Часть 10

»… Пробуждение на следующий день казалось нереальным. Я открыл глаза, осмотрел белоснежные простыни кровати, номер, раскрытое настежь окно. Там волновалась исполинская громада океана. Белую занавеску тревожил ветер, и она вздувалась, как парус маленького судна. На побережье слегка штормило. Сперва я не понял, где нахожусь. А потом как вспомнил… И краска залила лицо — это я почувствовал, как мне стало жарко, потом уже увидел в большом зеркале прямо напротив кровати. А потом вспомнил, что в нём отражалось ночью, и рот медленно открылся. Не то чтобы я жаловался на память, но ночь, проведённая со Снейпом — это не то событие, которое принимается легко и просто. Дело в том, что на утро жизнь воспринимается чуть иначе, чем накануне вечером. Особенно если было место шампанскому, нескольким коктейлям, огневиски и… Нет. Оправдать себя пьянством не выйдет. Как только его руки коснулись моей кожи, я протрезвел. Я помню всё до самых мелочей. Такое нельзя списать на временное помешательство. Северус был…» Тут я делаю паузу в чтении. Меня внезапно взяло замешательство. Должен ли я знать столь личные переживания, столь сокровенные мысли? Мы вместе два года, я изучил его вдоль и поперек, я знаю, как распознать, что у него выдался неудачный день по ритму его дыхания, я знаю, что он безумно любит варенье с маленькими шишечками и клубникой, шёлковые простыни и тёплые полотенца после душа. Я столько знаю про него! Но я никогда не спрашивал, что он думает про наши отношения. Мы поговорили о них только раз: полагаю, я скоро подойду к этому моменту в его дневниках. Могут ли близкие люди так сильно врастать друг в друга, чтобы не оставалось места для обоюдных секретов? Обязывает ли любовь на такое абсолютное знание? Я внимательно смотрю на Гарри. Его щёки будто розовее, чем обычно, и вид славный. Он больше не похож на живой труп, теперь он как будто спит. — Невилл приходил сегодня утром, ты слышал? — спрашиваю я негромко, — он осмотрел твой магический фон и остался доволен, велел мне и дальше читать тебе вслух. Гарри не шевелится. Тогда я, наполнившись какой-то внезапной верой в чудо, пересаживаюсь к нему поближе и касаюсь чёрных волос. — Гарри, если ты всё еще здесь, если ты слышишь, дай мне знать. Прошу тебя, это я, твой Северус. Я бы сделал всё, что угодно, я бы душу дьяволу продал за один твой взгляд. Открой глаза… Он не шевелится. Грудь поднимается ровно в том же темпе. Веки не дрожат. Что-то болезненно рвётся у меня в груди. Так уже бывало раньше: ощущение полной беспомощности. Я его уже испытывал, когда держал на руках мёртвую Лили. Когда держал на руках истерзанное магией, полуживое тело её сына. Когда понял, что, возможно, эти зелёные глаза закрылись для меня навсегда во второй раз. Когда Невилл, принёсшийся с другого конца страны, орал на меня, наплевав на все нормы субординации, и вырывал Гарри из моих рук. А я никак не мог разжать пальцы и осознать, что самое страшное уже произошло, что мы проиграли окончательно и бесповоротно, и всё, что теперь у меня осталось, это безумная, трепетная надежда достучаться до разума моего Гарри. Ведь он всё еще по какой-то причине был здесь. Рядом со мной. Я беру холодную, белую руку в тёплые ладони. Согреваю её дыханием, и, если бы мне кто-то когда-нибудь сказал, что голос мой будет звучать так ломко и жалко, я бы проклял этого человека авадой. — Гарри, прошу тебя, открой глаза. Я здесь, рядом с тобой. Этой плохой, чужеродной магии больше нет в твоём теле. Ты изгнал её, она забрала половину твоей души, но ты изгнал её навсегда. Так почему же ты до сих