Глава 2. Разум спокойных снов

Под ногами маленькими смерчами кружат кленовые листья, утопая в холодных лужах и грязи. Антон делает глубокую затяжку и кутается в куртку, пряча нос в высоком воротнике. Влажно. Волосы начинают виться и пушиться, и он свободной рукой приглаживает непослушные пряди, сетуя на забытую дома кепку.  Университет смотрит на него печальными окнами, и Антон отвечает ему взаимностью — это место уже в печенках сидит.  До пары остается еще полчаса, и он совершенно не торопится, поэтому останавливается у лавочек, правее главного входа, и оглядывает двор. В восемь утра здесь практически никого нет — на улице в эту морось никто стоять не решается, сразу прячась под металлическим козырьком или ускользая в длинные темные коридоры. Никто, кроме Попова, фигура которого бросается в глаза моментально — в гордом одиночестве тот стоит почти у самых ворот, в тонких пальцах вертя докуренную сигарету и измеряя кедами глубину лужи. Антон мажет по нему взглядом, ненамеренно цепляясь за голую шею, торчащую из пальто, джинсы с огромными дырами на коленях, обтягивающие худые ноги, и, в этот раз, собранные в пучок волосы на макушке. Вещи по отдельности Антону кажутся простыми и явно не дорогими, но на Попове смотрятся броско и несколько по-пижонски.  Антон его рассматривает исподтишка, хотя стоит далеко. По лицу Попова ничего сказать не получается — веселый тот или же, наоборот, без настроения. Точно маску натянул. Стоит и задумчиво оглядывает двор, совсем его, Антона, не замечая, и, стоит об этом подумать, как в эту же секунду Попов на него оборачивается, ловя на себе взгляд.  По бледному лицу ползет кособокая улыбка, напоминающая ломаную линию. И лучше бы отвернуться или вообще со двора уйти, и все это как-то неловко, только Антон продолжает стоять. Как кролик, смотрит в открытую пасть удава. Красивую, очень загадочную, пасть.  Попов бросает окурок под ноги, вдавливая его в асфальт подошвой ботинка, и идет к Антону, спрятав руки в карманы. Его черное пальто развевается под холодными порывами ветра, и Антону даже смотреть на него больно. Он делает затяжку. Непонятно откуда появляется волнение. — Привет, — Попов останавливается в шаге от него. При дневном освещении Антон отмечает, что глаза у него действительно того, самого насыщенного голубого оттенка, что и на фотографиях, похожие на замерзшее озеро с прозрачной водой у самой поверхности. Он излучает безучастное спокойствие. Равнодушие. Антон встречается с ним взглядом, а тот в ответ прищуривается, и хочется то ли шаг вперед сделать, чтобы в эту синеву упасть, то ли, обжегшись, отступить назад. — Добрый день, — у Антона мысли в голове складываются в миниатюрные эйяфьядлайёкюдли — только подожги и смотри, как разливается лава. Он отводит взгляд в сторону, в серое от пыли окно аудитории, где у них обычно проходит никому не нужная экономика, а сам пытается перевести дух, потому что от Попова нужна передышка.  — Есть сигаретка?  Тот смотрит в глаза. Антон чувствует этот взгляд, пока ищет в карманах куртки пачку. Пытливый и обжигающе холодный, он прилипает где-то в районе виска и переносицы, и Антон сам не понимает, почему с таким упорством натягивает на себя равнодушие. — Держи, — прикосновение пальцев к коже обжигает. Попов, как нарочно, его касается, словно знает, что у Антона внутри происходит. — Спасибо, — и никуда не уходит, разве что, наконец-то, перестает пялиться. Антон чувствует себя не в своей тарелке, и это ощущение ему кажется таким инородным и раздражающим, сравнимо разве что с ответом у доски, когда предмет вообще не понимаешь, но с напускной уверенностью считываешь с листа слова, смысл которых непонятен и после десятого прочтения. — Я Арсений, — он выпускает в небо дым и хмурится, словно не представляется, а решает в голове сложную математическую задачку. — Я знаю. Антон. Арсений ему руки не протягивает. Антон снова ловит эту улыбку, и вблизи она кажется чуть нервной и дерганой. — Знаешь? — тот хмыкает. — Удивлен. — Почему?  