Третия песнь

Удержи меня,

На шелкову постель уложи меня.

Ты ласкай меня,

За водою в ночь не пускай меня…

«Невеста Полоза», Мельница

                    — Не туго? — спросил Хатакэ-сэнсэй, затягивая повязку. Тень его плясала на освещённых фонарём-андоном стенах комнаты Боруто. Первой к нему, племяннику, примчалась тётушка Ханаби-сан со своей нёбо, которая приготовила чай и развесила на стенах офуда из бумаги васи. А после по просьбе отца примчался Хатакэ-сэнсэй с котомкой снадобий. И тётушка не удалилась, как приличествовало бы химэ клана Хюга, а устроилась за ширмой.       — В самый раз, — Боруто дёрнул рукой. Зуд стих, но это было меньшее из зол. По правде, ему было страшно оставаться одному: казалось, ночь тянулась щупальцами из тёмных углов, чтобы пленить, задушить, утащить в змеиное логово.       — А точно поможет? — забеспокоилась тётушка Ханаби-сан.       — Был у меня один ученик… — уклончиво протянул Хатакэ-сэнсэй, — и эти травы замедлили течение болезни.       — А кто он? — спохватился Боруто. Неужели тот самый Утия, о котором говорил дед?       — Это было давно, — Хатакэ-сэнсэй убрал баночки с зельем в котомку. — Ума не приложу, что я могу тут ещё поделать… Угораздило же тебя, шебутной ты лис! Никогда не чаял, что вновь такое увижу. От меток истинных одна головная боль!       За Хатакэ-сэнсэем водилась непереносимость истинных пар. Вплоть до того, что ни его супруг Тэндзо-сан, ни наложник Ирука-сэнсэй истинными ему не приходились. Как он сам говорил, лучше выбирать по уму, чем по зову плоти. Ученики в додзё шептались, что на сэнсэя повлиял плохой пример в прошлом, но Боруто, сколько ни перебирал в памяти общих знакомых, ничего трагичного в их судьбах не отыскивал. Разве что управляющий провинцией Кадзэ… по слухам тот никогда не был женат и даже непонятно, кем являлся, Ян или Инь — сие обстоятельство оставалось тайной за семью печатями. Разные сплетни ходили меж слуг, от того, что управляющие Кадзэ и Хи состояли в излишне близких отношениях, что, конечно, являлось чушью несусветной, до того, что высокородного рыже-песчаного тануки по прибытии по делам в Коноху неизменно сопровождал местный простец Ли-сан, не иначе потому, что они являлись истинными, но не сошлись из-за разного положения в обществе и оба воспитывали в одиночку невесть откуда взявшихся сыновей. Быть может, именно их Хатакэ-сэнсэй имел в виду?       — Так, я всё выяснил, корэ! — створка фусума отъехала в сторону, Сарутоби-сан, конечно же, заговорил ещё до того, как переступил порог покоев. Про приличествующие поклоны никто и не вспомнил. — Хюга-сама уже отправил посыльного в Ото.       Боруто похолодел. Тётушка Ханаби-сан за ширмой ахнула:       — Да что ж он так быстро, особливо когда не надо!        И вот тут Сарутоби-сан спал с лица и запоздало бухнулся на колени. Впрочем, поздно было изображать вежливость перед госпожой.       — Не серчайте, Хюга-химэ! Этот неуклюжий ёдзимбо не ведал, что вы здесь. Этого неуклюжего просили проследить, вот он и проследил… А уж когда посыльный Хюга Хохэто-сан обернулся в ворона… куда мне, обезьяне, тягаться с птицами, ловить их в поднебесье…       — Я не виню вас, Сарутоби-сама, — едва слышно отозвалась тётушка Ханаби-сан. — Что же нам делать?        — Мож… — Боруто робко прижал уши, — всё обойдётся, ну… ну выздоровею я.       — Мы тебя змеям не отдадим! — голос тётушки Ханаби-сан снова зазвучал твёрдо, и чихать ей было на находящихся в комнате мужчин, среди которых ей не по статусу начинать разговор или выносить решения. — Я говорю от имени старшей сестрицы и от себя, химэ дома Хюга, лично. Милый мой Боруто-ои, дед тебе желает только добра, не сомневайся! С чего ты взял, что Химавари-мэй любят больше, чем тебя? Это не так, просто ты мальчик, к тебе требования жёстче. Не переживай, пожалуйста, милый ои.       — Ага, мальчик, — хмыкнул Боруто, — а как подсунуть меня сыну управляющего Ото, так я просто разменная монета! Может, оодзии-сама вообще хочет укрепить с ними отношения?        Хатакэ-сэнсэй в сердцах махнул рукой, Сарутоби-сан молчал, и обстановка складывалась такая, будто взрослые кого-то хоронили, Боруто даже догадывался, кого.       Тётушка Ханаби-сан, судя по шороху кимоно, встала с колен и принялась мерить шагами пространство за ширмой.       — А насчёт бедствий, уважаемые господа, кои грядут, ежели змеям не выдать их наречённого, это правда? Хатакэ-сама, племянников наставник, вы свидетель прошлых событий, когда сватали последнего Утия, что скажете? Я-то была совсем ребёнком, мало что разумела, а на женскую половину дома Хюга жестокие да мрачные слухи не просачивались.       И притихший Боруто ощутил себя в шкуре этого самого Утия. Будто события повторялись, главная роль отводилась одна, и ему выпало её отыграть. Стать тем же несчастным, кем был тот, неведомый.       — Скажу, что всё быльём поросло, Хюга-химэ, — помрачнел Хатакэ-сэнсэй.       — Возможно ли, что змеиный наречённый Утия сам желал этого? Ежели его отрезали от истинного, ежели насильно сплели красную нить судьбы с рю из Ото… кто это, к слову, был?.. разве в таком случае не верно прикипеть сердцем к своему змеиному жениху?       — А вам, Инь да девицам, лишь бы поэзию о любовных переживаниях слагать да слушать! — вспылил Хатакэ-сэнсэй. — Истинность не про то! Это вам не вздохи-ахи и не признания под ивой. Прикипеть сердцем к новому суженому, говорите? Да что б вы знали о том, каково оно — лишиться истинного, ушедшего на веки вечные в Ёми-но куни! Каково оно — продолжать жить, потому что так он тебе завещал! А после искать его черты во всех встречных, но видеть лишь тень!       И Боруто смекнул, что Хатакэ-сэнсэй говорит не о далёких управляющих чужими провинциями, а о чём-то близком. А вдруг? Например, о могиле некоей девы Нохара, которую он навещал с неизменными колокольчиками в руках, когда Боруто находился неподалёку, с родителями, у надгробий родни Удзумаки и Хюга. Или речь о родителях Хатакэ-сэнсэя? После отца, синоби Белого Клыка, сэнсэй остался единственным сяману, не исключено, что на всю страну.       