Side Story. Одну жизнь тому назад, одну любовь тому назад

Ласточка, смотри, костры в поле!

Не по мне ли то горят травы?

Не по мне ли то звонят колоколы

Так рвано?

      Знаешь, милая, в груди тяжко…

За воротами стоят люди,

Кто там едет в свадебной упряжке,

Да нелюбый?

      

      «Ласточка», Анна Пингина

             Наруто потёр пальцами кожуру кумквата и запустил в рот. Кисло-сладкий вкус, похожий на мандарин, отдавал пепельно-имбирной горечью. Так всегда в жизни — хорошее не бывает без налёта грусти, а в любом горе найдётся место улыбке.       Тянулась самая макушка лета, в городах проходили фестивали нацу мацури — шествия священнослужителей, народные гуляния, соревнования барабанщиков и парады паланкинов, устраиваемые, чтобы распугать духов лихорадки, бушующих при жаре да пересыхании рек. Столичные жители расслабились от пекущего солнца и бесконечных праздников, и потому раздобыть обличающие сведения на Ооцуцуки-но Тонэри не составило труда. Сейчас команда, собранная из Наруто, Сакуры-чан, Сая и Сикамару спешила обратно, в Конохагакурэ но Сато, предоставлять добытое заказчику — старику Хюга Хияси. Чтобы всякие повесы не сватались к его добропорядочным дочерям.       Они остановились передохнуть в брошенной охотничьей сторожке, где только поднятый над землёй дощатый настил да каменные ступени не тронуло время. Неубранные из пазов стены рассохлись, натянутая бумага порвалась, сквозь прорехи крыши проглядывало солнце, тропки да лужайки заросли сорняками, а обвалившийся колодец разрыли кабаны. Но ещё угадывалось, где стояли столбы ограды, где располагался гэнкан при входе, а где разжигали когда-то очаг ирори.       Наруто разжевал мелкий, с большой коготь, кумкват. Благородные в жару лакомятся размельчённым льдом с сиропом, а у них всё по-походному. Задумался, слыша, как у колодца перешёптываются Сикамару и Сай, чувствуя, как ветер треплет шерсть на хвосте и играет с чёрной лентой хитай-атэ. В прозрачных летних воздухах парили птицы и бросали тени на лицо… Наруто всегда любил птиц (положа лапу на сердце, особенно копчёных) и мечтал летать, как пернатые красавцы тэнгу. Только куда ему, лису!       Он помнил это место: здесь они когда-то заночевали, прежде чем пуститься на перехват связного на Мосту Неба и Земли. Сторожку эту заприметил бывший тогда лидером их отряда Тэндзо-тайтё, позывной Ямато. Удивительное дело, что Инь, а Инь редко допускались в синоби, разве что на роль соблазнителей и соблазнительниц, но Тэндзо-тайтё прославился как боец. А в отряде, кроме Наруто, числились Сакура-чан и приставленный из другого подразделения Сай, потому они притирались друг к другу, присматривались, и Наруто помнил, как бесился с притворно-вежливого кошачьего шипения новичка. В общем, непросто было, тем более очень-очень не хватало прежнего товарища. Тоже отмеченного знамением Инь. Так сложилось, что идти тому, сироте, в мирной жизни оказалось некуда: ни крыши над головой, ни плошки риса. Лет до шести он рос в столице, в благородном доме Утия, который происходил из Конохагакурэ, так что некоторые их соклановцы проживали и в родных местах тоже. А после Утия замыслили переворот, чтоб свергнуть микадо. На словах замыслили, как далеко на деле продвинулись, никто не ведал. А сдал их старший сын главы, молодой господин Итати. Казнили всех, и столичных, и коноховских, одного младшего Саскэ почему-то пощадили, и его под покровом ночи из Киото увёз Какаси-сэнсэй — чувствовал ответственность за последнего сродника своего казнённого там же истинного. А в Конохе сдал под крышу ордена синоби. Откуда и сам вышел, и лучшего места для ребёнка всё одно не нашёл бы.       Ронин Утия Итати исчез в неизвестном направлении.       У самого Наруто после смерти родителей от лихорадки тоже никого не осталось. У Сакуры-чан родители были… но не имелось денег.       Ветер донёс её запах: неуловимый, невесомо-тонкий, как цвет вишни.       — Что ешь? — остановилась на нижней ступени Сакура-чан. Залюбуешься. Волосы цвета облаков на рассвете, неровно обкорнанные кунаем и стянутые в хвост, ясные глаза и метка истинности в виде ромба, проявившаяся прямо на лбу. Ещё и имя… простое, но волшебное — Сакура. Такую бы в шелка рядить да со двора в прогнивший мир не пущать, как вазу чистейшего горного хрусталя, только куда там! Не они судьбу выбирали.       Наруто влюбился когда-то в её необычную внешность, потому как в детстве что яркое — то красивое. Это сейчас, пообтесавшись в жизни, он допетрил, что на лицо Сакура-чан заурядная и одевается в скучную тёмную одежду синоби, разве что дзукин скинут и маска с лица стянута. И пахнет Ян, строго и отваживающе. Ян не тянет любить. С Ян хочется либо соперничать, либо дружить.       Но это если глазами смотреть да мозгами шевелить, а сердцем Наруто её по-прежнему обожал, как старшую сестрицу. И прощал любую взбалмошность.       — Кумкваты мазанул на рынке по дороге. Бушь?       — Сейчас же не сезон, они зимой поспевают.       — Сушеные.       — Все сухофрукты на один вкус, — Сакура-чан присела рядом. — Собирайся. Ещё четыре часа пути, и будем в Конохе.       Рядом с Сакурой-чан спокойно. На неё всегда можно положиться. Она схватывала с полуслова… им вообще не нужно было языками чесать, чтоб понять, что их гнетёт и к кому устремлены мысли. Они давно стали больше, чем семьёй, за те детские годы, когда их воспитывали единой боевой тройкой. Удзумаки Наруто с позывным Курама. Харуно Сакура с позывным Дэкориин, не она придумала, но приклеилось, к её жуткому недовольству. И Утия Саскэ. Маленький самурай в хитатарэ. Позывной Така.       Где сейчас их Така, по какому поднебесью летает?       Наруто передёрнул плечами. Потому что ни с того ни с сего захолодало средь душного полудня.       — Помнишь это место?       — А как же, — вздохнула Сакура-чан, подставляя ладонь, и Наруто отсыпал ей кумкватов из бумажного кулёчка. — Тоже думаешь о нём? — и скривилась. — Горько.       — Горько, — не стал отрицать Наруто.       — У него день рождения в этом месяце…       — Помню.       Сакура-чан потянулась на солнце. И не отгадаешь, что она из кодзару, если бы не длинный хвост, покрытый шерстью розового цвета. В кого у неё этакий броский окрас? Не родись она в нищей семье, можно было б заподозрить высокородную кровь. Но Наруто часто говорили, что только он видел в друзьях что-то особенное, чего другие не замечали, потому что этого там просто-напросто отродясь не водилось.       А уж как Сакура-чан взмывала и прыгала по деревьям с ветки на ветку, балансируя обезьяньим хвостом! Кодзару в этом равных нет. Не зря первым синоби был кодзару Сарутоби Саскэ.       В честь которого назвали одного несносного тэнгу…       — Не уходи, — позвал Наруто. — Я слыхал, ты собралась в провинцию Каминари…       Сакура-чан помрачнела:       — А что меня держит в Конохе? Ты прости, но мне кажется, я упёрлась в свой потолок. Некуда мне развиваться. Куноити-лекарь, а дальше? Командные чины мне не светят, я же женщина, пусть и Ян. Всё, чему я могла выучиться — я уже знаю. Да, средств мы с тобой скопили, — и по-свойски двинула его в плечо кулаком. Такие непозволительно-близкие касания только они, сокомандники, себе и позволяли, и Наруто это грело душу. Будто сшивало их нечто, чего не разглядеть глазами, лишь сердцем. Но не грело душу, что это у Сакуры-чан деньги копились, а у него разлетались на все четыре стороны, словно обожаемые им птахи.       — И некого мне привести Инью в свой дом… — добавила Сакура-чан.       Потому что Саскэ уже не с ними. Наруто очень хорошо это осознавал. Как и то, что и ему после Саскэ некого вести к себе, да и не хочется. Всё детство он протаскался за Сакурой-чан и проссорился и просоперничал с Саскэ. А после они получили свои первые штаны-хакама, повзрослели, и чувства к Сакуре-чан оформились в крепкую, с налётом заботы дружбу, а вот Саскэ…       — До меня тож слухи доходили, что великая неудачница Цунадэ носит такую ж метку. На лбу её не скрыть, даттэбайо. Но ты думаешь, старая карга примет тебя, как истинную Ян? Говорят, она приморозилась, ни на кого не смотрит после гибели своей пары… с кем они истинными не были, но ей на то всё равно. И Сидзунэ её воспитанница, чего б там за спиной про них, двух Инь, не чесали. Мне мой наставник в уши лил, как Цунадэ верна этому Дану, что ей эта любовь важнее того, что на роду вилами писано. Жаль, что старина Дзи погиб…       «А если и ты уйдёшь, у меня ж никого не останется!» — хотел было брякнуть Наруто, да прикусил язык.       — Знаю я всё, — Сакура-чан смотрела вдаль, щурясь от падающих на щёки лучей. — Я и не ищу любви, и не жду, что Цунадэ на меня западёт, больно надо! Я, как и она, на такие чувства не способна. Но Цунадэ — вдовствующая Инь, её положение на посту управляющей провинции шаткое. Никто её не признает.       И Наруто вспомнил Гаару, которого старейшины заставляли притворяться Ян, так как по заведённому у них праву наследования отдать власть оказалось некому, а старший брат отказался ради своих изобретении, что были ему ближе. На редкость смелый поступок. И в глазах окружающих такой же глупый.       Время покажет, кто прав.       — Я надеюсь, что стану ширмой для неё. Меня, как Ян, будут показывать честно́му народу, а из тени будет править Цунадэ. Я не гонюсь за бо́льшим. Пока, — Сакура-чан принуждённо рассмеялась. — По правде, ничего я ещё не решила. Может, и не поеду никуда, хотя и убивает меня это подвешенное состояние. И потом, я про метку Цунадэ знаю, кто ж не знает, а она обо мне, своей истинной, слыхом не слыхивала. Так что у меня преимущество. Как нас, синоби, учат? Кто владеет сведениями, тот и победил? И хочу перенять её лекарские умения, — глухо добавила Сакура-чан. — А ещё…       Наруто навострил уши. Нутром что-то учуял. Сакура-чан бросила на него быстрый взгляд:       — Есть у меня мысль… третьим в их отряде был рю Ясягоро… А если это позывной Ямата-но Оротимару, управляющего Ото? У Дзирайи уже не спросить, так я у Цунадэ выведаю! Вдруг мне устроят встречу с Оротимару, вдруг я докопаюсь, кто из его подчинённых рю или мелких сошек хэби сосватал Саскэ-куна?       