Арсений на это пожимает плечами: — Просто. Неужели самый популярный парень университета кого-то замечает? Антону хочется возразить. Он особенно ни на каких мероприятиях не светится, разве что в команде КВН выступает, да и то, так… Любительское и несерьезное совсем. Можно сказать, что в команду его затянул Дима — им не хватало еще одного человека, и он предложил Антона, а потом все затянулось и завертелось. И Антон остался.  Но он точно не был популярным.  — Как голова? — Арсений делает еще одну затяжку и запахивает свое пальто. Антон в свою безразмерную куртку заворачивается, жалея, что она лишь немного напоминает одеяло. Была бы его воля, он бы завернулся в нее по самую голову, как в палатку, только глаза бы торчали.  — Спасибо за таблетку, — спохватывается Антон. Спрашивать, откуда он тогда узнал, что Антон изнывает от боли, не решается, потому что… мало ли! Арсений только кивает, дескать, да не за что, а сам глаза прикрывает, и Антон, наконец-то, хватается за возможность рассмотреть его сегодня получше.  У Арсения под прикрытыми веками чувствуется этот живой, счастливый взгляд. Антон до сих пор не понимает, как тот в одно мгновение тогда, в коридоре, растерял его, потому что даже сейчас на его губах играет легкая улыбка, а на острых скулах виден румянец, несмотря на отвратительную погоду.  Антон поднимает глаза к серому небу и выдыхает. Изо рта вылетает морозное облачко, и в глаз попадает капля дождя. Арсений, как статуя, стоит, приподняв лицо, и, будь у кого другого такая прическа, у Антона бы язык не повернулся назвать ее красивой и необычной. Он и сейчас, рассматривая Арсения, едва может так этот пучок описать, но ему до ужаса идет. Арсений напоминает ему то ли рыцаря, завязавшего волосы перед поединком, то ли художника восемнадцатого века. Разве что вместо тонкой черной резинки не хватает мягкой атласной ленты.  — Не сочти меня странным, — говорит Арсений, и Антон прерывает его рвущимся наружу смешком, сдержать который не получается. Арсений на это только едва заметно улыбается, приоткрывая один глаз. — Но мне кажется, у тебя есть одна вещь, которая… — Арсений замолкает, явно не зная, какое слово подобрать. Антон ждет. — Которая принадлежит мне. — Это как? — Антон уверен, что никаких вещей Арсения у него нет. — Ты же на пятом этаже живешь? — Антон на это только кивает, потому что да, их с Димой комната в самом конце коридора, на пятом. — Я зайду тогда к тебе вечером?  И улыбается еще так, что Антон только машинально кивает в ответ, сам не зная, на что соглашаясь. Когда они с Димой три года назад заселились в комнату, то выгребли из нее все, что осталось от предыдущих владельцев. Даже старенький холодильник решили не оставлять, отнесли на ближайшую свалку, потому что тот с виду напоминал скорее постапокалиптический гроб на ножках и запах источал соответствующий. Рисковать не хотелось. В комнате не осталось ничего, а Дима, любитель чистоты, чуть ли не стены хлоркой хотел отмывать — Антон остановил.  В комнате не могло остаться ничего чужого, но спорить с Арсением Антон не решается, лишь уточняет: — А что именно ты у нас оставил? Арсений хмыкает: — Я ничего, но один мой знакомый — да. Двор наполняется студентами, спешащими на пары, и Антон бросает взгляд на часы. Остается десять минут, и он с большим удовольствием постоял бы так подольше, но Арсений тоже спохватывается, поправляя сумку на плече, и кивает в сторону двери. — Пошли.  И Антон следует за ним, взглядом упираясь в дурацкий пучок. Арсений оборачивается: — Я на третьем живу, если что.  — Не знал, что ты живешь в общежитии, — они останавливаются у гардероба, где у окошка выстроилась огромная очередь, и Антон видит пару знакомых лиц — ему надо бы скатать у Димы конспект, но его в толпе Антон не замечает. — Теперь знаешь, — Арсений становится рядом, чуть задрав свой упрямый подбородок. Важный павлин. И все такая же модная катастрофа. Под пальто у него оказывается черный пиджак в облипочку, из-под которого торчит бордовая футболка с мультяшками. Антон смотрит на это безобразие, а мозг упорно хочет провести параллель с началом двухтысячных.  