпела неудачу, или эта. Его облегчение и гнев, которые он не успел спрятать, одновременно открылись в ее разуме, спутанные так плотно, что не различить, где кончается один и начинается другой. «Ты скрывала это от меня с порога, — сказал он наконец. Голос потерял привычную ровность. — Не только план… Сам молот. Ты позволила мне думать…» Он остановился. Не закончил. — Я знаю, что ты подумал, — тихо сказала Тав. — Я видела это на твоем лице. Прежде чем ты успел это убрать. «Я не…» — Ты обрадовался, — перебила она. — На секунду. Когда подумал, что я не достала молот. Потому что тогда не пришлось бы с этим разбираться. Между ними снова воцарилась тишина. Император не отрицал. Это было бы бессмысленно, Тав уже видела правду, и отрицание сейчас выглядело бы жалко даже в его собственных глазах. «В этом нет смысла, — сказал он наконец, но голос потерял прежнюю остроту, стал почти задумчивым, обращенным внутрь себя так же, как к ней. — Радоваться неудаче, которая означала бы, что твой риск был напрасен. Это не имеет логики». — У многого, что ты чувствуешь, нет логики, — произнесла Тав. — Я заметила это давно. Ты просто хорошо это прячешь. Он перевел взгляд на молот в ее руке, тяжелый, опасный, чужой здесь, в этом месте, которое было его единственным убежищем. И на секунду показалось, что он смотрит не на оружие, а на доказательство чего-то, что не укладывалось ни в одну из его привычных категорий. «Если бы ты погибла, — сказал он тихо, — доставая то, чего я желал тебе не находить и одновременно боялся, что ты не найдешь, что бы это сделало со мной?» Вопрос не был риторическим. Он действительно не знал ответа. Тав молчала секунду, потом шагнула ближе. — Не знаю, — сказала она честно. — Но я здесь. И молот тоже. Пульсирующий багровыми рунами молот все еще лежал в ее ладони. А Император думал, против воли, потому что мысли иногда опережали контроль, что мог бы сейчас стоять здесь и слушать, как она объясняет ему, что отдала это оружие Воссу. Что гитьянки теперь обладают рычагом против него, способом проникнуть в призму, разрушить то немногое, что у него осталось. Этого не случилось. Но иллитид успел представить это так ясно, с такой холодной точностью, что на мгновение разница между воображаемым и реальным стерлась. «Она могла. Это было бы логично с ее стороны». И все же Тав стояла здесь, с молотом в руке, не отдавая его никому. А это значило лишь одно. «Если ты думаешь, что я позволю тебе освободить Орфея сейчас, ты ошибаешься», — сказал он, цепляясь за единственное, что еще мог контролировать: слова. Тав хмыкнула, качая головой. — Келемвор, до чего ж с тобой тяжело. Она шагнула ближе, не отвела взгляда. Просто подошла и протянула молот ему. Ближайшее щупальце метнулось к ее руке быстрее, чем Император успел его остановить. Коснулось запястья, прохладное, гладкое, с едва уловимой пульсацией под кожей и застыло. Он не отдернул его. Не сразу. Вопреки его ожиданиям, Тав даже не дрогнула. Только медленно перевернула ладонь, открывая внутреннюю сторону запястья, где кожа была тоньше, где бился пульс. Щупальце скользнуло следом, повторяя движение, будто не могло оторваться. — Возьми. Несколько секунд иллитид смотрел на раскрытую ладонь, на молот, который мог разрушить все, что он строил, не решаясь двинуться ближе. «Зачем? — спросил он. Вопрос прозвучал глухо, почти хрипло. — Ты рисковала жизнью ради этого артефакта. Твой отряд пострадал, пока ты его доставала. Ты наверняка поставила Воссу условия, а он точно поставил свои. Ты могла отдать молот ему, это обеспечило бы тебе его поддержку и благодарность. Вместо этого ты приносишь его сюда. Мне». — Потому что это знак доверия, — сказала Тав. — Я доверяю тебе. Достаточно, чтобы не бояться оставить молот у тебя. «Это недальновидно». — Знаю. «Гитьянки будут в ярости, когда узнают, что молот не у них. Восс сочтет это предательством. Ты рискуешь потерять союзника». Тав зло прищурилась. — Мне плевать на реакцию Восса. Я достаточно