Наруто подскочил на ноги.       — Ты куда? — всполошилась Сакура-чан, дёргая его за рукав. — Бежать прямо сейчас искать Саскэ-куна? Не надо! И вообще ты рассеянный какой-то, сам не свой весь обратный путь из Киото. Думаешь, гон придёт раньше?       Как лекарь, Сакура-чан знала всё о гоне каждого из участников команды и прикидывала, когда это может выйти боком заданию.       — Может быть… — выдохнул Наруто.       Он не знал, на какое время выпадают эти периоды у Саскэ, и не улавливает ли он, Наруто, состояние своей пары? Так сердце сладко замирало, когда он называл Саскэ парой. Одобрил ли бы тот?       — Пора! — распорядился Сикамару.       — Идите вперёд, я опосля нагоню, — поднялся на ноги Наруто, вручая кулёк с оставшимися кумкватами Сакуре-чан. — Старый Хияси меня всё равно не жалует и видеть не захочет.       — Не такой уж он и старый… и ещё б захотел! — шикнула Сакура-чан. — После того, как его старшая дочь таскается в додзё в сопровождении одного лишь Хюга Ко, без паланкинов и с вуалью на лице. И носит тебе обеды.       — Всем носит! — возмутился Наруто. — Мы вместе уписываем!       — Да, но это ты делишься, а предназначается-то тебе одному! Вспомни, как рис украшен твоей глупой лисьей мордой и девятью хвостами!       Наруто фыркнул. Химэ Хината странная. Забавная такая. Фигуристая, чего уж там, любо-дорого воображать, что спрятано под десятью слоями шёлка. И так робко сияли спрятанные за ресницами прозрачные полуслепые глаза, и шелестели на ветру сидарэ-кандзаси в высокой причёске, обрамлённой белыми перьями…       Значит, всё-таки пронюхали, что она улетает из родового поместья. Значит, ей за это влетело. Но Хината ведь на самом деле не слабачка! Обходительная такая, кроткая, но с несгибаемой волей, Наруто нахваливал эту её черту и всячески поощрял. И разговаривать с ней… тоже забавно, хотя и не подберёшь порой слов благодарности за её обеды, а она молчит. Смотрит, краснеет и молчит. И молчать подле неё в такие минуты — напрягает.       Наруто был не дурак в деле чтения окружающих: когда растёшь на улице да постигаешь науки кое-как, выучиваешься, с какого боку к кому подступиться, подмазаться, добиться своего. Он понимал, зачем Хината шастает в додзё и подкармливает его. Вот только не хотел её обнадёживать… но и как отшить, не раня чистое сердце, тоже не представлял. А сводница Сакура-чан посмеивалась и помогать не собиралась.       — Ладно, пускай Наруто побудет один, — постановила она, отряхивая от былинок одежду. Безупречно-чёрную в отличие от их запылившихся. Умела носить.       Остальные только хмыкнули, Сикамару многозначительно повёл носом, но ни слова не добавил. У всех у них, Ян, стрясались похожие заботы, когда в общество лучше не являться. И вскоре троица исчезла под пологом леса, так бесшумно, что даже местная живность не засекла.       Наруто снова уселся на порожек. Сердце стучало в тревоге, и бередили душу воспоминания, нахлынувшие не пойми с чего. И лишь за облаками свистел охотящийся ястреб.       Вряд ли его ястреб…       Наруто даже не знал, когда Саскэ научился ими управлять.                     Да, они ссорились когда-то, но назло всем обстоятельствам оставались незыблемой тройкой под опекой бывалого Какаси-сэнсэя. Тогда Наруто видел, как Саскэ что-то гнетёт, отравляет жизнь день за днём, но чем помочь, не догадывался. Его, шелудивого задиристого лиса, остальные не переваривали, друзей не случилось, и лишь Сакура-чан и Саскэ подали руку дружбы… то бишь их заставили, но потом-то… срослись, сроднились. Даже странно, насколько они стали сопричастны, но Дзирайя, старый наставник отца, почти не отложившегося в памяти Наруто, говорил, что это «ясное дело», что у него само так было. И ходили б они, дети, на задания (а кого это когда волновало, дети самые юркие, в любое оконце пролезут, на любое деревце запрыгнут так, что и листок не шелохнется, и смерти безрассудно не испугаются, потому как терять им нечего и некого, и убийство для них — игра: кто больше глоток перережет) кабы не случай в Лесу Смерти. Их команда возвращала украденные запретные свитки, забавно, что тоже Земли и Неба. Оказалось, заказчик оплатил не только их услуги, а нанял ещё одну команду в качестве запасного варианта. И Наруто на всю жизнь запомнил того страшного, меняющего шкуру рю, который свиток этот у них из-под носа умыкнул, а попутно, удлинив шею, укусил вырывающегося и сыплющего бранью Саскэ.       У Наруто тогда внутри ёкнуло. Это выглядело так страшно… и так сокровенно… словно Ян ставил метку Инь, прямо на загривок, где эти самые Инь лучше всего пахнут. На глазах у всех. А после Саскэ обмяк, свёл изломанные брови к переносице и простонал. Этот звук до сих пор звенел в ушах, этот уязвимый стон не должен был предназначаться всем, только не так!.. Им едва ли стукнуло двенадцать, они ничегошеньки не понимали. И всё равно перетрухнули и обрадовались, когда рю отстранился от их потерявшего сознание друга. И сказал, что проверял неоперившегося тэнгу, и проверкой доволен, а укус — его прощальный подарок. Когда птенец созреет, он сам найдёт рю, так как ему понадобится его могущество. А рю взамен возьмёт его тело.       Сакура-чан, не сдерживая слёз, прижимала Саскэ к себе. Тогда она ещё умела плакать. А вокруг, в кровяном зареве заката, носились потревоженные вороны.       Преследовать противника не рискнули. А затем пришёл Какаси-сэнсэй, без особого успеха бившийся с белобрысым прихвостнем жуткого рю. Посинел и долго врачевал травами проступившую метку на шее Саскэ — три запятые томоэ, заключенные в круг фуин.       Прошёл год, за время которого вредный Утия, может, и догадывался о чём-то, но молчал. А однажды по осени, когда в полях жгли рисовую солому и горький дым стелился по округе, подраненный Наруто угодил в лечебницу и там же пронюхал, что за Саскэ явились четыре накодо из провинции Ото. Потому что он — наречённый некоего тамошнего рю.       Так как Наруто было совсем худо, препирания с послами, гостившими в усадьбе управляющего Хи, коим являлся тогда Сарутоби-одзи-данна, прошли мимо него. И вроде заартачился Сарутоби-одзи-данна отдавать своего, вроде у самого какие-то тёрки имелись с управляющим Ото, и старик пытался хоть так насолить. А замшелые советники твердили, что негоже с Ото ссориться, те того и гляди заключат союз с провинцией Кадзэ, и тогда Хи не выстоять. Мнения Саскэ не спрашивали, а тот совсем куда-то запропал и не навещал в лечебнице Наруто, а Сакура-чан сама ничего не знала и переживала, ясно ж было, что положила глаз на Саскэ-куна как на своего Инь, Наруто аж терялся в догадках, кого и к кому ревновать, и ревновал просто так. Обоих. И обожал обоих… А после грянуло землетрясение в Канто, и ещё одно, и толчки кольцом сжимались и подбирались всё ближе и ближе к Конохагакурэ, и беженцы наводнили земли, и слухи поползли чуть ли не о конце света, и страшного вида монахи пересекали городок, уходя на юг, а по ночам в округе рыскали дикие звери.       Однажды Сакура-чан примчалась на рассвете и разрыдалась, дескать, Саскэ-куна отдали четырём накодо из Ото, и те уже и вещи собрали, и чехлы на обувку нацепили, чтоб не запачкать в дорожной грязи, и отбыли. Только с ней дозволили проститься, но Саскэ ни о чём слушать не пожелал, бежать не захотел и на уговоры Сакуры-чан не поддался.       И Наруто, как был в казённом юката, застиранным и прокипячённом до сероты, а может, и заразным от предыдущих больных, ринулся в погоню.       Он всё же лис, и след взял верно, но укатили они далече. Тем более Наруто седалищем чуял их мощь и понимал, что он им не соперник. Но вместе с Саскэ выстояли бы… правда ведь? Когда они вдвоём, им всё нипочём и никакой страх неведом!       Следующей ночью у водопада Нака Саскэ сам отыскал его. Спикировал вниз вороном… Наруто всегда завораживал его полёт… он сам грезил о такой свободе… вот только крылья Саскэ успели стать чешуйчатыми, как у дракона, и у Наруто рука на полпути замерла… так хотелось погладить чёрные, как уголь, перья, невесомые под ладонью… но их не было.       — Не нравится? — хмыкнул Саскэ, складывая крылья, и те обернулись руками, спрятались под дорожным соломенным плащом мино. — А цутигумо Кидомару предупреждал, что если я заупрямлюсь, то превращусь в гадину подколодную.       — Саскэ…       — Ты чего тут забыл, усуратонкати?       — Я за тобой! — взвился Наруто.       — Поздно уже, — лицо Саскэ, как всегда, ничего не выражало и напоминало застывшую маску, хоть и смазливую, как у поющих уличных актёров. — Я не хочу потерять разум. Рано мне ещё помирать. И мне обещана сила и поддержка всего Ото, чтобы отомстить.       — Че-его? — голос Наруто сел. Да, раньше прорывалось что-то такое у Саскэ, проговаривалось в сердцах: «Да что ты знаешь о мести!» «Это не мечта, это станет правдой. Я уничтожу кое-кого». И только сейчас до Наруто дошло, как глубоко это чувство пустило корни в душу Саскэ. Что его желание — месть, а никак не задания ради денег и славы да развесёлая жизнь с Сакурой-чан и Какаси-сэнсэем. И что о самом заветном не говорят, держат глубоко под печатью, и что Саскэ непросто признаваться в этот миг, и оттого он отводит глаза. И всё-таки признаётся.       — У меня нет другого пути, кроме как отомстить Итати, — не «старший брат», а именно «Итати». Как же Саскэ его презирает, наверно… — Для Инь все дороги закрыты, кроме незаконных. Так что не мешайся. Иди домой, пока тебя не засекли.       Наруто помотал патлатой башкой. Он представить не смел, что Саскэ исчезнет из его жизни. Что его не будет рядом. Никогда!       Он скрутил его в захват, намеренно причиняя боль, прижал к земле и впился зубами в змеиную печать, едва видневшуюся над воротником хаори. Вышитом монами вееров, точно обагрённых кровью. Которым его Саскэ ничего не должен, вот совсем ничегошеньки!       