Как же он это вынес и не сломался? Как взялся тренировать их, подрастающее поколение, если перед глазами стояли погибшие соратники из его команды? Да и из первых учеников остался лишь Удзумаки Наруто… Куноити Харуно Сакура уехала в провинцию Каминари, а о третьем не говорили, погиб, скорее всего.       Они, мелкота из додзё, потешались над привычкой сэнсэя перечитывать трактат о чувственной любви, а ему это, может, единственной отдушиной было? И вечерами, устраивая посиделки на храбрость, рассказывая страшилки кайдан и задувая свечи, они сочиняли о синобской маске, которую сэнсэй натягивал на лицо при любом удобном случае. Что, мол, в такие минуты под нею монстр прячется, или что она к коже прирастает… А вдруг Хатакэ-сэнсэй просто скрывал себя настоящего? И являл всему свету маску недалёкого простака?       И как хорошо, что теперь у него есть семья, сын, которым можно гордиться, пусть не волк, пусть тануки, но всё же!..       И почему, пока беда не коснётся нас самих, мы не видим и не думаем о бедах окружающих?       — Я отослала свою нёбо найти в архиве сведения о том, случались ли бедствия в те годы, — примирительно поделилась тётушка Ханаби-сан. — Я прекрасно помню сказание о богине Бэнтэн, которой пришлось выйти замуж за дракона, чтобы он усмирился и не разрушил благословенные острова Ямато. Она даже обрела счастие в браке. Ужели у сказания имеются основания?       — Ну было землетрясение, — отозвался Хатакэ-сэнсэй, — так мало их, что ли, случается? Не верю я во всю эту шелупонь. А вот то, что чешую с мальца снимать надо, пока не поздно — это я очень хорошо понимаю. Только ножом срезать не получится, новая отрастёт и ещё больше места себе отвоюет. Пробовали уже, не на Боруто, правда.       — Ох уж мне эта змеиная магия, корэ! — подал наконец голос Сарутоби-сан. Обычно разговорчивый, сейчас он как воды в рот набрал. — Дед мой тоже её не жаловал.       — Полагаю, советник Нара-сама и заместитель Яманака-сама ищут решение, — проговорила тётушка Ханаби-сан. — И я желаю помочь! Отправлюсь на чаепитие с госпожой Нара и госпожой Яманака, всё выясню. Сколько у нас времени?       — Эта… посыльный пару дней будет добираться до Ото, — задумался Сарутоби-сан. — И ещё столько же обратно. И сколько-то его там промаринуют. Думаю, неделя в запасе наскребётся.       — Уважаемые господа, — хлопнула в ладоши тётушка Ханаби-сан, — пока неделя не минует, мы будем наблюдать, но ничего не предпринимать. Боруто-ои, от тебя требуется лишь покой. Не напрягай руку и не наделай глупостей, помни, тебя здесь все любят.                     На том порешили и разошлись, но сказать легко, а сделать трудно. Сомнения одолевали. И как тут не одолевать, когда, засыпая, Боруто чудилось, что левый локоть тоже чешется, а пальцы прикасались к чешуе, как к чему-то чужому, и сами ощущались, как не его. Вдруг взрослые что-то не учли, и превращение в полоза пройдет намного быстрее? Как там говорил нингё из Ото? Боруто утратит разум, но всё равно, повинуясь зову, отправится на север? Тогда какой толк от их маленького заговора?       Но приятно, что тётушка, ёдзимбо и сэнсэй беспокоились о нём.       Боруто оставил свечу гореть в углу, слушая, как взвывает ветер за тонкими сёдзи, как колышет офуда на стенах. Тревога не унималась, и даже если бы он пел мантру спокойствия, она не помогла бы.       Всё решили за Боруто. Он всего лишь Инь и с рождения обязан был понимать, как обстоят дела, но жила в нём упрямая уверенность, что он сможет сам выбирать судьбу, что его отпустят путешествовать по миру, дозволят помогать отцу решать хлопоты простонародья. Но как ни убегай от действительности, та оказывается сильнее.       Боруто снял повязку с ладони и в дрожащем свете уставился на ромб, который являлся меткой истинности. Много от неё проку! Если он позовёт Каваки, тот не услышит, не придёт, не спасёт. Обещал быть рядом, а где он, когда Боруто плохо? Да, остальные не бросали, это грело душу, но не хватало чего-то очень важного. Протянутой руки, понимающего, немножко снисходительного взгляда, ухмылки, запаха талой воды. Каваки, такой сильный и гордый, держался отчужденно, но Боруто хотелось походить на него, стоять вровень, радости и невзгоды встречать вместе. Когда они срывались в Коноху или в лес на охоту, он словно становился собой, без этих условностей и правил вежливости. Возможно, он слишком жалел себя, потому что Химавари и вовсе сидела взаперти, а Боруто, как про него говорили друзья, надумывает невесть что. Его держали за избалованного глупого сынка управляющего, и как жаль, что самого Боруто за этим званием не замечали.       А каким он был в глазах Каваки? Хотелось бы верить, что иным. И хотелось его об этом расспросить, прямо сейчас, за полночь.       «Каваки, — шепнул в пустоту Боруто, пугаясь звука собственного голоса, потому что в эту ветреную ночь казалось, что подслушивают все. — Каваки, где ты? Как ты там? Я сильный, я справлюсь, я не должен ждать от тебя помощи, ведь это тебя подставит, я тебе только хуже сделаю! Но… мне плохо. Мне так плохо!»        Наверное, в чай, поданый тётушкиной нёбо, подмешали горьковатое успокоительное, потому что тяжёлый нездоровый сон сморил Боруто. Ему привиделось ночное небо над усадьбой и чёрные облака, видимые даже в отсутствие солнечного света. Шумел старый лес вокруг поместья, а в разрывах туч подмигивали звёзды, блёклые, мерцающие, и вот одна сорвалась вниз, прочертив царапину на небосклоне, и упала за опушкой, в предгорья. Вспыхнула зарница, а потом снова стало тихо, и никто даже не заметил, что была на небе звезда и пропала. Кому какое дело, у всех свои заботы. И когда вверх смотреть и звёзды считать?       В углу послышалось движение, Боруто приподнялся на футоне, но никого не увидел. Свеча затрепетала и погасла. Знакомое ощущение, будто кто-то или что-то наблюдает, не давало покоя. Отчаянно зазудела кожа, и вдруг прикосновение, тёплое даже через повязку, заставило вздрогнуть. Локоть сдавило крепкой петлёй, и Боруто разглядел в темноте, как вокруг правой руки обвивается змея, кажется, белая.        