пор не очнулся? Твой Северус ждёт тебя… я… — тут мой голос даёт петуха и приходится откашливаться, — я жду тебя, я рядом. Слышишь? Я куплю тебе этот чёртов дом на побережье моря! Тот самый, который ты хотел, а я раскритиковал его в пух и прах, говорил, что дом на побережье, где всегда влажно и сыро — дно долговой ямы, и всё это юношеская блажь! Я куплю его тебе. И мы будем жить там, хоть я терпеть не могу песок и жаркое солнце. Но я знаю, что твоя душа соткана из солнца. Возможно, ты сам потерялся и больше не видишь света, но ты и есть этот свет. Гарри! Он не шевелится. Тогда я сажусь обратно в кресло и продолжаю читать. »… Северус был тороплив и требователен. Он был страстен, но ровно столько же, сколь отдавал, требовал взамен. Я ощущал себя, словно влекомым мощным океанским течением, которое одновременно и нежит, и грозит опасностью. Северус всегда такой. Не в сексуальном смысле, а вообще, в жизни. Он непостоянен, немногословен, безэмоционален на первый взгляд, но мне довелось подсмотреть, что там за закрытой дверцей. Мне удалось подслушать биение его сердца, и я могу с уверенностью сказать, что Северус — хороший человек. Он не образец благородства и правильности. Он не герой романтической новеллы. Он — Северус Снейп: саркастичный, язвительный, холодный, но стоит только по-настоящему пошатнуться — и вот его рука. Твёрдая, крепкая, непоколебимая. Настолько надёжная, что можно простить все колкие слова, снисходительные взгляды, поучения и обидные замечания. Держись за эту руку — и ты не упадёшь. Это стало для меня самым главным критерием, по которому я его выбрал, и в самые худшие дни я напоминал себе об этом…» »…— Ты — что?! Я поморщился. Примерно такой реакции я и ожидал от Рона. Гермиона приняла новость о моей личной жизни с большей долей терпимости. Рыжее лицо друга болталось в магическом пламени камина. Рядом чуть очерченная языками пламени угадывалась Гермиона: камин мог быть рассчитан лишь на одного говорящего. — Я не живу в Хогвартсе. Мы с Северусом живём у него. — Живёте, в смысле он тебе помогает с твоей… болезнью? Я слегка замялся. — Ну… нет, Рон. Скорее, дела обстоят немного иначе… — Вы вместе, Гарри? — напрямик спросила Гермиона. Жаль, что её лицо было таким смазанным. Мне хотелось бы видеть его, а не выпавшую в осадок, красную и глуповатую физиономию Рона. — Да, мы вместе. Во всех смыслах. Даже через пламень было видно, как зарделись щёки подруги. Рон всё еще тешил себя надеждой, что ослышался. — Вместе — это… — О Мерлин, Рон! — всплеснула руками Гермиона, — они пара, ясно тебе? — Как это? Я вздохнул. То, что мы пара, я и сам до сих пор не осознал. Помню, что после горячего душа в то самое утро я долго не мог найти в себе сил спуститься на завтрак в ресторан отеля. Мы возвращались в Англию только через два дня, и перспектива провести их, засунув голову в песок, меня не радовала совершенно. К тому же, чувствовал я себя отменно. Мне давно не было так легко и хорошо. У меня ничего не болело, мне не хотелось на всех орать и ругаться. Мне хотелось пойти и поцеловать человека, который ночью лишил меня девственности, но я почему-то уже полчаса не могу оторвать свою задницу от кровати! Разозлившись, я вскочил, и тут о себе заявило знаменитое гриффиндорское упрямство. Впрочем, мой воинственный вид Северуса, сидящего за столиком в ресторане и читающего утреннюю газету, никак не впечатлил. — Проснулся, наконец, — меня удостоили мимолётного взгляда, и чёрные глаза вернулись к изучению передовицы, — ешь. Я взял тебе блинчики с сиропом. Специально залил всё до краёв, меня аж передёрнуло. Я