И получил удар в солнечное сплетение и отлетел на добрый десяток кэн. Сполз по валуну вниз и остался сидеть со стеклянными глазами, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыбёшка.       Пошёл дождь.       — В край ополоумел? — провёл рукой по шее Саскэ. И на ресницах его… что-то блестело?..       — Ежли я перекрою эту печать своей меткой Ян…       — Нос не дорос!       Наруто и сам это знал. Какой он Ян, если у него гона ни разу не было?       Последний луч солнца упал на них и скрылся за тучами.       — Прежде чем меня отдать, у всей округи спрашивали, нет ли у кого такого же знака, — выплюнул Саскэ. — Это же моя метка проявилась, в кольце змеиных чар. И тогда по праву истинного меня не отдали бы. Но ни у кого не нашлось. А может, этот кто-то смолчал, кому нужен прокля́тый Утия? Тем лучше.       — Тэмэ, ты мне нужен! — забыв об осторожности, завопил Наруто. — И Сакуре-чан, она ж там ревёт и макивары крушит! Мож, ты меня пометишь, мож, проканает?       Саскэ заехал ему, сидящему, ногой по виску. В точку на пересечении меридиан, сковывающую движения.       И пока Наруто валялся на земле, стянул через голову какой-то кристалл-подвеску и бросил ему на грудь. От шейного шнурка тепло и резко пахло Саскэ.       — Инь не могут метить, — хмыкнул он. — Знаешь… из нас двоих лучше бы тебе родиться Инью. Держи. Мне всучили как свадебный подарок. Но мне побрякушки не нужны, так этому рю и передам.       Но никак не мог уйти. Склонившись нос к носу, смотрел пристально. Наруто тонул в непроглядных, словно ночь, глазах, и капли дождя стекали с волос и перьев Саскэ и падали ему на щёки. Или то были брызги близкого водопада. Или слёзы.       Наруто почему-то ждал поцелуя. Взрослого.       Вместо этого Саскэ цапнул его у основания шеи, в тугую мышцу, больно и до крови.       И был таков.                     После Наруто утащил в странствия Дзирайя. Который сочинял на ходу всякую ерундопель, и как тут не пристраститься тоже сочинять о том, как было бы отлично жить втроём: он, Саскэ и Сакура-чан. Растить общих детей, никак не меньше трёх, любить друг друга, а если ссориться, то по-семейному. А что, он потянул бы двух супругов!       «Из нас двоих лучше бы тебе родиться Инью».       И такой расклад Наруто тоже устроил бы. Ждал бы тогда Саскэ с заданий. И сам был бы не промах, а не какой-то изнеженный мальчик. Разве они не стали бы счастливы? Разве он так много просит у судьбы?       Он и сам не сообразил, когда их дружба-вражда переродилась в одержимость.       И тоскливо выл на луну по ночам.       С Сакурой-чан они пытались накопать сведения, но в Ото проживало столько рю и хэби, что попробуй угадай, кто из них умыкнул Саскэ.       Летом, в одном из онсэнов, Наруто накрыл первый в жизни гон. Который он смутно запомнил, но Дзирайя качал головой, что ученик ему всю душу вытрепал тем, что на стену лез и в голосину звал своего Саскэ. Наруто смущённо молчал, перебирая в руке холодный кристалл-подвеску. А под шейным шнурком в плачевном состоянии алел давешний укус. Он зажил бы без следа, если б Наруто не расчёсывал его снова и снова. До царапин. До стёртой кожи. Сначала просто мечтал сохранить памятку о Саскэ, а после раздирание когтями едва подживших болячек стало успокаивать, когда Наруто злился или тревожился.       Это неправильно, кто ж спорит! Меток Инь не бывает. Наруто, поди, бестолковкой своей поехал. И ничего не желал менять.       Но в то утро после гона горела ещё и задняя поверхность шеи. И Дзирайя подвёл ничего не подозревающего Наруто к тёмному зеркалу у стойки и вручил ещё одно, маленькое, почерневшее пятнышками по углам. Стянутое наверняка у кого-то из его многочисленных юдзё и кагэма. И Наруто разглядел проступившую на коже метку истинной пары. Три запятые томоэ. Как узор в глазах урождённых Утия, когда они превращались в воронов.       — Не видал ни у кого такой? — мягко спросил Дзирайя.       Наруто повесил голову, не зная, смеяться или плакать. Мыслей в голове копошилось много, а в слова они не собирались.       Дзирайя объяснил это по-своему:       — Ну не кисни. Судьбой всё так хитромудро устроено, что пары, как правило, неподалёку живут. А я порой думаю: уж не сами ли мы кого выбираем, а позже наш выбор меткой клеймится, а? Так что ещё встретитесь.                     Они встретились спустя три года, когда брали связного на Мосту Неба и Земли в провинции Куса. Связной мог указать, где прячется изрядно допёкшая всех разбойничья шайка Акацки. Где по совпадению числился и ронин Утия Итати.       И того же самого связного выслеживал Саскэ. О его приближении известил призывной ястреб.       Саскэ явился не один, а с четвёркой, когда-то сопровождавшей его из Конохи. Бойня выдалась жаркой. И обвалившийся мост похоронил под собой и спутников Саскэ, и связного, у которого всё-таки выпытали сведения.       Наруто помнил, как стоял на дне пропасти, усеянной обломками. Как рядом застыл Сай, чьё волнение не выдавал даже двойной хвост, а по левую руку от него замерла Сакура-чан.       — Сакура, ты? — с ленцой спросил Саскэ. И Наруто укололо, что к ней первой он обратился. Если разобраться, то и перед уходом из Конохи он с ней попрощался, а не с ним.       — Саскэ-кун… — прошептала она.       — А этот, вероятно, меня заменяет. Никого получше не нашли? — Саскэ смерил Сая презрительным взглядом и спрыгнул к ним, вниз.       И Наруто накрыло запахом Инь. Уже не детским безликим, а раскрывшемся во всём своём великолепии и убийственной власти. Его сковало по рукам и ногам. Прикажи Саскэ броситься на заточенное тёкуто — Наруто бросился бы, не раздумывая. За одну лишь снисходительную улыбку на точёном лице. За одно лишь позабытое, привычное, с болью вырванное из груди «добэ».       Саскэ неспеша двинулся к Наруто. Который стоял ни жив ни мёртв, поджимая все свои пять хвостов. Который и бой-то не смог спокойно провести, потому что захлёстывал его запах, который раньше в силу возраста он не умел уловить и определить. Запах осени и пепла. С ноткой сладости. Эта сладость вскружила голову, и руки подводили в ответственный миг, потому что всё естество Наруто рвалось к источнику этого дурмана, молило найти, уберечь, вынести из бойни, холить, лелеять, быть рядом, обнимать, и… и… и…       Он прекратил понимать, как существовал раньше без этого завораживающего аромата. Он умирал те мгновения, пока Саскэ подходил ближе. Он понятия не имел, как станет жить дальше, как будет запираться в четырёх стенах дважды в год, отныне представляя этот дурман.       А Саскэ всё равно? Это же истинность! Он что, не чует её, не понимает? Не видит?       Тот вырос и возмужал. Может, даже сильнее, чем Наруто, в котором осталось достаточно от прежнего юнца, и даже голос ещё не огрубел, порой он сам себя слышал девчонкой и досадливо пыхтел. А с Саскэ сошла детская милость. Черты благородного лица заострились. Длинные волосы лежали всё так же непокорно, топорщились перьями, и глаза были по-прежнему непроглядные, а кожа чистейше-белая, манящая прикоснуться, лизнуть, оставить след своих клыков. Его косодэ распахнулось непозволительно широко в сражении, и Наруто пытался смотреть в лицо, а всё равно соскальзывал в вырез. Видел, как Саскэ дышал. Очень тяжело. Но лицо… Отчего он так спокоен?       Хотелось броситься на шею, кожей, плотью втиснуться, срастись в целое. Наруто выкручивало. А ведь это всего лишь мимолётная встреча!       Саскэ хладнокровно закинул ему руку на плечо, будто приобнимая. Оказался близко-близко, но у Наруто смелости не хватало прижать его, показывая всем, чья это пара. Контроль целиком и полностью был у Инь.       Мускус резкой нотой пробивался сквозь его сладковато-зольный запах. Мускусом веяло лишь от покрытых Инь, обволакивающе, чувственно. Каким был бы его невинный аромат, без этих низких глубоких нот?       И Наруто ощутил себя ничтожным и глупым. В носу засвербело от обиды.       — Тебя так легко подчинить? — прошептал ему на ухо Саскэ. — Тренируйся лучше, мелочь. Или может… кончать тебя надо?       От тихого шелеста выскальзывающего из ножен тёкуто Наруто прижал уши. Но, как приворожённый, и двинуться не смел.       — Кончать надо не здесь и в другом обществе! — перехватил его клинок на своё танто Сай.       Саскэ хмыкнул, отступая.       — Не ищите меня больше. Наших уз нет. Они делали меня слабым.       И взмыл ввысь в ворохе перьев.              Больше Наруто его не видел. Шайку Акацки под предводительством Удзумаки Нагато, дальнего родственника, надо полагать, они зачистили. Но Итати этих висельников давно покинул. А после рассказывали, что ронин Утия убит на границе. Вроде даже отравлен змеиным ядом.       Саскэ отмстил. Но возвращаться не спешил. Змеиных наречённых не отдают, на них и смотреть запрещено… то есть Саскэ даже не показался бы их отряду, если бы четверо его охранителей не погибли.       Времена года сменяли друг друга, и чувства Наруто притупились, его уже не тянуло, как прежде, к своей паре, он не бегал как одержимый, твердя на каждом углу о Саскэ и о том, что его вернёт, не грезил этим запахом ночами. Но расчёсы на шее никуда не делись, а подвеска на шнурке, уже совсем не пахнущим Саскэ, сгинула: её отобрали с остальными вещами во время задания в тюрьме провинции Куса.       Опять же, согласно изученным трактатам, Наруто не надлежало ощущать запах предназначенного судьбой Инь, змеиная печать должна была отрезать их друг от друга, но, похоже, сердешные узы оказались сильнее.       Наверно, он слишком ушёл в свои мысли, потому что пепельное наваждение почудилось наяву. Или подступающий гон играл с ним злые шутки? Остальные переносили поганое состояние куда как легче, Наруто, похоже, одного ломало. И он умирал каждый раз.       — Усуратонкати.       