Нелепо.  Нелепо и завораживающе одновременно. Антон кутается в свою безразмерную толстовку, пряча взгляд и не понимая, как Арсений совмещает в себе столько всего. Надень он такое, будет похож как минимум на чучело, а у Арсения выходит хоть и странно, но органично.  — Красивое кольцо, — тот кивает на руку, и Антон большим пальцем невольно ведет по толстому ободку перстня. — Отца? Кольцо и вправду принадлежало отцу. Старое, покрытое налетом, с большим зеленым камнем. Отец то ли случайно забыл его, когда уезжал, то ли нарочно оставил, как напоминание о себе.  «Забери себе, или я его выкину», — сказала тогда мама.  Ей вещи отца в доме видеть было тошно, а Антон долго не думал, надеялся, что отец вернется, и все будет, как прежде. Все обиды забудутся. А потом отец пропал, и все, что от него осталось у Антона — перстень, как напоминание, что тот был в его жизни и, выйдя за дверь, растворился в большом мире навсегда.  — Да.  Антон чувствует, что Арсений хочет что-то сказать, разглядывает украшение долгим внимательным взглядом и уже было рот открывает, решаясь произнести, явно вертящееся на языке. Антон обращается весь во внимание. Он, не глядя, просовывает в окошко свою куртку, забирая из сухих морщинистых рук гардеробщицы свой номерок, и ждет, пока Арсений сдаст свое пальто, но тот всего лишь говорит: — Тебе подходит. Под цвет глаз. Университет пахнет сыростью, Антон этот запах вдыхает и чувствует, как тот оседает на плечи и макушку тяжелым грузом. Паркетный пол поскрипывает, гнется под их ботинками, издавая тихий плач, и Антон его даже понимает. Полу сочувствует, как никто в этом здании. Ему хочется точно так же всхлипнуть на высокой ноте, потому что следующую пару точно придумали в аду. Хочется спать. Зарыться под одеяло с головой и не высовываться до следующего утра.  Арсений идет рядом молчаливой, отчего-то погрустневшей, тенью. Антон эту эмоцию скорее чувствует, чем видит, словно у того в уголках губ появились две ниточки, тянущие вниз.  — Вы с нами сейчас? — спрашивает он, чтобы сбить эту неудобную тишину. Ему с Арсением молчать странно. Неуютно. Тот напоминает яркую лампочку, которая вдруг решила моргнуть.  — Да, мы каждый вторник с вами на экономике. Заполненная аудитория гудит голосами, как улей. Так шумно, что хочется сильнее натянуть капюшон. Только зайдя, Антон через ступеньку взлетает на верхние ряды лектория. Дима коротко кивает ему с соседнего стула, убирая свой рюкзак и освобождая Антону место.  — Здаров, — улыбается мягко, а потом, с ничем не прикрытым любопытством, заглядывает к Антону за спину. — Привет. Арсений кивает. Антон видит, как тот в мгновение расслабляется, черты его лица становятся мягче, и он растягивает губы в улыбке: — Доброе утро.  Антон садится между ними. На незаданный вопрос Димы едва заметно пожимает плечами, потому что он сам не знает, как на Арсения реагировать. Тот в его скучную жизнь врывается с ноги, а Антону только и остается гадать — рад он этому или нет.  Антон смотрит в окно совсем рядом. Тучи тяжелой серой ватой застилают небо, перекрывая солнце. Тусклый свет падает на Арсения длинными ровными линиями, зарываясь пальцами в стянутые резинкой волосы, касаясь торчащего краешка шеи и тонких длинных пальцев, мерно стучащих по клавиатуре. Дождь колотит в стекло резкими порывами и холодными каплями, и Антон невольно думает, что сегодня точно будет гроза. Не майская — теплая и ласковая, а штормовая. Такая будет трясти окна их общежития всю ночь, завывая гулким ветром в коридорах и сквозь щели. Антон соврет, если скажет, что такая погода ему не нравится. Прекрасное оправдание не выходить лишний раз из комнаты. Кольцо холодит палец, и Антон незаметно вращает рукой, всматриваясь в зеленый камень. Изумруд, должно быть. За три года Арсений первый, кто о кольце спросил. Антон откидывается на спинку скамьи и оглядывает аудиторию. В груди нервным клубком разрастается непонятное чувство. Репейник, от которого одновременно хочется избавиться, но и в руке держать приятно.  