Слова застряли в горле. Боруто, как заворожённый, смотрел в золотые глаза своему наваждению, а сжимающие кольца спасали от зуда. В голове становило пусто. Боруто облизал вмиг пересохшие губы, попытался отползти, полулежа на спине, опираясь на здоровый локоть, но пятки заскользили по полу, и он распластался на сбитом футоне, раскинув руки и ноги.       Воздух загустел и напитался родниковой водой — такой нужный запах Каваки, но что-то было не так, что-то изменилась. Два удивительно схожих запаха спутались в мыслях и воспоминаниях. Шипение раздалось возле уха, Боруто почувствовал щекочущее движение по шее, подбородку. Змея оплетала его кольцами, и он никак не мог разгадать, какого же она размера. Чешуя свободно скользила по коже, юката сползло с плеча, и Боруто захлестнуло удивительное чувство собственной уязвимости и принадлежности одновременно. Сердце заполошно забилось, он безвольно откинул голову, закрыв глаза, позволяя касаться себя где угодно, лишь бы унять этот надоевший зуд. Ночной ветер холодил открытые участки кожи: ступни, лодыжки, руки, шею и лицо, забирался под распахнутые полы мятого юката, но когда дуновение становилось слишком зябким и по коже бежали мурашки (Боруто надеялся, что именно от холода!) змея стирала их своим теплом.       Он приподнял бёдра, чтобы высвободить прижатый хвост, шумно выдохнул, но голос по-прежнему не слушался.       Раздвоенный язык защекотал ключицу, скользнул в ворот бесстыдно распахнутого юката, от шеи по груди до солнечного сплетения. Змея положила голову прямо на бьющееся сердце, язык задел сосок. Незнакомое ощущение ударило током. Боруто громко охнул и проснулся.       Он лежал на полу, головой на футоне. Юката находилось в полнейшем беспорядке, бёдра мелко дрожали, по рукам ещё мчались мурашки. Пот стекал по вискам, пола́ одежды, запутавшаяся между ног, оказалась мокрой от бесплодного Иньского семени, и неприятно тянули слипшиеся шерстинки основания хвоста. Боруто то ли зарычал, то ли заплакал, ударил кулаком по футону и отправился обтираться, переодеваться и чистить татами. Талый запах мерещился всюду, будто плотно засел в носу.       Офуда на стенах выгорели дотла. Тут хоть всех столичных оммёдзи во главе с бессмертным Абэ-но Сэймэем приглашай, не поможет. И жечь маковые семена для изгнания демона бесполезно. И как пожалобиться, как рассказать о том, что с ним случилось, если это настолько грязно? Боруто и вспоминать боялся, краснея до кончиков волос. И презирал сам себя. Считал себя особенным, а на деле такой же бесхребетный Инь, готовый подставляться, если приласкают.       Мерзость!       Весь день он проходил вялый, стараясь не вспоминать сон и то, что он мог значить, и одёргивал себя, когда хотелось вновь задеть пальцем сосок. Никаких змей Боруто видеть не желал, тем более испытывать к ним и с ними такие низменности! Поминутно смотрел на свою метку, разве она не должна была уберечь, привязать к родному тануки, с которым он готов пойти против всех, невзирая на разницу в положении. В конце концов отец давно мог объявить Каваки членом семьи Удзумаки, и тогда никто не сказал бы, что гикёдай — приблуда с улицы и не пара сыну управляющего! Но в таком случае их стали бы считать братьями, а это ещё хуже.       Ближе к вечеру с меткой стало что-то происходить. Она словно налилась теплом, которое с кровотоком толчками поступало в сердце. И Боруто повело… дёрнуло, как невидимой привязью.       Он не размышлял. Терять было уже нечего. Едва дождался ужина, улучил миг, когда Сарутоби-сан, следовавший по пятам, отвлечётся на свою долю онигири, и метнулся к зарослям бамбука, что тянулись вверх, через прорешину в ограде и дальше, в тот самый лес, куда во сне упала звезда. Применял все навыки синоби, чтобы остаться незамеченным.       Опавшие листья устилали землю ковром, шуршали под ногами, так что красться было неимоверно трудно. В лицо дохнуло горькими запахами осени с ноткой печали. А сердце безошибочно звало и звало вперёд, и невозможно было противиться, и Боруто мчался во весь опор сквозь заросли, не разбирая дороги. И плевать ему было, увидят ли его и что подумают. Он даже не понял, как споткнулся о выступающий корень гинкго, запутался в порослях и чуть не шмякнулся носом. Прелый запах лесной подстилки перебивал все остальные, и поэтому Боруто не сразу понял, чьи руки поймали его, а когда поднял голову, увидел такие знакомые глаза, свинцово-серые, как небо над ними. Немедля бросился тому на шею, ткнулся лицом в походное уваги и полной грудью вдохнул долгожданный аромат.       — Это ты? — сбивчито зашептал Боруто, не решаясь открыть глаз. — Скажи, это правда ты? Ты откуда, ты…       Его обняли, сокращая последнее расстояние между ними и всё, что ещё было дозволено по лекалам вежливости. Прижали так крепко, что плакать захотелось оттого, что Боруто нужен, необходим. Одним жестом Каваки сказал больше, чем мог бы сказать словами.       — Только что вернулся, — хрипло прошептал он. — Что случилось, почему ты такой?       — Какой? — замер Боруто, вспоминая утренний сон. И краска бросилась в лицо, и захотелось от стыда закопаться в шуршащие рыжие листья.        — Напуганный. Мне казалось, ты меня звал.       — Нет, — Боруто замотал головой. — То есть да, да, но не надо было… — чувства переполняли, они не умещались внутри. Уголки глаз щипало. — Каваки, я без тебя не могу. Они меня отдадут, отдадут, дед согласен! У отца не спросят… Что нам делать, что… как теперь?..       Каваки схватил его за плечи и отодвинул от себя, удерживая на расстоянии железной хваткой и смотря прямо в глаза.       — Успокойся. Послушай меня, может, всё на так уж плохо, может, сто́ит согласиться на брак?       — Согласиться? — голос сорвался. — Я не могу, я… я… — ему казалось, что он задыхается, хотя воздуха вокруг было предостаточно.       — Успокойся же ты! — но голос самого Каваки звучал совсем не спокойно. — Дыши. Вот молодец. Не поддавайся страху, просто верь мне. Я пришёл, я здесь, я с тобой.       — Я прожил этот месяц без тебя! — обидчиво выпалил Боруто. — И понял, что я так не могу и не хочу! А тебе… тебе без меня не так уж плохо? Нет, ты ответь! Если я соглашусь на змеиную свадьбу, как мы тогда останемся вместе? Я, мож, и перетерплю и пир, и эту дурацкую ночь, и дальше устроюсь так, чтоб мужа не видеть, но разве эт правильно? Разве так можно, во лжи? Или ты считаешь, что ничего такого, не нам первым, не нам последним на два берега жить?       — Это ты на родителей насмотрелся.       Боруто опешил. Да с чего Каваки таковое взял? Его родители жили счастливее всех, душа в душу!       — А что же ты, ттэбаса? — прошипел он. — Ты пойдёшь за мной в Ото как охранник? И детей я от тебя рожать буду? А мож, ты считаешь, что я уговорю мужа, и он позволит мне взять наложника? А что, Хатакэ Тэндзо-сан и Ирука-сэнсэй живут же как-то! Может, и я смогу вас обоих любить?       — Что за бред ты несёшь? Боруто, я тебя бесы знают сколько не видал, а ты при первой встрече опять за своё? Все заботы на меня вывалил? Опять «я» да «я», а где же я сам, где «мы»?       — А почему мне запрещено брать себе ещё одного мужа? Ян можно, а Инь — нет?       — Ты меня вообще слышишь? — от раздражения запах Каваки осел горечью на губах. Боруто стегнул хвостом.       — Ты первый начал! Ты предложил мне согласиться на Ото, а, Каваки? — Боруто оскалил мелкие, как у всякого Инь, клычки. — Я хочу снова жить спокойно, без вот этих всех чувств, только не получится, потому что я… я уже, наверно, не ребёнок, и ты… я хочу быть с тобой! Не как друг. А если ты считаешь меня братом, сразу скажи, сразу прогони, и дело с концом!       Он затих, пытливо высматривая в неверных сумерках выражение лица Каваки.       — Глупый Боруто… — хватка на плечах стала мягче. Каваки наклонился, касаясь лбом его лба. От тёмных волос веяло пылью дорог, нашёптывало о приключениях, о неимоверно далёких, но притягательных странах, но все эти открытия и чудеса не для Боруто, а для смелых Ян. А для него — благовония, поэзия, икебаны и прочее, чего он делать не особо умел и не хотел учиться. Вдруг и Каваки ему понадобился лишь затем, чтоб ухватиться за него и от всего опостылевшего сбежать? Каваки не посадил бы своего Инь в золочёную клетку, нет, Боруто ему не позволил бы, он не боялся гикёдая и чувствовал, что как скажет, так и будет. Они, разумеется, повздорят, поспорят, но это так обыденно, так привычно, что и менять не хочется и не надо. А ещё под ложечкой сосало оттого, что притаилось впереди. Колени тряслись от неминуемой поступи взрослого мира, на пороге которого Боруто застыл.       — Да, снова думаю о себе, — он повесил нос. — Да, я избалованный, богатенький, да, высокого происхождения… вот только никто не замечает и не ценит. И я даж не спросил, как ты, что там, на границе, ты не ранен? Были ли стычки, всё ли благополучно?       — Ну, судя по всему, я чуть лучше, чем ты, — Каваки криво усмехнулся. — У меня такое чувство, будто я оставил лисёнка, а встретил незнакомого Инь, — и снова вспомнилось скольжение чешуи по беззащитной коже, и уши испуганно прижались. — Ты знаешь, как ты сейчас пахнешь? Вот именно сейчас? Расцветаешь просто…       Этот новый низкий тон запускал мурашки по коже, но убегать совсем-совсем не хотелось.       — Значит, с тобой всё хорошо, — Боруто окинул его беглым взглядом, наверное, впервые отмечая высокий рост и широкий разворот плеч. И то, сколько в Каваки силы, жизни и внутреннего огня. Всё это хотелось себе в единоличное пользование, и Боруто неожиданно для самого себя выпалил: — А будет ещё лучше, если ты попросишь моей руки у отца… — и прикусил язык. — Нет, не надо, я знаю, тебе откажут. Они все откажут, слушать не станут, мы им кто? Никто.       Каваки встряхнул его за плечи. Но вопреки требовательным грубоватым жестам запах остужал кровь и беспокойный лисий норов.       — Я запутался! — принялся оправдываться Боруто. — Я не знаю, что сделать, чтоб эта свадьба не состоялась! У меня обязательства, да, но не просил я их… я не знаю… Прогони их всех!       — Прекрати кричать, ты сейчас опять задохнёшься! Боруто… ты правда так боишься этого брака?       — А ты как думаешь? — и вдруг шальная глупость закралась в голову и прошила тёмную чащу его мыслей, как зарница вчера во сне, хлестнула очищающим пламенем пожара, тем самым, каким пах отец, и всё стало ясно. — Давай сбежим, — прозвучало как приговор: тихо, глухо, но решительно.       Каваки не поверил своим полосатым ушам:       — Как сбежать? Куда? Ты о чём думаешь?       — Если мы с тобой сбежим, если я тебе отдамся, я уже никому не буду нужен! Этот союз Ото и Хи никому не сдался, у нас никогда не было связей. Я точно знаю, что я, зря столько встреч послов подслушал? То есть мой побег провинции не навредит! Мож, взрослые воображают, что я могу только бегать, прыгать и доставлять всем хлопоты, но я что-то в этой жизни понимаю! Мои выкрутасы падут тенью на клан Удзумаки, но не повлияют на Хюга и предстоящий брак Химы, потому что всё предрешено, всё намечено, дом Яманака не такой родовитый, они нос воротить не станут. А других детей, которым неподобающее поведение старшего брата могло бы отравить жизнь, у отца и мамушки не будет. Я ж знаю. Все опять думают, что я ничегошеньки не соображаю, а я понимаю, что после тяжёлого рождения Химавари мамушка уж не сможет…       — Ты что такое городишь?..       Боруто скосился на перевязанный локоть. Не хотелось показывать чешую, это позорное клеймо! Он шмыгнул носом.       — Каваки… если я превращусь в змею… да и плевать! Какое-то время, но я буду с тобой счастлив! А дальше… просто убей меня. Пообещай, что убьёшь!       Воцарилось молчание. Узкие пожухлые листья, почти невидимые в сумерках, лениво кружились вокруг, шептали убаюкивающие на зиму песни.       Просто уснуть навсегда, как природа засыпает каждый год… разве это страшно?       — Ты в самом деле решил пожертвовать собой? Ради чего?       — Ради того, чтоб познать счастье, я ж говорил! Хоть на миг, хоть чуточку! Чтоб хоть мгновенье быть с тем, кого я… — Боруто сглотнул. Как же сложно решиться! — Кого я… люблю?.. Увидеть кусочек мира, вдохнуть свободы, а там, дальше, всё неважно. Потерять себя навек, став змеем. Умереть. Уйти хоть в Дзигоку. Или всю жизнь коптить небо на чужбине, с рю, которых я не знаю и знать не хочу… Нет, Каваки, если ты не готов, я пойму. Я тогда уйду один.       — Я тебя одного не отпущу! — перебил Каваки. — Ты понятия не имеешь, что такое жить в дороге, в нужде. Ты хочешь променять разожжённые ирори, чистые простыни, добротную одежду на грязь, холод, голод, на вшей в футонах на постоялых дворах? Да тебе даже ночного горшка не подадут!       Боруто рассердился:       — Будто я когда-то просил! Придумал тоже! Что я, немощный? Не доходил своими лапами до отхожего места? Даж в мороз!       — Э, да перед кем я распинаюсь, ты ж видал, как живёт простонародье, мы всю дорогу сбегали в Коноху, им помогали.       — Вот именно! — несло Боруто. — Ты думаешь, меня этим напугаешь? Тебя тут ничего не держит, тебя не принимают, считают недостойным, глянь, как ты живёшь! Если ты уйдёшь, никто и не заметит! Считаешь, твой отряд на границе, твоя должность и обязанности что-то значат? Да не смеши меня, их для тебя выдумали на пустом месте, чтоб было, куда тебя спровадить. Подумай! Ты б хотел провести эти последние дни со мной? Быть со мной… Если уж тебе нравится мой запах…       — Нравится так, что слов нет… Э, да ты заболтал меня, коварный кицунэ! — простонал Каваки и с силой потёр лицо. — Но как ты уйдешь, нужно время хотя бы… Что мы творим…       — Дай мне собрать всё необходимое. И просто жди меня здесь. Завтра вечером, в это же время я приду. И мы сбежим. Я даж лошадей уведу, вот увидишь, я смогу!       — Если за тобой не будет хвоста. И лошадей я беру на себя, не спорь.       — Хвоста и сейчас нет, — Боруто улыбнулся. И посерьезнел, внимательно всматриваясь в родное лицо. Какой же сумбурной получилась их встреча! Он так долго не видел Каваки и никак не мог насмотреться. — Скажи, а ты верно согласен? Это ж не я тебя заставил? А ещё болтали, что я тебе нравлюсь, потому как я на отца похож… Но ты ж правда хочешь сбежать со мной…       Каваки наклонился и громко втянул воздух у виска Боруто.       — Да, синеглазка. Хочу, хочу! Я тебе не ровня и не дам никогда всего того, что даст сын управляющего Ото. Но я всё равно буду с тобой!       И так как сильные руки уже не удерживали Боруто, тот подпрыгнул от избытка чувств, порывисто обнял Каваки и быстро сбежал, пока никто из них не передумал.                     После он вспомнил, что Каваки так и не признался в ответ на его слова любви. Но ведь и Боруто не поведал о своих грёзах и мокрых снах.                     А на деле вышло так, что лучшее время для побега и не найти. Прав был Хатакэ-сэнсэй насчёт истинных чувств — одна морока с ними. Они превращают даже самых здравомыслящих в слабых и творящих всякую ерунду, потому что как ещё объяснить, что Сарутоби-сан, приставленный к Боруто охранителем и чётко выполняющий обязанности, в дни прибытия двора Хюга начинал заниматься своими личными делами. Подсматривать за ним было презабавно, но Боруто никогда не предполагал, при каких обстоятельствах ему пригодятся полученные знания.       Боруто давно подумывал о побеге. Даже прятал вещи в узелке под домом Каваки, потому что туда никто бы не сунулся. И вещи — это ни столько одежда, сколько моток бечевы, связка кунаев, лекарства, соль, вяленое мясо, высушенные на солнце кагами-моти, игла и нитки, кошель с монетами, тыквенная бутыль воды и многое другое, необходимое в походах. Боруто не чаял, что решится, но ему жилось спокойнее с осознанием, что в любой миг он готов встретить вызов судьбы.       День пролетел как в лихорадке. Боруто с тоской смотрел по сторонам, уговаривая себя, что надобно проститься с родительским домом, запомнить всё, что дорого сердцу, а на деле воро́н считал. И ему было страшно, очень страшно, то в жар бросало, то в холод.       А вечером он крался мимо кедровой ограды, будучи полностью уверенным, что Сарутоби-сан считает своего подопечного сидящим в покоях за каллиграфией. Луна сияла на четверть, и облака стирали её, как стирают мазки туши с картины. Но всё равно скудного света было достаточно, чтобы разобрать за глициниями силуэт Сарутоби-сана, а за оградой доставленный паланкин с отошедшими на приличное расстояние слугами. И сквозь прозрачные завесы тётушка Ханаби-сан шептала что-то в раннюю осеннюю ночь.       Боруто не вслушивался в возвышенную чушь, загнанную в рамки поэзии. Как взрослые вообще облекают чувства в слова? Он уже удостоверился, что при этом теряется половина смысла, а ещё больше смысла пролетает мимо ушей и сознания собеседника. Все мы воспринимаем одни и те же предложения по-разному и слышим зачастую то, что хотим. Но стихи почему-то все любили, например, мамушка, и значит, они умели достучаться до сердец, значит, вынесены на всем понятную волну.       Конечно, Боруто, получая образование, переписал множество хайку, но до глубокого смысла так и не донырнул. Зря, наверное. Вдруг там было что-то похожее на то, что он сейчас испытывал?       Как всегда Сарутоби-сан будет невпопад петь, как прекрасна эта ночь, тёмная, но для него словно расцвеченная вспышками фейерверков. И мечтать, чтобы госпожа его сердца позволила узреть её лицо или подала сквозь завесы руку. Тётушка Ханаби-сан промолчит и не шелохнется, а после в столице сложит очередной томик стихов о любви и разлуке, отражённых в каплях дождя, или как там ещё выражаются поэты? Подпишется «госпожа Фейерверк» и выиграет все поэтические соревнования при дворе микадо, как уже бывало не раз, а в городах и весях их перепишут и подошьют в сборники. И будут восхищаться, и трепетать, не зная, какому увальню они предназначены.       В жизни всё куда непригляднее, чем на бумаге. Взрослые придумывают себе сказочку, а после верят в неё. И Боруто не желал уподобиться тётушке Ханаби-сан и всю жизнь так и не осмелиться пойти на поводу у сердца.       Он пробрался мимо зарослей, мокрых от вечерней росы, и опрометью кинулся прочь из усадьбы. Не оглядываясь, чтобы не засомневаться и не мешкать. Даже с сестрой не попрощался, и мамушка никого не принимала в свои дни, и отцу было не до Боруто, да и он сам, увидев родных, растрогался бы и точно не посмел сбежать.       