Он поднял голову. Моргнул, не веря себе. Его подводили то ли нос, то ли зрение, то ли всё сразу. А дурное сердце обманывалось и верило.       — Саскэ! — завопил он. — Саскэ?!       На опушку из поднебесья опустился не ястреб, а оперённый чёрный дракон, какими их изображали на шёлковых полотнах. Взвился волчком, закручиваясь в кольца, словно в завиток Удзумаки, и вдруг предстал всё тем же Саскэ. Строгое тёмное кимоно, пояс-жгут симэнава, какие носили все в провинции Ото, и лёгкий румянец на щеках. Или почудилось? И губы ярко-красные, точно искусанные. Наруто прищурился. Цвет казался лихорадочным и неоднородным — точно искусаны.       — Тэмэ… Саскэ, эт правда ты?..       Он точно спит! Этого не может быть!       Хвост бешено вилял, выдавая его чувства с потрохами.       — Скажи мне только одно, — цепко вгляделся в него Саскэ. И Наруто вдруг понял, что стал выше. И шире в плечах. И волосы, собранные в буйный хвост, отрастил длиннее. — Тебя, что ли, угораздило затесаться в мои истинные?       Как можно было сомневаться? Наруто слышал прежний, сводящий с ума запах… Его влекло как привязью. Он с ума сходил, как путник в южных пустынях провинции Кадзэ, желая подобраться ближе и пить, пить из этого колодца.       Даже если колодец окажется миражом. Потому что не бывает так!       — Ты сам не чуешь? — прохрипел Наруто. Его голос, теперь уже сиплый, стал ещё ниже. В глазах на миг потемнело.       — Меня это изводит каждый раз, — ветер трепал одежду и волосы Саскэ. Захотелось смахнуть неровные пряди с его лба, прижать к себе это белое, такое уязвимое тело в тонком косодэ под тяжёлым кимоно, заслонить собой от всех бед. И в первую очередь от самого Саскэ, кто умел разъедать себя изнутри. — Я не перенесу ещё одной течи. Сколько раз просил вырезать мне всё напрочь, но этот бурчит, что не будет нарушать идеальную гармонию моего тела.       Наруто стиснул клыки и зарычал.       — Расслабься, — поморщился Саскэ. — Не надо тут искать другого самца и устраивать грызню. Он мой муж, но у нас ничего не было. Не в том смысле. Рю клеймят не семенем, а собственной кровью. Неважно. Веришь, нет, он тоже Инь. В этом смысле я ему неинтересен. Да, вот так, провинцией управляет Инь, и все перед ним лебезят.       — Управляет?.. Твой рю — сам управляющий провинцией, что ль? Ошалеть! Вот эт ты взлетел!! А мы-то с Сакурой-чан всё носом землю рыли, что за страшная шобола тебя пометила!..       И муж или нет, но этот добэ же был с кем-то! Хоть чёткого запаха Ян на нём не ощущалось. Значит, не часто это у них… или змеиная печать не даёт поставить метку…       Саскэ верно истолковал недовольство в его глазах, но и бровью не повёл.       — И какого ёма это должен быть именно ты, бестолочь? Мало мне забот в жизни... Управляющему нужны мои навыки синоби. И моя кровь. Я у него на службе. Меня держат на поводке… пусть длинном, но поводке… Да и куда бежать, убегу — и сам видел, в кого превращусь. В какое отродье.       — Ты красивый, — честно ляпанул Наруто.       Саскэ каркающе расхохотался, как умели только тэнгу.       — Раз красивый, дашь красивому то, по чему он изголодался? Может, тогда меня наконец отпустит. Сил нет терпеть! И мешает моим поручениям.       Наруто сначала не понял, что ему предлагают. А как понял, чуть не рухнул на месте.                     Ничего лучше полуразрушенной сторожки, заросшей малиновым диким виноградом, в округе не наблюдалось. Из-под рассохшегося дощатого настила несло диким зверьём и их пахучими метками. Клубились пыль, грязь и прошлогодние прелые листья. Сквозь прорехи в черепице скользили косые солнечные лучи. И оглушительно звенели цикады.       Наруто сбросил уваги, а после и короткое льняное хада-дзюбан. Расстелил его прямо на полу. И замер, скованный неловкостью, не верящий в происходящее. Саскэ, как обычно, с неба свалился и без предупреждений выкатил дичь… потребовал такое… ТАКОЕ, чем Наруто никогда не занимался. Дзирайя предлагал ему своих шлюх, даже ойран самого высокого пошиба, что делали ему отличные скидки, но Наруто никого не хотел ни в обычные дни, ни в гон.       — Прости, даттэбайо… — шмыгнул он носом, до одури боясь продолжения и до одури боясь, что Саскэ пойдёт на попятную. — Только так…       — Сгодится, — невозмутимо ответил тот, ступая вслед за Наруто в сторожку, пригибая голову, чтобы не задеть низкую входную балку. – Пахнет тобой, и ладно.       Сгодится… Вот как. Ему, отпрыску древнего самурайского клана, родственнику самого микадо, не в таких условиях следовало проводить течку.       — Ты ж ещё не… — догадался Наруто, раздувая ноздри. Впрочем, и спокойного запаха Саскэ было достаточно, чтобы кровь вскипела.       — Скоро начнётся, — Саскэ аккуратно сложил кимоно, тёкуто в тёмно-синих ножнах, стянул длинные тканевые перчатки котэ, разулся и принялся распутывать узел симэнавы. — Я не должен чувствовать тебя, так работает печать. Но за каким-то хером чувствую.       — И чем я пахну? — невпопад спросил Наруто. Прислушался к своим ощущениям: гон ещё не пришёл, но тоже скоро… очень скоро… Они, получается, совпадали ритмами?       — Мы не цветники и не пекарни. От нас несёт животными запахами. Слюна, сера, пот, внутренние соки — любые выделения тела. И только мы сами в башке придумываем, на что они походят.       — И всё-таки? — упёрся Наруто, будто это больше всего его интересовало. На самом деле он стеснялся раздеваться при Саскэ. Тому-то не впервой!       — Лесным пожаром, — Саскэ почему-то не мог совладать с узлом. — Весьма подходяще. Потому что в течь я замерзаю, меня знобит.       — Я тебя согрею! — выпалил Наруто то, чего наслушался из трёпа Дзирайи. — Я всё сделаю оч хорошо, вот увидишь! Тебе понравится!       Саскэ снова хрипло расхохотался. И Наруто показалось, что тот взволнован не меньше. И что он ощущает чувства своей пары.       — У тебя хоть были Инь? Или женщины?       — Ну… со счёта сбился! — Наруто наконец решился снять хитай-атэ и бросить его в общую кучу. Дёрнул завязку с волос, встряхнул настороженно ушами.       — Значит, никого, — Саскэ развязал-таки узел, и симэнава вместе с хакама и исподним соскользнули с длинных стройных ног.       Наруто раньше отвернулся, отчаянно краснея. Животный порыв наброситься и овладеть успешно заглушился смущением и преогромным страхом облажаться.       Когда он снова скосился вперёд, Саскэ стоял спиной к нему, коленями на расстеленном хада-дзюбан. В одном лишь косодэ, таком же светлом, как и кожа. Волосы и перья ливнем струились по сведённым лопаткам. Он вдруг показался таким хрупким, птичья косточка… Это Наруто загрубел, а Саскэ нисколько не изменился с их последней встречи, в нём отчётливо сквозило юношеско-иньское, и от этого сердце переворачивалось.       — А ты? — Наруто закашлялся. — А у тебя с кем?.. Ежели не твой муж… — и скривился от этого слова.       — Я брал женщин. Так что само действо представляю. Но с Ян… С живыми Ян не доводилось.       — С мёртвыми? — похолодел Наруто.       — Что? — обернулся к нему Саскэ. И так трогательно смотрел через плечо…       — Твой запах… Он с мускусом…       — Помимо Ян есть много способов успокоить себя в течке, — Саскэ бросал слова с вызовом. И Наруто как всегда не понимал, где правда, где брехня.       Но чётко улавливал чужую панику. Потому что зола и мускус кислили на языке.       Саскэ снова отвернулся, глубоко выдохнул и принялся поднимать полы косодэ, оголяя светлые бёдра выше и выше.       — Не надо! — заорал Наруто, всё так же стоя полуодетым у него за спиной. — Ты что!!!       — Нет?       — Нет!       — Ксо, Наруто! — взрыкнул Саскэ, снова оборачиваясь. — Я же чую твоё возбуждение! Давай, Ян, сделай, что должен! Закончим это по-быстрому!       — Не так…       — Слышь, бестолочь, а ну живо подошёл.       — Да не так же!.. — взвыл Наруто и попятился назад. — Как животные… Погодь, Саскэ, погодь, всё будет… Я ща… Тут озеро в двух шагах, я хоть пот с грязью смою с дороги…       — Одеваться только не смей! — донеслось ему вслед раздражённое.                     Когда Наруто, охладивший голову и тело в ключевой воде, возвращался в сторожку, неся подмышкой охапку собственных портков, фундоси и дзори, он очень надеялся, что Саскэ улетел. И тогда сегодня ничего не надо будет делать, и можно вздохнуть спокойно. Хотя бы на время отсрочки.       Но Саскэ ждал его. С окончательно снятым и отброшенным косодэ. Сидел на коленях на хада-дзюбан, словно на чайной церемонии, с низко опущенной головой, и явно не знал, куда деть ладони. Ясное дело, что хотел прикрыться, и одновременно не желал показаться стеснительным Инь, и потому вытягивал руки перед собой на бёдра, одновременно всё-таки закрывая пах.       Наруто сглотнул и выпустил очередной хвост, хотя и без того всё, что ниже пупка, было прикрыто рыжими хвостами. Настоящий и вовсе вжимался между ног и притискивался к животу. Пушистое прикосновение, может, и скрывало налитую плоть, но распаляло ещё сильнее.       Наруто и раньше приходилось видеть Саскэ без одежды, как-то раз по неосторожности на задании несколько дней провели, скованные одной цепью, но то в сопливом детстве, а сейчас… Саскэ вырос, его тело изменилось. Очерченные линии мускулов, напряжённый живот, загрубевшая линия челюсти и совсем не Иньский разворот плеч. И всё же Наруто ощущал себя сильнее и мощнее. Саскэ старательно отворачивался, и на беззащитно выгнутой шее вычерчивалась змеиная печать. И пусть запаха его мужа не было, но три томоэ, точь-в-точь как у самого Наруто, казались рубцом принадлежности. Не перекрытыми никаким другим Ян, не спрятанными длинными прядями — почему Саскэ не отпустил волосы до пят, как все благородные? Боялся походить на Инь?       В глазах снова потемнело от накатившего чувства собственничества. Наруто пожирал замершую фигуру: судорожно сжатые пальцы, ходившую ходуном грудь, как после забега, проступающие на боках рёбра, бледные заострившиеся соски.       Вкусный. Осмелившийся раскрыться, обнажиться, довериться. Предложить себя.       «Только не смейся!»       «Только не издевайся!»       «Только не бросай!»       Саскэ боялся. И сам Наруто топтался на грани, не смея её пересечь. И одновременно подмывало наброситься, испробовать всё, изведать именно с Саскэ. Чтоб никто больше не прикасался к нему, никто не увидал его таким… таким…       — Ежель ты не готов…       — К демонам! — прошипел Саскэ. — Готов я, готов, добэ!       Чужой испуг притупил собственный. Наруто хмыкнул, убирая хвосты. Тёмный взгляд заинтересованно стрельнул из-под опущенных ресниц.       — Что у тебя за раздражение на шее?       — Не боись, эт не болезнь. Сохранил твою метку, — Наруто вымученно рассмеялся. — А ты говорил, что Инь не может пометить… — и больше слов не нашлось.       Сладковатый запах усилился, Саскэ поёрзал на месте.       Хочет. Боится, но этот Инь его хочет, именно его. От одного осознания накатывало так, что промеж ног всё ныло. Наруто раз за разом прокручивал в памяти сальные россказни Дзирайи, чтоб сделать всё правильно. В конце концов, разве он не ублажал себя в гоне?       Тут тоже следует… очень-очень постараться.       Он подошёл вплотную, нависая над Саскэ. Тот судорожно облизал губы, прерывисто выдохнул, потёрся о собственные пятки. Звук вышел хлюпающим.       Наруто втянул носом воздух. Мускуса стало больше, но это ещё не течка. Это, как Дзирайя называл: «милочка истекает». Когда от возбуждения вход становится мокрым от естественной смазки…       Наруто не выдержал. Присел перед Саскэ, поднял его, совсем несопротивляющегося, под мышки и подтянул себе на колени. Точно птаха! Саскэ не дал себя рассмотреть, притиснулся ближе, так, что между телами и зазора не осталось, крепко обнял за плечи и потянулся за поцелуем. И Наруто с готовностью ответил, позволяя Инь вылизывать его рот, жадно перехватывать инициативу, прикусывать губы и неуклюже стукаться зубами. Пусть.       Целоваться оказалось так легко… само собой получалось.       Наруто провёл рукой вдоль выступивших позвонков, ниже, между поневоле раздвинутых ягодиц. Мускусные нотки Саскэ сплетались со сливочно-свежим привкусом смазки, рождая аромат, чем-то напоминающий кисло-сладкий сок кумквата с горчинкой пепла на языке. И его хотелось пить всеми лёгкими, чтоб навечно осел в горле.       — Наруто… — прошептал дрожащий Саскэ, нацеловавшись и уткнувшись носом ему куда-то за ухо. Не сидел на месте ровно, притирался так, что Наруто голову сносило, и яйца уже просто звенели. Нет никаких сил терпеть…       — Наруто-о…       Решиться сложно, но Наруто шустро, не позволяя себе сомневаться, скользнул пальцами вокруг крепко сжатого отверстия. Рука сразу стала мокрой. И кто бы мог подумать, что Саскэ, не любивший не то что свою и чужую грязь, но вообще прикосновения кого бы то ни было, позволит увлечённо исследовать себя пальцами, не чьими-нибудь, а бестолкового Наруто, и пачкаться в выделениях его члена, ловить самые нутряные запахи и шалеть от этого.       Кромка мышц ощущалась скользкой и обманчиво мягкой, но дальше с трудом удалось протолкнуть палец, и то на фалангу. Саскэ соскочил и зашипел, неловко подтягивая себя наверх, опираясь на плечи Наруто и на собственные колени, расставленные вдоль бёдер своего Ян. Его аккуратный член оказался зажат между животом Саскэ и грудной впадиной Наруто, и толчки крови в нём ощущались где-то совсем близко к сердцебиению.       — Ты что творишь… — выдохнул Наруто. Рук, чтобы удержать этого невозможно милого и едкого дуралея и насадить обратно на пальцы, не хватало. Но отступать Наруто ни за что не собирался.       Аккуратно надавил на колечко мышц, помассировал, согревая. Саскэ повис на его шее, падая головой на плечо, втянул воздух, коротко поцеловал ключицу. Попытался расслабиться.       И Наруто пытался. Сначала добился того, что средний палец стал входить относительно легко, потом с трудом добавил второй. Инь вне течки всегда так тяжело подготавливать? Или это только у девственников так? Но больше всего он боялся показаться неумехой и порвать Саскэ. И не хотел, чтобы первый раз у них обоих вспоминался с болью и кровью.       Но, наверно, нет. С открытостью, доверием — да. Саскэ ему доверился так, как только может довериться Инь. Обнажил не только тело, но и душу. И Наруто хотел собрать всё это в ладони и прижать к сердцу, и пронести через все невзгоды как самую сокровенную ценность.       На его руку толчком пролилась тягучая смазка. Сладкий запах и воспоминания о кумкватах вскружили голову. Наруто вытащил пальцы, размазывая бесцветную провисающую нитями жидкость под мошонкой и у основания члена, и в спину ему вцепились острые коготки. Наруто ввёл три пальца с хлюпающим звуком, раскрывая их как ножницы, чувствуя, как стеночки из каменно-напряжённых становятся мягкими.       Саскэ отчаянно вжимался в него, двигался в своём ритме, то и дело проезжаясь промежностью по головке Наруто, и терпеть это было невозможно. Наруто сам не понял, когда его скрутило волной, и он спустил куда-то Саскэ промеж ног. Впрочем, не особо помогло. Напряжение скинулось, но член остался налитым, тянущим.       Саскэ ничего не замечал, он тёрся о своего Ян, и до Наруто сквозь оглушительный стук в ушах донёсся невнятный писк. А после он сообразил, что и Саскэ времени не терял… когда по телу того прошла судорога, и член, зажатый в жарком плену их тел, выстрелил тонкими струйками бесплодного семени, по слухам, такого же сладковато-безвкусного, как и смазка.       Наруто вывел пальцы, перехватывая липкой рукой обмякшего Саскэ и укладывая его перед собой на спину. Тот закатил глаза от удовольствия и растёкся безвольной амёбой, позволяя себя рассматривать, трогать, ласкать.       — Не нужно… — донеслось тихое.       — Что? — не понял Наруто, выцеловывая впалый живот.       — Не издавай эти звуки!       Наруто улыбнулся, продолжая причмокивать, вылизывать, громко сглатывать и рычать от удовольствия. Как иначе пить этот запах с кожи Саскэ?       — Я по-другому не могу.       Саскэ спрятал лицо за сгибом локтя и ещё сильнее разрумянился.       И Наруто было совершено плевать, что его грудь и живот только что обкончали, а плечо обслюнявили. Но грызло недовольство, так как Инь положено спускать, когда его ублажают сзади. И его Саскэ кончит так, как надо. Наруто сел поудобнее на колени и уложил на них таз Саскэ. В такой позе длинные ноги разъехались ещё шире, а лопатками Инь оказался на полу, сильно прогибаясь в спине, но нисколько не возражал. Судорожно дышал, покрытый испариной, распахнул пьяные от наслаждения глаза и широко облизнулся. Столько смазки… Может, у него обезвоживание?       — Хочешь пить?       — Тебя хочу, — голос хриплый. — По-взрослому.       Наруто закинул его ногу себе на плечо, проезжаясь пальцами по рубцам шрамов. Огладил поникший член, не такой уж и маленький, чтобы кое-кто стеснялся и скрывал его руками. На взгляд Наруто вообще идеального размера для его ладони, будто он много чужих членов лапал! Принялся быстро, почти грубо надрачивать, сминая кожицу, но Саскэ оказалось много и не нужно, он возбудился мгновенно. Вытянув руки и запрокинув голову, простонал что-то неразборчивое. Наруто огладил жёсткие чёрные волоски, по-иньски не густые, сейчас все перепачканные, снова ввёл пальцы, резко их сгибая. А после перехватил Саскэ под спину, сам изогнулся под неудобным углом и вошёл в растянутый скользкий вход.       Не особо получилось, точнее, совсем не получилось. Саскэ был слишком тугой. И он нисколько не помогал, не расслаблялся, не двигался навстречу, только дёргался и мычал. Чересчур горячо, чересчур сильное давление, и Наруто от всего этого было не слишком приятно. Он стиснул клыки, переводя дыхание, стараясь привыкнуть и войти глубже. Глубже. Он весь стал одним оголённым нервом.       В какой-то миг подумалось, что всё бесполезно.       И только аромат Инь держал на плаву, обволакивал, успокаивал, звал.       — Дыши… — шепнул Наруто то ли себе, то ли притихшему Саскэ.       Это полный провал, если у них ничего не выйдет. И видимо, так и будет, и даже собственное возбуждение готовилось схлынуть как отлив.       Наруто крепко сжал бедро Саскэ с внешней стороны, у самого основания, отвёл в сторону, как можно шире раскрывая. Перехватил у тазовых косточек, двинулся навстречу и одновременно потянул Инь на себя.       Смесь горячих и давящих ощущений оказалась самая дикая. И удовольствие здесь было далеко не на первом месте.       Но он не остановился, пока до упора не натянул на себя Саскэ в прямом смысле слова, грубо раздвигая девственные (получается? хотелось бы верить!) стенки, вплоть до самого укромного устья — входа в матку — что чувствовалось бугорком у головки. И разработанное, разжатое, оно пролилось внутренним соком с особым запахом, более тяжёлым, насыщенным.       — Х-ха… — выстанывал Саскэ, чудом не ломая спину. Спасала растяжка синоби.       Оставаться в замершем состоянии было невозможно. Наруто принялся толкаться, и Саскэ недовольно всхлипывал каждый раз. Их поза оказалась слишком неудобна.       — Наруто, не… М-н-н… Тебя слишком… Ха-а-х-х…       И тогда Наруто отстранился, с самодовольством отмечая, как Саскэ пытается поймать его рукой, протянул Инь дальше по смятому хада-дзюбан, укладывая поудобнее, и устроился сверху, вколачиваясь уже в самой обычной позе — а это правда лучший вариант, предки что-то, да смыслили. И Саскэ тут же обвил его руками и ногами, бессвязно шепча его имя, перемежаемое сладкими вскриками, и подобные звуки вкупе со шлепками, хлюпанием и собственным рыком (и когда и главное зачем он принялся стонать в ответ, подражая?) Наруто готов слушать вечно.       Саскэ в его объятиях растекался покорным мёдом, заполошно дышал, так что сердце выскакивало из груди. Наруто поймал ритм и уже не сбивался с него, чувствуя, что выкладывается на полную, как на тренировке. И все мысли заполнял только Саскэ, Саскэ, Саскэ… Ноги того всё-таки расцепились на пояснице, разъехались, но тут он, ахнув, выдохнул прямо в губы: «Сильнее!»       