Дима тоже оглядывает аудиторию, взглядом бегает по лицам и макушкам и задумчиво снова утыкается в конспект перед собой, словно неудовлетворенный увиденным. Стекла очков у него кристально чистые, но он то и дело снимает и протирает их краешком выстиранной рубашки. Нервничает. — Не ответила еще? — шепотом интересуется Антон, пока преподаватель щелкает на компьютере мышкой, пытаясь переключить слайд. Дима трет глаза пальцами, горько вздыхая. — Пока что нет. — Ну, ты подожди пока, — успокаивает Антон. Арсений сбоку заинтересованно поворачивает голову в их сторону, но он не вправе что-либо рассказывать. — Время нужно.  — Значит, сомневается. — Не придумывай.  Это забавно, учитывая, что Катя все это время сидит не так далеко от них, тихо и незаметно оборачивается, наблюдает за ним, Димой, прищуривая глаза и теребя густую русую косу. — Ты предложил ей встречаться? — шепотом, едва слышно, встревает Арсений, подслушав их разговор. Он прекращает печатать и с нескрываемым любопытством всматривается в Димино лицо, прикусив губу.  — Ага, — Дима утыкается в конспект, зажимая колпачок ручки губами. Антону он кажется сейчас особенно ранимым, только тронь и загорится, как спичка. Арсений и не трогает, стучит пальцами по столу, совсем рядом с Антоном, и говорит: — Так она же уже все решила.  Дима вскидывает на него взволнованный взгляд. — В смысле? Что? — Тише ты, — Арсений бросает взгляд на преподавателя, продолжающего размеренно вещать у доски. Не хватало еще внимание к себе привлекать. — Она второй день с девчонками пищит, что ты, наконец-то, подошел. Это даже начинает немного раздражать. — А ты откуда знаешь? — А ты в тайне это держишь? — Арсений выглядит искренне удивленным. — Неуспешно, в таком случае. Подружки ее уже все разнесли. — Да пофиг, — Дима на это только качает головой и откидывается на спинку лавки, улыбаясь. Черты его лица вмиг становятся мягче, спокойнее, и, если до этого он сидел, как на электрическом стуле, непрерывно получая разряд, заставляющий бросать на Катю обеспокоенные взгляды, то в это же мгновение расслабляется. — Неужели я ей тоже нравлюсь? К счастью, следующие пары с историками в разных аудиториях, и Антон вздыхает с облегчением, когда Арсений, кивнув на прощанье, растворяется в толпе, предварительно постучав по часам пальцем, напоминая, что вечером заглянет. — Ты когда успел с ним заобщаться? — удивленно спрашивает Дима, на ходу пряча в сумку тетрадку и поправляя съехавшие на носу очки. Коридор наполняется шумом, и Антон кивает на выход — уж лучше постоять под козырьком, покурить. — Да он сам подошел.  — Неожиданно. Да просто только ты его заметил, как Арсений тут же рядом нарисовался. Вон, даже сел с нами, — они выходят на улицу, и щек касается холодный воздух, пальцами пробираясь под толстовку.  Дима рядом ежится, но за курткой решает не возвращаться.  Дождь громко барабанит по металлическому портику, и с каждой минутой его миниатюрной сальсы Антону становится легче дышать.  — Да, и что, — пожимает плечами он. — Захотел, вот и сел.  Дима в ответ на это только руками разводит и делает затяжку, не соглашаясь и качая головой. — Да не, это все, конечно, понятно. Просто чудным он мне кажется, вот я заведомо на все его действия ярлыки и вешаю. Антон и хотел бы сказать, что «да обычный Арсений человек», только сам чувствует, что это ложь. Не обычный.  — Он к нам сегодня в комнату зайдет, вечером, — Дима вскидывает на него заинтересованный взгляд. — Сказал, что у нас кое-что его лежит. — Пиздит, — тянет Дима, да Антон и сам с ним согласен. — А то, — кивает он. Сигарета приятно горчит на языке. Антон краешком кроссовки ведет по луже, которая вот-вот поглотит их закуток. Маленькая лужа грозится стать небольшим морем. Вечно их двор затапливает, так что пары приходится переносить в соседний корпус. — Даже представить не могу, что он у нас забыл. — На вора не похож. — Я в эту сторону даже не думал, — Антон бросает окурок в лужу. — Пошли?  