рисковала своей жизнью и отрядом, чтобы достать этот молот. И теперь это мое право решать, кто будет его носить. — Она выдержала паузу. — Верховный кит’рак получит своего принца, когда мы победим. Я обещала ему это. А молот останется у тебя. Это не обсуждается. Император протянул руку. Когти сомкнулись на рукояти, и мир вокруг словно замер. Молот был тяжелым. Не физически, но магически. Он давил на сознание, пульсировал чужой волей, напоминал, что создан в Аду и должен был быть использован для Ада. А еще он был доказательством. Тем самым, которое Император минуту назад представлял себе утраченным, отданным врагу, использованным против него. А вместо этого оно лежало в его собственной руке, потому что Тав выбрала именно так. Что-то в его присутствии в ее сознании медленно сместилось, как будто что-то долго удерживаемое наконец позволило себе сдвинуться с места. «Ты понимаешь, что это значит?» — спросил он тихо. — Лучше, чем кто-либо, — ответила она без сомнений. Иллитид смотрел на нее долго. Слишком долго. Все его разрушающие чувства: гнев, страх, обида — вдруг отступили, уступая место чему-то странному и щемящему. Благодарность. Он не сразу узнал ее, слишком давно не испытывал. А когда узнал, тут же спрятал за привычной логикой. «Ты снова делаешь глупость, Тав, — продолжил он, возвращаясь к более безопасной территории сарказма. — Я могу выбросить этот молот в астральное море. Или уничтожить. Или использовать против тебя, если ты решишь освободить Орфея раньше срока». — Можешь, — согласилась Тав. — Но не сделаешь. «Почему ты так уверена?» Она усмехнулась. — Потому что этот молот также будет гарантией того, что гиты не нападут на тебя, когда все закончится. Пока он у тебя, они не рискнут. А когда мозг падет… — она сделала паузу. — Когда мозг падет, я хочу, чтобы у тебя был козырь в рукаве. В благодарность за все, что ты для нас сделал. Это если аппелировать к твоей любимой логике. «А если нет?» Волшебница замялась. — А если нет, то я надеюсь, ты не захочешь использовать его против меня. Не потому, что это нерационально. А потому, что ты... — она запнулась, подбирая слово, — ...привык ко мне. И ты ценишь своих союзников. — Она усмехнулась уголком губ. — К тому же ты только что сказал мне об этом. Твой язык — иллюзия, обходной маневр, что угодно, только не прямой удар. Она стояла перед ним открытая, без ментальных щитов, без магической защиты. Темные линии на висках пульсировали в такт ее дыханию. Но Тав не скрывалась. Иллитид мог видеть все, усталость, облегчение, страх, что он отвергнет ее дар. «Ты не прячешь от меня свои мысли», — сказал он. — Больше нет, — ответила она. Император молчал. Чужой, опасный молот гудел в его руке. И она добровольно и осознанно отдала его ему. Оружие, которое могло разрушить его мир, стало подарком, который значил больше, чем любые слова. Тав отступила на шаг, разглядывая его с молотом, словно статую, явно любуясь результатом своей самой самоубийственной миссии. — Я пойду. Остальные ждут. И им нужна моя голова на плечах, а не на пике Восса, когда он узнает, что молот останется у тебя. — Она шагнула к выходу, но на полпути остановилась. — Император… «Да». — Спасибо, что дал мне договорить. А не выставил из призмы сразу. Иллитид помолчал. «Я подумывал об этом, — признался он. — Но решил, что ты заслуживаешь шанса». — Шанса? «Доказать, что я ошибался». Тав усмехнулась. — И как? Ошибался? Он смотрел на нее несколько секунд. «Я еще не решил». Она кивнула и шагнула в портал. Свет вспыхнул и погас. Молот остался лежать в его руке тяжелый, опасный. То, что могло перевернуть правила игры в любой момент. «Доверие, — подумал он. — Она называет это доверием». Он не знал, заслуживает ли он его. Знал только, что теперь не сможет его предать. Не потому, что это было нерационально. А потому, что это было… невозможно. «Я еще не решил», — повторил он себе уже не так упрямо. Но ответ был уже известен. И Император не мог признать это даже себе.