И кто бы мог отказать любить Инь? Со всем старанием и обожанием.       Саскэ прошила судорога. Наруто запоздало сообразил, что происходит, но не успел пережать основание его члена — Саскэ снова бурно и без предупреждений излился и распластался, так приглашающее вытянув шею, что Наруто по наитию вгрызся клыками в метку истинности, чувствуя, как и тогда, до мурашек приятный солоноватый вкус, ловя всем телом трепет Инь. И сам не понял, когда кончил следом за Саскэ, внутрь его тела, и тот, урча, принял всё до капли. Риска нет — вне течки Инь не понесёт.       А дальше Наруто пообещал себе не спускать куда не просят. Даже если попросят.       Когда способность мыслить более-менее вернулась, Наруто проследил языком след укуса, скатился с Саскэ и лёг рядом. Притянул Инь к себе, и тот обвил руками спину, замурчал, коротко целуя и вылизывая грудь, ключицы, шею. Прихватывая клычками, чтобы после снова трогать юрким язычком, как котёнок, или щенок, или…       — Воронёнок… — улыбнулся Наруто и уткнулся носом в лохматую макушку с таким родным запахом. Вокруг мокро, удушающе и правильно обволакивало их смешанными нутряными запахами. И оглушительно трещали цикады. И ничего больше не нужно было.                     Ночью Наруто проснулся от потяжелевшего, ставшего насыщенно-сладким запаха. В прорехи кровли подглядывали звёзды и лился загадочный лунный свет. Убывающая луна — это ненависть и разлад. Новая луна — смерть и разрушение. При полной луне лучше всего видно будущее.       Под боком заворочался Саскэ, за каким-то натянувший на себя косодэ. Зачем, после того, что между ними случилось? Простонал, недовольно хмурясь во сне, и Наруто ласково обнял его, потому что Инь показался ненастоящим, тающим в неверном белом свете. И ощутил, как жар в узел завязывается внизу живота. У него пришёл гон.       А после он сообразил, что это ответ на то, что Саскэ потёк. По полам его косодэ растекалось мокрое пятно.       — Саскэ-э… — низко позвал Наруто.       Тот открыл затуманенные глаза с огромными зрачками, убивающими радужку на нет. Пьяно выдохнул в губы Наруто и потянул его на себя, без стеснения раздвигая ноги. И Наруто утонул в его топком запахе.       Брал его долго, грубо, с ума съезжая, забывая все свои установки и обещания. И Саскэ полностью разделял его чувства. Они превратились в двух животных, которых вела лишь жажда удовольствия и совокупления. Снова и снова. И никакая сила на свете не могла расклеить, расцепить или разлучить истинную пару.                     Эта неделя превратилась в настоящее безумие. Наруто был явно не в себе. И Саскэ не в себе. Они не разговаривали, это было и не нужно, они умирали от любви и страсти, что обрушились на них, они, как два ладных механизма, без подгонок дополняли и перетекали друг в друга. И совершенно не хотелось, чтоб это заканчивалось. И совершенно не хотелось отпускать Саскэ. Его Инь так раскрывался, что хотелось ещё и ещё его тела, объятий, кружащего голову аромата.       А когда Саскэ, утомлённый сцепкой, в полудрёме тёрся носом о щёку, выпрашивая ласку, Наруто взмывал ввысь наяву.       В конце концов туманным утром он открыл глаза и понял, что зов мускуса ушёл, что он мыслит ясно и его отпустило. Он скрёб в охапку спящего Саскэ, в продуваемом всеми ветрами старом доме переплетая ноги, обнимая руками и хвостом за неимением одеяла, скользя ладонью вдоль впадинки позвоночника и ниже, кладя руку на чуть влажную горячую промежность, аккуратно и трепетно, словно пытаясь согреть самое уязвимое местечко на теле его Инь. То, что создано природой, чтобы дарить новую жизнь. Его же надо беречь и защищать, верно?       Что бы фыркнул на это Саскэ? В какие дали послал бы?       И Наруто улыбнулся собственной дурости.                     За едой он бегал в недалёкую деревушку. Тем утром прикупил кое-что на завтрак, а заодно, сжимаясь от страха и одновременно раздуваясь от гордости, что теперь может с полным правом именоваться мужчиной, заскочил в лавку травницы за настоем. И теперь, сводив к озеру Саскэ, которого ноги не держали, тщательно его отмыв, боясь прикоснуться к укусам и синякам, одев и усадив завтракать, подал склянку.       Саскэ посмотрел глазами-омутами, поднёс лекарство к носу и понимающе кивнул.       — Я бы и сам позаботился, — передёрнул плечами и цыкнул — вся его шея была искусана, но толку чуть — запах Наруто не приклеивался к коже Инь, как должен был. Прокля́тая печать!       — Ну… — почесал затылок Наруто. — Я Ян, я должен держать всё под контролем. Должен был. Эт моя забота, Инь же не соображают в течку!       — Что-то смелым слишком стал, — хмыкнул Саскэ.       — Повзрослел.       Этим словом вызвав у любимого новый смешок.       Любимый… Конечно. Так и есть.       — Саскэ, вернёмся в Коноху.       — Что? — Саскэ, морщась, подобрал под себя босые ноги. Наруто догадывался, отчего ему неловко двигаться.       — Ну, домой… в Коноху. А куда ещё? Ты теперь мой, никому не отдам! А ты с местью покончил, связи Змея теперь тебе ни к чему.       По крыше забарабанили капли дождя. Пришлось посторониться, чтобы они не сыпались на плечо, и отодвинуть миску риса.       — Ты ничего не понял, — Саскэ вытер зацелованные, обрезанные о клыки губы. — Я не твой. Я тебе не принадлежу и принадлежать не буду, сколько бы мы течек не переспали. Это не исправить. Месть… Итати бестолочь, как и ты. Вбил себе в голову, что клан прогнил, а меня спасти хотел. Будто я его просил, может, лучше бы полёг там со всеми! Это ведь и было его платой за донос — чтоб меня оставили в живых. Якобы после я должен убить его и прославиться героем, чтобы клан Утия снова приняли, жалели и восхваляли. Даже истинного моего искал, чтобы он обо мне заботился. Ну разумеется, Инь ведь сами по себе ни на что не способны. Представляешь?       — Ну вот он я, нашёлся! — заулыбался Наруто.       — Вы всё-таки похожи, — заметил на это Саскэ. — Оба витаете в облаках. Только такому усуратонкати, как ты, план моего безумного брата мог показаться исполнимым. Да только он всерьёз, что ли, верил, что после того, какую весёленькую жизнь мне устроил, я вырасту чистеньким и добродетельным? Тц! Итати все называли выдающимся. А выдающиеся часто теряют рассудок. И давай оставим этот тупой трёп, — он отхлебнул остывшего чая, куда попала дождевая вода, и даже не притронулся к сладким моти.       — Не, Саскэ, я тя не отпущу, ттэбайо! — упёрся Наруто, хотя прекрасно помнил их встречу неделю назад. И понимал, что их договор этим завершится. Расставанием. Но он не мог иначе!       — Я тебе не вещь, — Саскэ поднялся на ноги, нетвёрдо подошёл к вороху верхней одежды и выудил из-под него тёкуто. — Мне нужно было это, чтобы тело перестало требовать Ян, то бишь тебя, на расстоянии и слюни пускать на воспоминания о твоём запахе. Надеюсь, теперь станет легче. Если нет, через полгода я опять тебя найду.       Где-то снаружи, над крышей, пронзительно крикнул ястреб.       — А теперь уходи. Сейчас за мной явится Кидомару.       — Тот цутигумо? — догадался Наруто. — Я думал, все они померли.       — Не все.       — Но… он ж поймёт, что тут было.       — Поймёт, но меня не выдаст, — уверил Саскэ. — Иди же.       — Нет… — замешкался Наруто. — Зачем ты так… Зачем опять рвёшь…       — Нельзя разорвать то, чего не было.       — Саскэ!       — Наруто, хватит! — он небрежно накинул на плечи тяжёлое кимоно. Как оковы. Вокруг шелестел дождь, и волосы от влаги забавно топорщились. Совсем как в детстве — воронье гнездо. Вот только в глазах плескался чёрный лёд, а запах вдруг стал резким, отталкивающим. Никакой сладости, одно выгоревшее пепелище. Наруто это как плетью хлестнуло. Он столь тонко управлять запахом не умел. Защищаться мог, этому учат всех синоби, но, как выяснилось, не от истинного.       — Тэмэ… — проскулил Наруто, прижав уши.       — Ты понимаешь, как меня выбешивают долгие прощания? — прошипел Саскэ. — Мне ведь тоже херово! Уходи! Уходи, если ты не уйдёшь… если я останусь… я превращусь в неразумного змея. Разве ты забыл, что я уже не ворон, а полудракон. Демон. Не зря этот говорит: что птицы, что змеи — по сути одни рептилии.       — Я найду выход! — стиснул кулаки Наруто.       — Не кричи! Ты только погубишь меня. Из-за тупой ревности. Заливал, что любишь, да? Тогда отпусти.       — Я не могу…       — Пошёл вон! — приказал несносный пернатый, наотмашь ударив раздражённым запахом.       Наруто махнул рукой на безнадёжно изгвазданное хада-дзюбан, всё в чёрных перьях, и подхватил уваги. Перетянул пояс форменных штанов игабакама. На пороге обернулся, обречено, едва глотая слёзы, позвал:       — Саскэ… Я ж люблю тебя… Больше всего на свете люблю…       — Ты не любишь. Ты просто хочешь.       — Откуда тебе знать?       — Убирайся, — поцедил тот сквозь зубы. Подошёл, неуклюже переступая босыми пятками, поджимая озябшие пальцы ног, которые Наруто согревал дыханием всю неделю, и толкнул в грудь.       Несильно.       Наруто отступил на шаг и посмотрел побитой собакой. Покорно ждал оклика хозяина, чтобы подбежать, виляя хвостом, заходясь в приступе счастья, прыгая, ластясь.       Дождь стих, где-то проворчал гром, и ему вторил ястребиный посвист.       — Ну, беги скорее, Кидомару уже… — совсем другим, несчастным тоном попросил Саскэ.       И Наруто поцеловал его в губы. Долго смотрел в глаза. Поправил на нём кимоно, огладил крайний раз плечи, развернулся и побрёл к лесу, пересиливая себя, чтобы сделать каждый последующий шаг прочь от любимого. Всё же обернулся, чтобы увидеть, как Саскэ, замерший среди луж на пороге, подносит к губам склянку.       В носу засвербело.       Саскэ, остановив руку, улыбнулся и другой замахал на прощание. Совсем детский жест.       И Наруто, с глазами, что резало ветром до слёз, отвернулся и бросился прочь.              