⊹──⊱✠⊰──⊹

  Дождь на этот день становится его спутником. Антон идет по коридорам университета — дождь стучит по стеклам в ритм шагов. Антон бежит от остановки к дверям общежития — и дождь касается макушки и плеч ледяными каплями. Антон лежит на жестком матрасе — и дождь стекает по окнам, отражаясь на стенах длинными тенями.  Арсения он не ждет, хотя, только зайдя в комнату, окидывает ее взглядом, пытаясь зацепиться за что-то, его знакомым оставленное. Что-то. Бред, хочется ему воскликнуть, но вместо этого он, все равно, пытливо ищет взглядом. Арсений стучится в дверь вечером. Антон сразу понимает, что это он. Стук мягкий, не тихий и не громкий. Он бы сказал — «осторожный», но прозвучит так, словно Антон Арсения знает. Знает, как тот стучит.  Антон открывает дверь, пропуская внутрь. Арсений выглядит по-другому снова. На нем огромная черная толстовка, явно ему большая. Антон замечает, как закатанные рукава собираются в гармошку на локтях и как Арсений прячет ладони в карманах клетчатых пижамных штанов, закрывающих пушистые тапки. Вьющиеся пряди выбиваются из пучка, собранного на затылке, и Арсений заправляет их за ухо, пока оглядывает комнату. — Миленько у вас, — он останавливается в центре, и Антон, глядя на него, вдруг осознает, какой же у них с Димой бардак. Стыдно не становится, разве что смешно, потому что Арсений в этот хаос органично вписывается.  — Чай хочешь? — Антон нажимает на кнопку чайника, не дожидаясь ответа, и садится на кровать, пятками тапочек упираясь в деревянную царгу.  — Давай.  Арсений остается стоять скромным изваянием, и Антону любопытно, что будет дальше, но тот удивляет: — А у вас тоже всякие странности в комнате происходят? — Какие странности? — не понимает Антон.  Арсений поджимает губы и вглядывается в глаза Антона, словно тот в открытую ему врет, а он подловить хочет. — Ну, — тянет протяжно, перекатываясь с пятки на носок, — свет моргает, вещи двигаются, не? — Как в «Паранормальном явлении»?  — Да. Хватит улыбаться! — Арсений хмурит брови. Антон сразу понимает, что тот эмоцию на свое лицо насильно натягивает, а потому смеется.  — А у вас вещи двигаются? — чайник кипит, пар выходит из носика, и Антону кажется, что Арсений внутри точно так же закипает. Его глаза в свете лампы чуть темнеют и превращаются в две щели, смотрящие на Антона то ли с осуждением, то ли рассерженно.  — Двигаются, — говорит он. — А летают? — Антон веселится. Ну просто не может не. Арсений одним своим присутствием вводит его в мандраж. Ладони потеют и хочется их вытереть о ткань джинсов, а потому Антон пытается разрядить обстановку.  — Не летают, — он берет протянутую ему чашку чая и, наконец-то, садится на стул у кровати. Антон мысленно радуется, что додумался с него убрать гору одежды. — Ты дошутишься, и у тебя залетают. Антон прыскает: — Да ну, неужто организуешь? — А если организую, то поверишь? — в его глазах черти танцуют чечетку, а губы растягиваются в широкую улыбку, хитрую и острую, режущую под ребрами внутри, как лезвием.  — Давай. Этой ночью, а то вдруг у тебя будет время на подготовку, — Антон садится на кровать, обхватывая горячую кружку ладонями и с любопытством смотря на Арсения. Откажется же, потому что глупость говорит.  — А что ты подразумеваешь под подготовкой? Что я вещи твои на веревочки подвешу и дергать буду? — Смотри, ты и сам все знаешь! — Антон хмыкает, улыбаясь в ответ. Эта абсолютная бессмыслица закручивается в животе в спираль, ему хочется Арсения то ли выбесить, то ли, наоборот, заставить засмеяться.  Арсения хочется выбить из колеи, а тот, если и ведется, то тут же в себе все эмоции гасит. Выдыхает тяжело, словно на него обрушились все горести мира и легли на плечи тяжелыми плитами, и смотрит в окно расфокусированным взглядом. Пар из его чашки, касаясь щеки, поднимается к потолку и растворяется бесследно, и весь Арсений вмиг становится отстраненным, словно лампочку выкрутили.  — У меня в детстве в комнате стояла музыкальная шкатулка — черная, блестящая, внутри с бархатной красной подложкой, — Арсений откидывается на спинку стула и смотрит Антону на руки, вглядываясь, чуть сощурившись. — Ночью включалась, а я боялся, потому что она работала, только если рычажок сбоку несколько раз провернуть. Антону тотчас становится не по себе — такая же шкатулка стояла у него в комнате, да и сейчас, должно быть, стоит, если мама ее не спрятала в кладовку, и точно так же включалась по ночам, отчего Антон с головой забирался под одеяло и закрывал ладонями уши. Воспоминания горькие, страшные и до сих пор для него необъяснимые, но Арсений, рассказывая, лишь мягко улыбается.  — Страшно было, — озвучивает он мысли Антона.  — Неприятно, — Антон проглатывает все вопросы вместе с глотком чая. Это не история Арсения, а его, только расспрашивать о подробностях совсем не хочется. — А к чему ты это? — Да просто, — Арсений пожимает плечами. — Общага старая, странные вещи тут происходят. — Пока что странный здесь только ты, — подмечает Антон.  — Сочту за комплимент, — Арсений ставит чашку на стол, упирается ладонями в коленки и оглядывается. — Ты не находил что-то вроде мячика… Или шарика? — У нас только футбольный есть. Его Поз на тренировку взял, — говорит Антон, но Арсений отрицательно качает головой. — Не, другой. Стеклянный, может. — Ты не знаешь конкретно, какой он? — Антон удивляется. Он понимает, о каком шарике говорит Арсений, не дурак.  — Он не мой, а знакомого. Он здесь раньше… Жил. Стеклянный шарик лежит за ногой Арсения, под ножкой кровати. Ровно там, куда сказал его положить, за ненадобностью, Дима. Антон думает, что если Арсений чуть качнет ногой назад, то обязательно пяткой шарик заденет, и тот шумно покатится по линолеуму и ударится о стену позади. Лишь бы не разбился.  — Он прямо за твоей ногой. Под кроватью, — говорит Антон.  Брови Арсения в удивлении взлетают вверх.  — Как просто! Я думал, будем искать, — в его голосе сквозит ничем не оправданное разочарование. Шарик в его руке отливает синим. Арсений подносит его к свету, к тусклой люстре, и хмурится, точно не видит в нем того, что ожидал.  — Он? — Антон поднимается с кровати и встает рядом, вглядываясь в безделушку, неожиданно ставшую любопытной. Но шарик все такой же блекло-синий, стеклянный и ничем не примечательный. Арсений выдыхает и поворачивается к нему, уже было открыв рот и собираясь что-то сказать, но неожиданно замолкает. Антон всматривается в его лицо, и на мгновение ему чудится, что взгляд у Арсения меняется — всего секунду глаза бликуют совершенно незнакомой эмоцией. Секунды хватает, чтобы Антон понял — он Арсения совсем не знает: каким взглядом тот смотрит на друзей, родителей, когда влюблен и когда расстроен, когда осуждает и когда пытается успокоить.  Арсений смотрит ему за спину, не моргая, и Антон оборачивается.  За спиной ничего нет. — Что? — недоуменно спрашивает он. Арсений поджимает губы и переводит взгляд на шарик в руке.  — Ничего. Показалось просто. Антон хмыкает: — Что-то летало сзади? — Смейся, — улыбается Арсений. — Торжественно клянусь, что оно к тебе придет завтра.  Антон улыбается в ответ: — Дверь стоит закрывать на ключ? — Тебе это не поможет. Оно давно уже ваши пороги обивает, ума не приложу, почему еще не заглянуло в гости. — Хватит меня пугать, Арсений, — у Антона в груди все же екает. Арсений хоть и говорит несвязную чушь, но в глазах его Антон снова видит, как синеву застилает легкая дымка.   — Испугался? — удивляется Арсений. — Я думал, ты из смелых. Антон не из смелых. Он из трусливых. Из тех, кто выключает свет в комнате и бежит в другую, боясь, что живущее в темноте его догонит. Антон из тех, кто дергается от сквозняков, гуляющих по квартире, принимая их за нечисть. Он из тех, кто в любую страшилку Арсения поверит, а потому говорит: — Да, я не трус. Арсений скептично на это поджимает губы. — Оно все равно придет, извини. Кажется, без твоей помощи мне не обойтись. Когда за Арсением закрывается дверь, Антон остается с бардаком не только в комнате, но и в голове. Арсений незаметно в нем что-то дергает, и вот тело уже не живет так, как раньше. Лампочка грустно моргает его мыслям, и Антон вздрагивает, наставляя на ни в чем неповинный плафон палец. — Не смей меня пугать, — говорит он. Свет застывает, и Антон выдыхает. — Спасибо.  Комната погружается в тишину, но Антону кажется, что теперь он здесь не один.