Как же тяжело ломать устоявшуюся жизнь!       Когда он добрался до леса в предгорьях, зарядил мелкий дождь. Густая шерсть на хвосте намокла, однотонное кимоно без монов Удзумаки стало тяжелым, цеплялось за бурьян, будто пытаясь остановить, и тянуло к земле. Что-то шуршало вокруг, быть может, даже змеи, быть может, они провожали его жёлтыми глазищами, заклинали одуматься, звали за собой, но Боруто не разделял их чаяний.       Каваки, оказывается, тоже сменил военную форму со знаками отличия на простое кимоно, полосатое, как он сам. И действительно привёл лошадей. Навьюченные, они покорно ждали под дождём, переступая копытами. Но Боруто почему-то не обрадовался. Сердце выстудил ледяной ветер.       Он молча прыгнул в седло, и они помчались на север, куда уходила горная дорога. Каваки ничего не говорил, словно между ними что-то сместилось, выгорело дотла, но на самом деле они безошибочно угадывали друг друга, понимали, на что осмелились, и надежды у них не осталось, но и дороги назад не было.       Возможно, змеиная печать и глушила метку истинности, но невидимая связь душ никуда не пропала.       Они прикорнули под утро в лесу, дав роздых лошадям и разделив нехитрую трапезу из сушёных водорослей нори и полосок рыбы. Вокруг простиралась провинция Хи, местное население, торговцы и хозяева постоялых дворов, конечно же, знали правящий дом Удзумаки, по рассказам представляли, как выглядят его молодые господа, и могли их узнать или задержать. Потому беглецы огибали деревни и обозы стороной. И дома наверняка хватились Боруто, хоть он и сложил ворох одежды под одеяло, и вечером жаловался на плохое самочувствие и просил его рано не беспокоить.       Впрочем, от проницательности деда не скрыться. Тот явно догадается раньше всех.       Но так как Боруто чаще всего видели у реки, следовательно, решат, что он ушёл по воде на пароме. И пока будут искать его на юге, у них появится немного времени, чтобы уйти подальше и раствориться навсегда в прохладных туманах, сквозь накрапывающий дождь, дорожную распутицу и дали, прихваченные рыжим хвостом плутовки-осени.       Дорога, называемая в округе Серебряной, забирала всё выше, и копыта лошадей выбивали звонкую дробь из скального полотна. Морось прекратилась, но небо не стало яснее, грозясь снова пролиться слезами.       Каваки выбрал для ночлега пещеру, оставленную высохшим руслом реки. Сквозь валуны ещё пробивался тонкий ручей, в двадцати шагах срывающийся с карниза в пропасть с безнадёжным плеском, но в самой пещере не царило влажности, и Боруто без труда развёл костёр, так как умел это делать и не желал слыть нахлебником.       В деревне, которую миновали на закате, Каваки разжился бататом и теперь запекал его в горячей золе. Прошлая ночь пролетела бессонно, голова стала тяжёлой, и разговаривали они мало. И всё чаще закрадывалась мысль, что всё происходящее ошибочно. Но с другой стороны, если Боруто не попробует взять судьбу в свои руки и делать то, что хочет именно он, а не его родители, и не то, что ждёт от него общество, он всегда будет жалеть об упущенном, станет сокрушаться, что не попробовал другой путь, не испытал счастья, что падало в руки спелым осенним плодом.       Даже если его найдут в обществе Каваки, даже если вернут, даже если будут убеждать себя и окружающих, что они названные братья и между ними ничего не могло случиться по определению, кривотолки всё одно пойдут. И как знать, не обернут ли их однажды против управляющего провинцией в закулисных играх сильных мира сего? Капкан захлопнут, лиса угодила в него и хвостом, и лапами, и кто поручится, не перебило ли ей уже и шею железными зубьями?        Мошкара, выгнанная дымом, вылетела вон из пещеры, клубясь вдоль хилого ручья-водопада и кругами снижаясь в долину. И Боруто перестал судорожно отмахиваться рукавами.       — Сымай верхнее кимоно.       Боруто вздрогнул, потому что на ум сразу пришли книжки, которые читал Хатакэ-сэнсэй. Не то чтобы он этого не планировал, но…       — Надо просушить, мокрое же, — пояснил Каваки, и стало ясно, что он ничего такого не имел в виду, но Боруто с его природными игривостью и любопытством это не устроило.       Они развесили верхнюю одежду в стороне от огня, чтобы не подпалить, не переживая, что ткань пропитается дымом. Может, москиты станут меньше донимать в пути. Боруто по примеру гикёдая распушил хвост, чтобы высушить шерсть, вытянул к костру озябшие босые ноги. От тепла потянуло в сон. Кто сейчас узнал бы в нём господина? Скорее, бродяга с улицы. Вымыться бы от пыли и пота, конского в том числе, но никто ещё не умирал от того, что лёг спать с грязными ногами.       — Не жалеешь? — тихонько спросил Каваки.       Боруто помотал головой:       — Не-е. Чего уж теперь, дело сделано. А куда мы едем?       — Надо же, ты спросил!       — Ну ты ж в этом деле опытный, я тебе отдал бразды правления, — надулся Боруто.       — На северную границу. Понимаю, ты в Ото не хочешь, но я там всех и всё знаю. Потерпи. Дальше будем останавливаться под крышей у надёжных селян, и питаться лучше, а то у тебя в пузе так и урчит. Станет легче.       — И сейчас терпимо, — локоть под повязкой зачесался, и Боруто сник. Сколько ему ещё осталось быть кицунэ? — Спасибо за путешествие.       — Оно ещё не началось.       — Но я никогда так далеко от дома не был! Я думал, тут природа совсем другая, другие деревья, диковинные звери, а всё то ж самое! Эй! Не смейся!       — Я не смеюсь, — ухмыльнулся Каваки.       — Нет, смеёшься! — Боруто завернул правый рукав белого утики, оголяя руку до плеча. Из-под повязки показалась чешуя. Она разрасталась.       Каваки нисколько не удивился, лишь спросил:       — Болит?       — Да нет, прост я не знаю, как с этим бороться. Не смотри, — он приспустил рукав. — Ты б всё равно увидел, но мне… не нравится, ттэбаса! Это ж знак принадлежности.       — Твоему жениху?       — Он мне не жених! — с пол-оборота взъярился Боруто. — А ты тупой тануки! Я ж сказал, что я с тобой, я… тебе мало того, что между нами случилось?.. — он задумчиво уставился на ладонь, где под чёрной лентой пряталась метка истинности. Каваки свою скрывал. — Я отвергаю имя Удзумаки, я уже не буду так называться, я принадлежу тебе. Каваки?.. — он придвинулся ближе, теперь они сидели, почти соприкасаясь плечами, и от Каваки исходил такой жар, затмевающий костёр, что Боруто пробирало до самого позвоночника. И тягучее ощущение это спускалось ниже, ещё ниже, так что хвост напрягся, шерсть вздыбилась, и закрутилось там… ну там… спиралью, подобные которой он видел на монах собственной одежды, в усадьбе и на торжественных полотнищах. Красный цвет — это цветок, это огонь и страсть, коими славятся лисы. Они же владеют чарами любви и ведают, кто кому предназначен свыше. А Боруто понятия не имел, что такое любовь. И его тануки… из рода полосатых бесстыдников тануки, не гнушающихся распахнуть при всём народе складки одежд и покрасоваться срамными местами, не скрывающих свою похоть, без зазрения совести берущих любого, кто глянется… его тануки совсем не хотел своего Инь! Боруто до колотящегося сердца страшился этого мгновения, но и подгонял его. Ведь он же сам обещал отдаться Каваки, быть с ним, как это заведено у пар! Ведь только тогда его, покрытого Ян, с чужими запахом и меткой, не примут в змеиную семью!       И он так боялся засыпать, чтобы снова не обнаружить себя в объятиях другого…       Но Каваки словно одеревенел, неотрывно глядя в костёр, и только запах его выдавал. Студёная вода, что раньше умиротворяла, напиталась тяжёлым, амбровым. Затопила Боруто по самые уши, и он задохнулся в ней, дыша часто, жадно, и от этого аромат всё больше оседал в лёгких, всё сильнее кружил голову.       Боруто повернулся к Каваки, подобрал под себя ноги, сложил перед коленями руки и поклонился.       — Я… с сего дня я стану твоими хлопотами… — неуверенно начал он речь молодожёнов, которую не то чтобы хорошо знал. — И тебе придётся печься обо мне ещё больше, чем до этого… И… э-э… как оно там?.. Я был неразумен, но всегда полагался на тебя. И, став семьёй, став единым, я никогда не усомнюсь в тебе. Я пойду за тобой. Я верю в тебя. Пожалуйста, позаботься обо мне. Мой… сюдзин.       Боруто втянул воздух ртом и всё равно не смог надышаться. Запах Каваки раскрывался неведомыми доселе гранями, и хоть сам Ян продолжал сидеть истуканом, Боруто придвинулся вплотную, ткнулся носом в щёку, собирая колдовской аромат с кожи. Спустился на линию челюсти и двинулся в сторону, за ухо, где запах оказался ещё ярче.       Каваки оттолкнул его:       — Прекрати!       — Что? — не понял Боруто.       — Ты что делаешь?       — Я не знаю, — он хлопнул глазами. — Как бы принёс клятву. Это ж брачные слова, наверно… теперь можно и спать вместе…       — С ума съехал?       Слова окатили Боруто ледяной водой. Он замер, сцепив пальцы на коленях, не понимая, что говорить и что делать. Хотелось снова окунуться в чарующий запах, но ему запрещали!       — Д-давай хотя бы доберёмся до… — Каваки запнулся. — До того места, куда я хочу тебя отвезти!       — А как же закрепить нашу связь? — возмутился Боруто. Его трясло, как при простуде. — Ты ж тануки! Любвеобильный тануки! У тебя столько Инь было, а мне что, нельзя? Покажи свою метку, покажи! Я её почти не видел, вдруг ошибся, вдруг она не такая?       — И что тогда? Домой пойдёшь? — мощная грудь Каваки ходила ходуном       — Нет! Просто хочу знать, почему ты её никогда не показываешь! Почему прячешь в рукавах!       — Любуйся! — Каваки выпростал руку и протянул раскрытой ладонью. И Боруто приложил свою. Одинаковые метки соприкоснулись, и Каваки и Боруто словно иглой сшило, толкнуло друг на друга.       — Знаешь, — зачастил Боруто, приподнимаясь на коленях, приближаясь лицом к Каваки. Загорелые ладони, одна широкая, другая более изящная, дрожали между ними. — Большие пальцы — это родители, видишь, мы можем вылететь из гнезда, из-под их опеки, — они разомкнули эти пальцы. — Указательные — братья и сёстры, с ними тож дороги разойдутся рано или поздно, — убрать их оказалось легко. — Средние — эт мы, мизинцы — наши дети, которых пока нет. Х-хах! Их трудно отпускать, но всё же, — и эти пальцы оказались отогнуты. Каваки послушно повторял каждый жест, и власть кружила Боруто голову. Он понял, что управляет происходящим. Пробормотал прямо в чужие губы: — Остались безымянные, понимаешь? Супруги. Неразъединимые.       Они застыли, глядя на свои словно приклеенные безымянные пальцы.       — На них вяжут красную нить судьбы. Мне об этом Химавари рассказала, — Боруто спрятал глаза под упавшими на лоб светлыми прядями. — А ты целовался когда-нибудь?       Каваки не ответил.       — Например, в ту ночь, когда я срезал метку?       Между их лицами почти не осталось расстояния. И тогда Каваки положил палец на приоткрытые губы Боруто, простонал:       — Не надо.       Но и сам прислонился губами к пальцу с другой стороны.       — Значит, целовался, — решил Боруто, едва сдерживаясь, чтобы не скользнуть языком по узловатым костяшкам. В ушах шумело, каждая жилка в теле трепетала.       — Тебе вожжа под хвост попала?       Хвост Боруто вздыбился. Неудобно было стоять на полусогнутых коленях, он поменял положение, удивляясь, как мокро скользит друг по другу всё промеж ног.       — Я хочу сегодня! Сразу! У меня нет времени! Не отталкивай, Каваки-и-и!.. Ты мне нужен! Не отпускай меня! Держи! — он вцепился в его каменные плечи. — Удержи меня…       — Я ж сказал, что всё будет хорошо, и что время у тебя есть!       — С чего ты так уверен? — отшатнулся Боруто.       — Ну хоть целоваться не лезешь, — рассмеялся Каваки, но Боруто толкнул его кулаками в грудь, опрокидывая навзничь и падая сверху. Они соприкоснулись так плотно, что Боруто почувствовал ниже живота то, что чувствовать было страшновато. И стало так нестерпимо жарко, что он завилял хвостом из стороны в сторону, пытаясь отогнать непонятный зуд, ловя в воздухе теперь и собственную постыдную сладость. Хотелось то ли отодвинуться, то ли прижаться.       — Если я буду помечен, — заявил он, — ни одна собака не посмеет забрать меня у тебя!       — Инь, который думает только о себе, — Каваки попытался выползти из-под Боруто, но тот лишь сильнее притиснулся, а после ахнул, когда его обняли сильные руки и принялись разминать напряжённую спину, спускаясь на прогнувшуюся поясницу и ниже, ложась на ягодицы и вжимая в себя, что было уже верхом неприличия! — Что ты знаешь о близости? — Каваки спрашивал безнадёжно, да, он находился в лисьей власти.       — Что от этого бывают дети, — хихикнул Боруто. — Только мне надо потечь. Но ещё рано. Я б потёк для тебя, но не знаю, как… — вопреки словам основание хвоста ощущалось совсем уж влажным. Да что с ним происходит? А если Каваки увидит? Засмеёт!       Как же стыдно!..       Каваки вздохнул, как учитель, услышавший неправильный ответ ученика.       — Ну… я знаю, что пара раздевается… совсем-совсем, — затараторил Боруто. — Ложатся в одну постель… А дальше гладят друг друга… иногда больно, как в книжке Хатакэ-сэнсэя… трутся, целуются. Прижимаются всеми частями тела. Их жидкости смешиваются, и получаются дети.       — Хатакэ-сэнсэю стоило читать трактаты понеприличнее, — осклабился Каваки. — То есть зачем он встаёт, ты тоже ни сном ни духом?       Боруто фыркнул:       — Ну так приятно же! У меня тож встаёт, когда я в поре. Если сожму его, то мне сразу легче! — и отчаянно покраснел, вспоминая услышанные бахвальства челяди о похождениях в увеселительных кварталах. О том, как в рот брали (тьфу-тьфу!), как между ног просовывали… Наверно, Боруто решился бы сжать бёдрами естество Каваки. В конце-то концов, смелее нужно быть! — Могу и тебя коснуться, только чур через одежду!       — Сама невинность! Нет, правда! И не проси, я тебя не трону.       — Но метка… Ты поставишь мне метку?       — Метку ставят не так, и надо, чтоб ты хотя бы истекал… Или чтоб я вошёл в гон. Боги небесные, ты ж совершенно ничего не знаешь, я не… — Каваки попытался его отпихнуть. — Уходи!       — Не хочу, не уйду! Поцелуй меня!       — Тупой…       Договорить Каваки не успел, так как Боруто чмокнул его в губы, а потом переместился на щёку, подбородок, вниз на шею, осыпая ее лёгкими поцелуями, такими, какими мамушка в детстве проверяла, не спал ли жар. Рука Каваки скользнула по складкам хакама вдоль хвоста, ныряя между ног, и Боруто отвёл одну в сторону, не осознавая, зачем это делает, почему воздух со стоном вырывается из горла.       Огрубевший большой палец лёг на его нижнюю губу, заставляя, вынуждая, и Боруто послушно приоткрыл рот. Язык Каваки скользнул между зубов, провёл по нёбу и вернулся обратно.       — Клычки… — жарко шепнул он. — Только не кусайся.       — Зачем?.. — невпопад уточнил Боруто. В ушах звенело, голова кружилась.       — Открой рот. Целуются вот так.       И Боруто потерялся в его руках, его глазах, его ласках. Каваки вылизывал его изнутри, прихватывал припухшие губы, и Боруто ни за что бы не ответил, правильно ли это и что ему делать, но позволял вертеть собой как угодно. Его тревожило лишь, что он сам не отвечает такими же движениями, ему не давали не то что пошевелиться — даже вздохнуть или оттереть слюну. Перевернули на спину, теперь Каваки оказался сверху, замер на локтях над ним. Такой же раскрасневшийся, как сам Боруто. С такими же лихорадочно блестящими глазами.       Боруто потянулся навстречу, высунув кончик языка, чтобы обвести им острые клыки своего Ян, когда Каваки вдруг замер струной, а после вскочил и толкнул Боруто в угол пещеры. Тот не успел ничего сообразить, пытаясь оправить утики, задранное чуть не до живота.       — Беги! — успел прокричать Каваки. Или скорее просвистеть вместе с ветром.       Бежать?       Но ноги не держали, шум в ушах не прекращался, а в промежности болезненно ныло.       Каваки схватил оружие, полосатое кимоно и бросился в боковую галерею вверх по сухому руслу. Прежде чем Боруто вернул себе ясность мыслей, прежде чем успел метнуться за своим Ян, прежде чем прикинул, далеко ли до оставленных лошадей, его затопили знакомые запахи. И вернули ощущение себя в пространстве, потому что до этого единственными запахами, которые слышал Боруто, являлись нотки дыма и насыщенная, свежая, такая желанная амбра.       Он сполз вниз спиной по царапающей скале, когда к костру выскочили отец и, судя по белёсым подслеповатым глазам над маской, кто-то из Хюга.       Нечестно! Боруто не успел ничего выстроить, не успел ничего распробовать, а его опять забирали в неволю!       Издалека донеслись звон стали и неожиданно громкое змеиное шипение. Каваки с кем-то сражался.       — Не подходите! — крикнул Боруто тонко, срываясь в истерику. И рывком поднялся на ноги.       — С кем ты был? — зарычал Хюга, и Боруто по голосу узнал дядюшку Ко-сана.       — Ни с кем! Вы его не достанете! И меня тоже!       — Боруто! — отец выглядел непривычно в боевом облачении синоби. И этим пугал. — Пойдем с нами! Я знаю, ты не хочешь возвращаться, но бояться тебе нечего. Никто не проговорится, что тут случилось. Мы всё забудем.       — И я не скажу, что видел чужую обувь у костра, — поддакнул дядюшка Ко-сан. — Не скажу, что слышал незнакомый запах. Ваш сын пропитался похотливым мускусом, это да, Удзумаки-данна, но запах чистый. Никто его не тронул, никто его не покрыл.       — А вот и нет! — попятился Боруто.       — Стой!       — Боруто!       — Я не ваш. Не ваша вещь. Я… Я не буду подчиняться никаким законам! И с ним я буду!       — Стой! — отец бросился к нему. Боруто оскалился и шагнул назад, не понимая, откуда столько страха в глазах преследователей. Они же победили, они же охотники, которые загнали дичь!       Камни крошевом хрустнули под босыми пятками, Боруто потерял равновесие, взмахнул руками, но уцепиться оказалось не за что, а бегущие к нему отец и дядюшка Ко-сан были слишком далеко. Под спиной не нашлось опоры, там разверзлась бездна, и Боруто запоздало понял, что, оказывается, допятился до самого обрыва и летит вовсе не на каменный пол пещеры.       Ветер взвыл в ушах.       — Боруто! — вопил отец.       Боруто парил в безграничной свободе. Ночь лезла в глаза и мешала понять, где верх, где низ. А после мир вспыхнул в алом мареве, и падение поглотило его.