      Ласточка, не садись на ворота —

Крылья чёрные свои поломаешь,

На моих воротах остры колья –

Сама знаешь.

      Милая, не летай под окошком,

Не дразни меня, и так больно,

Мне б с тобою улететь пташкой

На волю…

      

      «Ласточка», Анна Пингина

             Он не мог этого так оставить. Он искал долго, побывал в провинции Ото, но в который раз его никуда не допустили и дали от ворот поворот. Но Наруто умел собирать сплетни и выяснил, что один змеиный наречённый, из высокородных Карасу Тэнгу, давно не появлялся, но явно не сбежал, раз его не ищут. Значит, на долгом поручении.       Как их, этих самых наречённых, оказалось много, и все редких кровей… Утончённый Кагуя Кимимаро из цуру. Митараси Анко из мудзина. Гэнъюумару из нэдзуми. И это лишь те, чьи имена удалось выяснить. Шептались и о других необычайных обакэ: каппах, баку, нуэ, оками, и вроде даже не все из них являлись Инь. То ли Ямата-но Оротимару собирал их, как редкие произведения искусства, то ли для опытов и науки…       Кровь Наруто уже не бурлила, как прежде, но посаженный на цепь внутренний Ян, что якобы есть у всех, как в своих побасенках пел по игорным домам и баням сэнто Дзирайя, выл и звал куда-то. Быть рядом с парой. Найти, обогреть, не отпускать, помогать. Наруто и не подозревал, сколько в нём крылось нерастраченной заботы, и вся она предназначалась Саскэ.       Дома было одиноко. Сослуживцы устраивали личную жизнь, словно всех повело зовом весны и юности. Какаси-сэнсэй женился и отбыл на службу при дворе микадо. И грозился пробыть там до следующей зимы, когда случится новое назначение на должности. Скрашивала долгие зимние тёмные дни одна лишь Сакура-чан, которая никак не могла выбить подорожную в провинцию Каминари. Или не очень стремилась.       — Чем дольше сижу, тем больше кажется, что я вообще никуда не соберусь, — жаловалась она, пропуская в одэн-я очередное отёко с неразбавленным сётю. — Вот думала, что после службы синоби, которая мне с пленок знакома, попаду в лечебницу, и судьба переменится. Развиваться там начну, туда-сюда. А в итоге из одного болота или тёплого одеялка попадаешь в другое болото или тёплое одеялко. И так всю жизнь.       Наруто понимающе промолчал.       — Никаких вестей от Саскэ-куна?       — Никаких, — он уткнулся в глубокую миску собы с грибами сиитакэ, вдыхая жирный пар. Рамэн всё-таки вкуснее. Лучше б они завалились в нахваливаемый Сикамару робатаяки. — А чего ты меня спрашиваешь?       — Ты же с ним был летом.       Наруто поперхнулся.       — Не отнекивайся. Я волновалась, куда ты провалился, гон гоном, но никакой гон больше трёх суток не длится, в отличия от течки. Шагах в полуста от сторожки запахи вожделения клубились такие… Я ближе подходить не стала, повернула назад, чтобы ты мне в глотку не вцепился. Я б тоже в долгу не осталась. В общем, с кем бы ты ещё голову потерял, как не с истинным?       — С чего ты взяла?       Сакура-чан подпёрла щёку тяжёлым кулаком и проникновенно глянула блестящими от выпитого глазами.       — Да все знают! Этого только слепой не замечал. А я тем более видела ваши метки.       Наруто горестно выдохнул. Дыхание на морозе клубилось перед лицом и туманило обзор.       Сакура-чан больше ничего не спрашивала.                     А после дни стали расти, вернувшее после зимы юное солнце припекать, а зелёные почки набиваться на ветвях. То, что копилось под гнётом карачунов и сугробов, вдруг расцвело новой жизнью. Весна кралась на цыпочках, будто и не спешила приходить, а после понеслась галопом топить снега, гнать стаи птиц и распускать розовые облака сакур. Затянули тёплые дожди, и земля ответила им буйным ростом. И снова что-то скреблось внутри, и звало куда-то, что-то менять и обновлять, и не для себя. По ночам Наруто снился Саскэ.       Однажды вечером в дверь снимаемого им угла постучали. Наруто привычно проверил, как кунай выскальзывает из рукава и отметил тонким нюхом запах сильного Ян, редкого в их краях цутигумо, ежели не брать в расчёт Сино, про которого всегда забывали. И отправился открывать.       И замер.       Кидомару из свиты Саскэ стоял с корзинкой в руках. Под покровом кимоно, расшитым хиганбанами, терялось круглое паучье тело. Шесть зазубренных хитиновых ног царапали половицы. Торс оказался человеческий, загар не по-весеннему бронзовый, но на ладонях кожа плотно натягивала пальцы до самых запястий, так что фаланг было куда больше. И в целом руки напоминали хватательные насекомьи лапы. Смертоносные, как клинки. И тем удивительнее, как легко он с ними управлялся, удерживая корзинку, накрытую белой тканью.       От корзинки пахло молоком и теплом.       — Удзумаки-сан? — Кидомару сощурил мозаичные тёмные глаза.       — Я… — севшим голосом прошептал Наруто.       — Змеиный наречённый Утия-сама сказал, что вы поймёте, — голос цутигумо походил на трение песчинок друг о друга. — Он не может оставить его у себя. Не гнева Ямата-но Оротимару-данна боится… это ему никогда не было страшно… Опасается, что тот будет вскрывать его, изучать. Он последний Утия, а в ваших жилах течёт кровь последних Дзинко кицунэ из потонувшего Удзусё.       Наруто ошалело молчал. Понятнее ему не стало.       — А Саскэ где? — тупо спросил он.       — Он просил передать, что хотел избавиться, но не смог, — и корзинку всучили ему в руки. В уголке белого полотна красовался веер с алой каймой — Саскэ вышивал такие сам себе. Словно окрашенный кровью полумесяц лунного затмения. Мон дома Утия и символ предка всех Карасу Тэнгу — старца Сойобо по прозванию Индра, который летал верхом на лисах, а вокруг его ног вились змеи. По преданиям он носил волшебный веер из семи перьев, раздувающий ветер и дарущий обладателю великую мощь. Но, как по Наруто, Утия Мадара его переплюнул.       Он судорожно сглотнул:       — Передайте Саскэ, что я…       — Он приказал не искать его, — донеслось в ответ, и цутигумо исчез в сумерках, напоенных тонким, почти неуловимым ароматом вишен.       Наруто, застывший на пороге, наконец отмер. То ли на самом деле голова не соображала, то ли цутигумо опутал его своими чарами. А после в корзинке послышалось копошение, и Наруто одёрнул покрывало с моном Утия.       Совсем крохотный ребёнок сморщил нос-пуговку и причмокнул во сне. Лисьи ушки, вислые, как у всех кутят, уже покрылись жёлтым, точно цыплячьим пухом. На круглых щеках чернели две полоски. Такие же, как на щеках самого Наруто.       Сердце забилось в горле, и Наруто отшатнулся, прикасаясь к дверном косяку, чтоб не упасть.                     В лечебнице — длинном добротном доме, стоящем на отшибе у обрыва, ощерившегося зарослями и спускающегося к излучине реки Нака — ещё горел свет. Там не спали. И Наруто вломился в двери, вопя от порога и совершенно не заботясь о чьём-либо покое:       — Сакура-чан!       Растревоженный ребёнок в корзинке захныкал.       Работница, явно инугами из родни Кибы, натирающая дощатый пол, гавкнула и замахнулась на Наруто тряпкой. За спиной в поднебесье тонко кричали болотные луни. Пара птиц в брачном танце кружилась петлями над рекой: крупный самец с белым оперением бросал пойманную мышь, а пёстрая самка, немыслимо переворачиваясь в воздухе, ловила угощение когтями.       — Наруто, чё орёшь, сяннаро? Жить надоело? — выбежала из дальней комнатушки заспанная Сакура-чан. И ахнула, увидев, кого он принёс. — Откуда ты его взял? Это чей?       — Мой! — выпалил Наруто. — Подсоби, а? Чего с ними делают?       Сакура-чан только руками всплеснула.                     Дни понеслись вскачь. На первых порах ребёнок оставался в лечебнице, где женщины заботились о нём, а Наруто крутился рядом, не смея уйти, не зная, чем помочь. Но смотрел и учился, как мог. Покидать сына он не хотел. Но чувствовал себя безнадёжно бесполезным. Да и смотрели на него косо.       — Я просто хочу, чтоб он был самый счастливый… — виновато канючил он, глядя, как сынишка цепко держит его палец ручонками. Иногда Наруто чудилось, что он улавливает от маленького едва-едва пробивающийся запах — запах того бушующего разнотравьем лета.       — Ты же понимаешь… — оправдывалась Сакура-чан. — Я не могу держать вашего малыша здесь… И ты не справишься с младенцем… И кормить его вечно Инудзука Хана-сан не будет, у неё и на свою дочь молока едва хватает…       — Простите покорно! — фусума отъехали в сторону, и за ними поклонилась Хюга Хината, не успевшая опуститься на колени в знаке вежливости, подобающем Инь.       — Хюга-химэ! — подскочила с подушки дзабутона Сакура-чан. — Откуда вы здесь? У вас обследование в женском крыле, что же вы…       За спиной Хинаты кланялась и охала ещё одна госпожа из дома Хюга.       — Я… я случайно услышала… я могла бы привести кормилицу от Хюга… — заплетающимся голосом произнесла Хината, не поднимая головы. — Ежели лисёнку сгодиться птичье молоко… Простите ещё раз, Сакура-сан, Удзумаки-сан…       — Можно просто Наруто.       — Н-Наруто-сан. Спасибо… Я хочу помочь, п-позвольте мне помочь… Скажи́те, скажи́те же, сколько нужно заплатить, чтобы малыш остался здесь? Я заплачу… — она потянулась к бархатному мешочку, привязанному к оби. Наруто не сомневался, что в её расшитом цветущей сливой кинтяку лежит такая сумма на повседневные расходы, какую ему и за полгода не наскрести. — И нянюшка Нацу-сан… Нацу-сан будет сидеть с ним… Она большая молодец! — госпожа за её спиной ещё раз поклонилась, и Наруто деревянно поклонился в ответ. — Она меня вырастила, и маленькую Ханаби, когда мамушка ушла за Дальний берег реки жизни…       Такую длиннющую речь Наруто от Хинаты никогда не слыхал. И сказать «нет» не смел, потому что как тут откажешь, не обидев? Только рассыпался в неловких благодарностях, кланяясь невпопад, и она отвечала ему поклонами и краснела.       — Ох, ну хватит вежливостей! — замахала руками Сакура-чан. — Давайте всё обговорим. Чаю?                     