сел. Блинчик съел и не понял, был это блинчик, или кусок пергамента. Северус ещё раз взглянул на меня поверх газеты, и губы его тронула едва заметная улыбка. — Как спалось? — Хорошо. — Как вставалось? Ничего не… болело? По тому, как два раза дёрнулись уголки его губ, я понял, что надо мной издеваются. Но как-то по-доброму. — Н-нет. — Второй блинчик встал поперёк горла, и пришлось запивать его соком, но я так волновался, что поперхнулся, и сок фонтанчиком брызнул из носа. — Мерлин, Поттер, если ты будешь так реагировать на каждый наш последующий секс, то, боюсь, до собственной смерти не доживёшь. И тут меня пришибло окончательно. Я вытер лицо салфеткой, уставился на Снейпа через стол и тупо повторил: — Каждый… следующий… секс?! — Ну, ты же не рассчитывал, что это была связь на раз? Не считаешь, что это как-то глупо, учитывая, что ты мне говорил ночью? «Я люблю тебя, Северус!» — выкринуто задыхающимся голосом, сквозь пелену наслаждения и морского прибоя — не просто слова — квинтэссенция всего моего естества прошлой ночью. — Ты просто феномен, Поттер, — сказал Северус, откладывая газету: мне всё-таки удалось завладеть его вниманием, — ты умеешь краснеть всем телом, сразу, сверху вниз, ты в курсе? — Так ты считаешь, что… мы теперь… кто? И тут произошло невиданное. Я оберегаю этот момент в своей памяти так рьяно, как мать оберегает своё дитя. Он улыбнулся, и взгляд его потеплел. Я тогда впервые осознал себя его частью, то, что я теперь с ним. — Вот интересно, а ты сам считаешь, что мы теперь кто? Анализируя твоё прошлое и то, что тебя никак нельзя назвать обычным волшебником, Поттер, я пришёл к выводу: проще плыть по течению, чем захлебнуться в первом же пороге. Возможно, ты не замечаешь, но ты добиваешься всего, чего захочешь, и меня это жутко раздражает, потому что нормальному человеку нужно быть чуть-чуть в чём-то неудачником, чтобы иметь цель. А у тебя получается все и без особого труда. Волан-де-Морт? К Чёрту сложную боевую магию уровня ЖАБА, укокошим его экспелиармусом. Школьные экзамены? К чему они национальному герою: орден Мерлина первой степени в семнадцать лет — это рекорд! Престарелый, лысеющий профессор, уже не ждущий ничего хорошего от жизни? Кто его спрашивает! Привяжем его к себе заклинанием, делов-то. И самое интересное: Ты ни при чём. Оно само собой так складывается. Обстоятельства. В связи с этим у меня вопрос: был у меня хоть один шанс не попасться в мощный водоворот твоей бурной жизни? Ответ — нет, никакого, ни малейшего. И знаешь что? Я не жалуюсь. Ты был прекрасен этой ночью, у меня раньше не было никого, кто так бы меня любил и желал, и я хочу взять от этих отношений столько, сколько смогу в них вложить. Пора жить. Война закончилась. Я слегка поразмышлял над этой длинной тирадой и выдал ответ: — Я не согласен. Брови его дрогнули, что вселило в меня надежду. — С чем? — С тем, что ты — престарелый и лысеющий. У тебя прекрасные волосы и тебе лишь чуточку за сорок. Для волшебника это молодость. Я ровно секунду наблюдал небывалую картину: у Северуса Снейпа закончились слова, и гордился собой! — И ты услышал только это? — Нет. Я услышал главное. — Я улыбнулся, поняв, что меня никто более не станет отталкивать, и своё место рядом с ним мне не придётся отвоёвывать с флагами и лозунгами. — Пора жить. Хочу жить, Северус. Он посмотрел на меня недоверчиво, но потом слегка улыбнулся. — Вот и славно. А теперь я пошёл, мне надо готовиться ко второму дню конференции, а ты не слишком-то увлекайся здешними симпатичными работниками. Кто бы мог подумать, Снейпу не чужда ревность…»