И дальше Наруто брал задания только в ближайшем околотке. Не отлучался дольше, чем на сутки. И при любом удобном случае мчал к сыну. В общем, крутился, как лиса в колесе, и некогда стало отвлекаться на собственные треволнения и расчёсывать кожу — подумаешь, мелочь какая! Тут у мальца не осталось никого на всём белом свете, кроме непутёвого отца. А у Наруто не было никого, кроме этого невесомого, но резво горланящего розового комочка, нечаянного подарка судьбы, как в сказках — чего ты дома не ведаешь?       И всё-таки он понимал, что настанет день, и придётся забрать маленького в свою берлогу в доходном доме.       И Сакуру-чан он задерживал, которую отпустили наконец-то в Каминари, и Хинату… Хинате так-то запрещалось и нос казать из родительского дома, а поди ж ты, бегала в сопровождении братиши Ко или тётки Нацу, возилась, помогала, это благодаря её деньгам их ещё не выкинули на улицу. Ничего взамен не просила, молчала, тихо улыбалась и украдкой смотрела из-под чёлки. Ровно отрезанной, навевающей воспоминания о детстве, о короткой стрижке маленькой химэ великого клана белых ворон Ятагарасу.       Наруто чувствовал себя везде обязанным. Но он пригрелся, его привечали, как никогда раньше, не гнали пинками за порог, в холодную весну. А ласковые сети всё опутывали и опутывали по рукам, ногам и лисьим хвостам.       Однажды вечером зарядил дождь, и Наруто и Сакура-чан уговорили Хинату и тётку Нацу остаться, переждать непогоду. Хината так ловко укачивала маленького, и сидела рядом, в комнате, отведённой для лекарей, которым ночь коротать в лечебнице, совсем не как высокая госпожа, а как обычная девчонка, немножко уставшая. С такой Хинатой и разговаривать было просто.       Сакура-чан, разомлевшая от тепла, клевала носом, а тётка Нацу силилась рассмотреть сквозь рисовую бумагу, натянутую на каркас сёдзи, когда же закончится дождь.       И любовался бы Наруто на девочек вечно. Такие разные, а каждая по своему хороша.       Но чаще всего взгляд падал, конечно же, на сына. Интересно, каким тот вырастет… Все твердят, что похож на Наруто, хотя чего там пока похожего? Кожа, поди, будет светлой, мраморной, как у знатного. И славно бы, чтоб черты лица получились тоньше, правильнее, краше, чем у грубо отёсанного Наруто. Как сложится его жизнь, в невысоком достатке, с вечно отсутствующим отцом-синоби, который может погибнуть в любой миг? И тогда… кто позаботится о нём? Или ему одна дорога — тоже в синоби, в убийства и грязь?       — Хината… — он кашлянул. За рекой пророкотал весенний гром. — Хината-сан…       — Хюга-химэ, — хихикнув, подсказала Сакура-чан. — Вы забавные такие, не могу…       Хината вздрогнула, аккуратно переменила руки, удерживая маленького.       — Химэ, ежли я однажды не вернусь… Прошу, не бросай его… Он самое дорогое, что у меня есть.       — Не брошу, — эхом откликнулась она.       — Так и я не брошу! — встрепенулась Сакура-чан. — Что ты такое мелешь! Не смей наклика́ть на себя беду!       Само собой, не бросит она сынишку разлюбезного Саскэ-куна, но ведь она уедет далеко…       — А как же вы его назвали, Наруто-сан? — прошептала Хината.       — Ну… — Наруто в смущении потёр шею, там, где был когда-то укус его пары. — Никак пока… Не знаю… — «Саскэ?» — подумалось ему. — Не-е-е, я худой выдумщик, никакое красивое имя на ум не идёт. Куда уж мне…       — Может, обученная стихосложению Хюга-химэ назовёт? — подначила Сакура-чан.       — А что? — загорелся идеей Наруто. — А пущай попробует!       — Но я… Э… — она стушевалась. Маленький заснул, и Хината осторожно уложила его в люльку. — Такая честь… Эта недостойная не может принять… Н-Наруто-сан… Простите… Эм-м…       — Ну же, юная госпожа! — подбодрила тётка Нацу.       — Вы же все ждёте, да? М-может быть… Бо… Боруто?       — Слишком похоже на дуралея Наруто! — шёпотом рассмеялась Сакура-чан. Все они разговаривали вполголоса.       — И ничего не похоже! — так же тихо возразил Наруто. — Слушай образованного человека! И мне нравится!       — Ещё бы не понравилось!       — Не глупее, чем Курама или Дэкориин!       — Чё сказал?       И так смешно было ссориться шёпотом, что Хината захихикала, прикрыв рот рукавом тяжёлого кадзами, выкрашенного сообразно сезону в светлые тона и пионы. Она сама походила на дивный цветок, распустившийся в их убогой лачужке, особливо среди одетых в простые комон тётки Нацу и Сакуры-чан: у сокомандницы с серым орнаментом, у госпожи Хюга — в мелкий листочек.       И тут раздался топот, и Наруто вскочил, заслоняя маленький кружок близких людей от вторжения снаружи.       На порог ступил сам глава клана Хюга, старик Хияси. В сопровождении напыщенного Нэдзи. Наруто скрипнул клыками, смекая, кто заложил Хинату.       В крохотном помещении сразу стало тесно. Боруто, почувствовав неладное, закряхтел, Хината наклонилась было…       — Оставь ублюдка, анэмусумэ-сан!       Она вздрогнула и замерла.       — Простите покорно, не следует вам в лечебнице находиться, беспокоить болезных, опять же, заразы всякие в воздухе витают, — бойко зачастила Сакура-чан.       — Помолчите, куноити. Я за дочерью. Ты что же себе позволяешь, ничтожная анэмусумэ? Кто дозволил тебе покидать дом? Кто дозволил якшаться с кем попало? Показываться простонародью? Хоть лицо закрой при Ян! Позор на мои седины! А ты, Нацу-сан, третья дщерь двоюродного брата…       — Не смейте обвинять моих друзей! — Наруто сжал кулаки. — Мы не какие-то никчёмные! И к Хюга-химэ здесь относятся в высшей степени почтительно! И никому мы не болтаем, ну про то, что она подсобляет страждущим по доброте душевной!       Хияси пропустил его слова мимо ушей:       — Анэмусумэ-сан, ты химэ! У тебя обязанности пред семьёю, иль запамятовала? Воля глаза застлала? Пала столь низко? Ты бросаешь тень на род Хюга!       — Эт чем же, тем, что помогает в лечебнице, даттэбайо? — возмутился Наруто.       Боруто разревелся. По сердцу точно кунаем полоснуло.       Хината протянула руки…       — Не трогай чужих детей! — прикрикнул старик Хияси. — Что высший свет скажет!       Её губы задрожали, она бросила быстрый взгляд на отца. Запуганная, растерянная.       — Пройдёмте, химэ, поговорим за стенами усадьбы, — мягко обратилась к ней тётка Нацу. — Что до этой недостойной няньки, она понесёт наказание…       Боруто надрывался. Такой маленький, а вопил за десятерых. Сакура-чан и Наруто одновременно шагнули к люльке, но тут Хината решительно подняла его на руки, прижала к себе, укачивая.       — Боруто-кун не чужой ребёнок, отоо-сама, — тихо, но уверенно возразила она.       — Чей же? — не понял её отец.       — Мой! — вскинулась она.       Теперь Наруто ощутил себя растерянным. Тем, за кого решают.       — Моя падшая дщерь рассудком помутилась?       — Нет! Боруто-кун мой! И Нару… Удзумаки-сана!       — Поговорим дома.       — Нет, здесь решим! Я не пойду с отоо-сама супротив воли! — она раскраснелась, а на висках, под прозрачной кожей, вздулись вены.       — Отрекусь от тебя…       — И отрекайтесь, отоо-сама! Уйду за Удзумаки-саном!       — Хина… Хюга-химэ… — пробормотал Наруто. Он словно впервые видел её. Такую добрую и чуткую, унаследовавшую от матери слабое здоровье. Но такую сильную и решительную внутри. И замирал в восхищении, осознав, что всю жизнь не замечал, что есть у него ещё один близкий, кто болел за него, поддерживал, никогда не презирал и не отрекался, несмотря на молву, несмотря на то, что сам Наруто был недостоин. Нисколечко. Ни кончика волоса её. Ни белого пёрышка.       — Отоо-сама не по нраву позор. Дому Хюга не нужен позор. Так что эта ничтожная позорить не станет. Тише-тише, тише-тише, Боруто-кун… — маленький затихал на её руках. Всегда слушался не тётку Нацу, не Сакуру-чан, а Хинату…       Старик Хияси покачал головой:       — Вот, значит, каков выбор анэмусумэ…       Хината упрямо поджала губы. Нэдзи молчал, а ещё Ян называется! Сакура-чан делала отчаянные знаки Наруто, чтобы тот держал себя в руках.       — Именно такой, отоо-сама. Пускай вдали от достатка буду. Но счастливая буду. А ежели слягу от переживательных болезней, как слегла окаа-сама, так тому и быть!       Тётка Нацу вскрикнула и закрыла рот руками.       — Кто же тебя, такую, возьмёт-то отныне… Приданого за ней, опозоренной, не дам, — отрезал Хияси.       — Да и не надо, — ответил Наруто и лишь после сообразил, что он ляпнул.       Хината ахнула, посинела и стала заваливаться в обморок. Сакура-чан успела её поддержать и крикнуть тётке Нацу: «Воды!»       Наруто подхватил перепуганного, с новой силой заревевшего сына.       Хияси сам побледнел и схватился за сердце.       Откачивали её долго. И Наруто обеспокоено смотрел в мягкие черты доброго лица, и сердце заходилось в небывалой нежности, благодарности и стыде за то, что у него не хватает воли оттолкнуть её.       А ну как и правда умрёт от волнений, как её мамушка?                     Хюга Хияси не лишил никого наследства, и свадьбу справили пышную, на исходе весны, в пятый день пятого месяца, или Праздник мальчиков. Пусть отцвели сакуры, сливы и яблони, зато распускались теплолюбивые кизил, жасмин и персиковые деревца. Метелью вьюжили в воздухе белые лепестки и пронзительно вскрикивали за облаками луни.       — Мукоёси-сан, — обратился Хияси… теперь уже ёфу Хияси, поправляя на Наруто свадебное кимоно с моном Удзумаки, — молись богам лишь об одном… Чтоб ребёнок был похож на тебя. Только на тебя. Я не потерплю, ежели он когда-либо обратиться в чёрного тэнгу с кроваво-красными про́клятыми глазами.       

      Я с тобою со двора в поле,

Через поле к скалам да к морю,

Над водой взлечу тебе чёрной

Сестрою.

      

      Буду песни петь, как ты, звонко,

Будет хвост, как твой — двойной, тонкий,

Забери меня с собой чёрной

Да живою.

«Ласточка», Анна Пингина