Глава 8. Я говорю: "Свет — это большой обман"

​​Арсений приходит в университет, отрезав волосы. Идет по коридору важной птицей, гордо вздернув подбородок. Смотрит из-под опущенных ресниц, словно не слышит восхищенного шепота, словно не понимает, что все взгляды обращены на него. Бесстыдно наслаждается.  Слабая улыбка играет на его губах, и у Антона в голове коротит.  Он тоже наслаждается, хотя ему длинные волосы Арсения нравились. И косичка, и пучок на затылке уже казались не несуразными, а скорее богемными, дерзкими.  Богемным Арсений не перестает быть — волосы теперь мягкими волнами ложатся за уши. Он убирает мягкую челку со лба, заправляя прядь, и у Антона все внутри плавится. Он отворачивается к окну, впериваясь взглядом в занесенный снегом двор, чтобы сделать вдох.  Он совсем сходит с ума, если даже такое вызывает в нем бурю.  — Красиво. Антон вздрагивает. Саша присаживается на подоконник рядом, затылком прислоняясь  к стеклу и с хитрым прищуром смотря в конец коридора, где скрывается Арсений.  Антон поджимает губы. Этого еще не хватало.  Саша ему ничего не сделал, но бесит фактом своего существования. Звучит по-детски и истерично, да и причина понятна. Саша стоит стеной между ними. Есть «они» или нет, Арсения вряд ли волнует, зато Антона скукоживает внутри. Он в эту стену упирается лбом. — Да. Красиво, — соглашается Антон.  За окном падает снег тяжелыми большими хлопьями. Саша оборачивается и хмыкает, прослеживая взгляд Антона. Обоим понятно, что не о снеге говорят. Антон ждет подвоха. От Саши веет хитрецой, которую тот прячет на дне выразительных грустных глаз, и зачем только подошел — непонятно. Хочет обстановку разузнать? На кой черт? — Ты что-то хотел? — Антон не хочет звучать грубо, но фраза выходит колючей.  — Вообще, да, — Саша кивает. — Думаю, как подступиться. Дело деликатное.   — Я тебя слушаю, — деликатное дело обсуждать совсем не хочется, особенно если оно касается их отношений с Арсением. Пляски с бубном Антон не жаждет лицезреть и хочет быстрее себя избавить от общества Саши. Антон ему помогать в отношениях не будет. Арсению желает счастья и любви, но…  — Это касается Арсения.  — Я уже понял.  Саша хмурится, поправляет манжет клетчатой рубашки, словно и вправду теряется, не зная, как начать.  — Не горю желанием лезть не в свое дело, но смотреть на это уже невозможно, — говорит. — Я не знаю, насколько ты в курсе ситуации Арсения с родителями, но там, мягко говоря, не сахар. Вбили ему в голову, что он не такой как все, урод и все в таком духе, а он поверил.  Антон помнит слова Арсения, что Саша не в курсе его способностей, а потому уточняет: — Не такой, как все, это… — Гей, — говорит Саша. Антон вообще перестает понимать, к чему он ведет. — Полагаю, для тебя это не новость.  — Мы не обсуждали это, но да, — соглашается Антон. Саша заходит со странных углов. — Не новость. И что?  — Хотел узнать, что по твоим планам? — ладно, Антон не устает удивляться. Саша поджимает губы и устало вздыхает. — Слушай, я знаю, что не мне с тобой это обсуждать, но Арсений от темы бежит, как от огня. Мы с ним не близкие друзья, но друзья, и тараканы в его голове меня не перестают удивлять, особенно если знать, что у них алтарь в твою честь уже не первый год.  — Что?  Сердце ухает вниз и там, в пятках, остается окончательно. Саша смотрит на него, как на идиота, дескать, как ты еще не понял, дурашка. Антон ничего не понимает. Это девиз этого разговора. Возможно, всей его жизни.  — Собственно, хотелось узнать о твоих планах. Арсений себя скоро изведет тупыми отговорками, а я так понимаю, что и у тебя к нему, — Саша улыбается, все так же, с хитрецой, по-доброму, как несмышлёному ребенку, выделяя голосом, — чувства. Он думает, что ты его отвергнешь.  На последнем слове Саша качает головой. Антон согласен, глупость какая! Как Арсения можно отвергнуть, он же воплощение всего того, что Антон искал, только об этом не догадывался, пока не встретил.  — Выглядишь так, словно для тебя это открытие, — замечает Саша. — Так и есть. И только сейчас полная картинка выстраивается в голове. Получается, что Саша знает про ориентацию Арсения, про, якобы, его чувства к Антону и думает, что они не вместе, потому что Арсений себя не принимает?  Антон все это время думал, что Арсений влюблен в Сашу и пытается обмануть судьбу, но при этом Саша про экстрасенсорные способности Арсения ни сном, ни духом. И если с Сашей Арсений свои чувства обсуждал, то Антон сам сделал выводы, и неизвестно, считал их Арсений или нет.  Мозг сейчас точно закоротит. Пока Арсений сам правду Антону не скажет, он не успокоится. — Я думал, что между вами что-то есть, — зачем-то говорит Антон.  Саша фыркает. — Я почему-то так и подумал, поэтому решил подойти лично. Арсений классный, но я не влюбляюсь в тех, кто разобьет мне сердце.  — Прости? — улыбается Антон. Сердце все так же стучит в пятках, и Антон не знает, как привести себя обратно в порядок. Получается, что не все так трагично, как он думал, и где-то там, в сером небе, появился лучик света? От такой надежды хочется прыгать на месте. Он, официально, самый конченый человек на планете, но, если есть хоть какой-то шанс, что… Есть шанс, что Антон — судьба Арсения? Звучит громко и пафосно. Им совсем ничего, и впереди целая жизнь, чтобы влюбляться, встречаться, расходиться и вновь, по кругу, но Антон все бы отдал, чтобы этот круг прервался на Арсении. Ему Арсения будет достаточно на всю жизнь, и если он его судьба, то он от нее не побежит, а пойдет навстречу. В груди тут же колет — почему Арсений навстречу не идет? — А что не так с родителями Арсения? — уточняет Антон.  — Не приняли его. Сказали, что такой сын им не нужен, поэтому он всю жизнь провел с бабушкой. Родители финансово помогали, но не более. — Я не знал, — Антон обводит взглядом пустеющий коридор. Вот-вот начнется пара, и ему пора занять место, только хочется узнать у Саши еще про Арсения, хоть хорошим поступком это и не назовешь. Арсений сам ничего не говорит, и в его голову залезть возможности нет. — Я не удивлен, — кивает Саша. — Не уверен, что я его до конца знаю. «Точно не знаешь», — думает Антон, но вслух произносит: — Спасибо, что подошел. Стало понятнее. — Тебе, но не мне. Два сапога пара.  — В смысле? — Я так и не услышал ответ на свой вопрос. Рад, что тебе стало что-то понятнее, но не от всего сердца, мой хороший, — Саша закатывает глаза. — Если твои планы в отношении Арсения серьезные, то хотелось бы благословить тебя на штурм этой недоступной крепости, чтобы ваша лодка любви не разбилась о быт, и дальше по списку. Но только если планы есть. Если таких нет, так и быть, я окончательно смирюсь, что буду слушать страдания о тебе ближайший год. Не хочу, чтобы его борьба с внутренними демонами стала еще хуже. «Страдания обо мне». От эмоций хочется пробить головой потолок, хоть Арсения и жаль. Осталось только с самим Арсением поговорить, и, если все так, то переубедить.  — Не знаю, что тебе ответить, — честно говорит Антон.  — Душу наизнанку выворачивать не будешь? — усмехается Саша, но выходит кисло, — жаль. Надеюсь, я ничего не испортил своим вмешательством. — Нет, правда, спасибо. Многое стало понятнее.   Многое, но не все. После пар Антон заходит в комнату в смятенных чувствах. У него внутри побывал торнадо похлеще Катрин, все перевернув вверх дном. Он, определенно, стал счастливее, потому что это — тот самый случай, когда строить — прекрасно. Не рушить. Все становится яснее, не до самого конца, но Саша теперь между ним и Арсением не стоит, и, как оказалось, никогда и не стоял.  Антон подходит к стулу, на котором горой лежат вещи. Сверху — халат Арсения, за которым тот так и не вернулся, и толстовку Антону тоже не вернул.  Скатываться в розовые сопли Антон не хочет, но мысль, что Арсению приятно носить его толстовку, греет. Он готов ему ее подарить.  — Че лыбишься? — Дима заходит в комнату, стягивая ботинки и за капюшон вешая куртку на крючок. Как только разглядел Антона за запотевшими стеклами очков? — Уже лыбиться нельзя? — Можно, разрешаю. Но лучше по поводу, а не как дурачок, — Дима и сам светится, как начищенный пятак, последние несколько месяцев. Не ему Антону замечания делать. — Попова видел? Вот же павлин.  — Почему павлин? — удивляется Антон. — Патлы свои остриг. Катя говорит, что у них вся группа с ума сходит. Не то чтобы до этого не сходили, но сейчас пик восторженных визгов. А Попов ходит, наслаждается.  — А ему нельзя? — Антон садится за стол, открывая ноутбук. Надо по докладу хотя бы титульник сделать. Имитация деятельности — тоже деятельность. Ему даже немного забавно слушать Диму, потому что девчонки Арсения совсем не волнуют, разве что в качестве прекрасной массовки. Здесь переживать нечего, а вот слушать — весело.  — Не душни, — Дима вытаскивает из холодильника металлический закопченный ковш. — Всем все можно, как и мне — называть его павлином.  — Логично. — Ну, вот и все, — Дима подходит сзади, заглядывая Антону в экран, параллельно ложкой загребая холодную гречку со дна. — А, ты это еще не сделал. — Когда я должен был успеть? — Она сказала, что дедлайн в конце месяца. Этого.  — Знаю. — Конец месяца послезавтра, Тох, — хмыкает Дима. — На тебя не похоже.  — Счет времени потерял, — врет Антон. Ему было некогда, просто некогда. Он сейчас быстро все сделает, может, не только титульник, но и целое введение, раз уж от Арсения, пока что, тишина. — Ты тоже это видишь? — Антон думает, что Дима отошел, но тот касается его плеча, прося обернуться.  — Вижу что? — Шаст, обернись. Антон оборачивается. Ладно, не заметить сложно. Дверцы шкафа открыты нараспашку, и теперь полки глядят на них их одеждой. — Зачем шкаф открыл? — Антон отворачивается обратно.  — Ты дурак? — Дима зачерпывает еще одну ложку гречки. — Он только что сам открылся. Клянусь. Антон закрывает крышку ноутбука, поднимаясь с места. Подходить ближе к шкафу не хочется совсем. В выражении «слабоумие и отвага» только первая часть — про него. Никаких отваг, лишь бесконечное желание пожить подольше. — Знаю. У Антона ощущение, что в их шкафу проваливается задняя стенка. Они, как два истукана, смотрят на свою одежду, висящую на вешалках, не решаясь подойти, но чувство, что что-то происходит, не отпускает. Антон не удивится, если окажется, что из их комнаты открылся проход в Нарнию. Печально, конечно: согнуться придется в три погибели, чтобы в нее пройти, но он не удивится, нет.  — Закроешь? — предлагает Антон. — Не, сам давай, — Дима качает головой и садится на край его письменного стола. — Ты же не боишься. Ужастики нормально смотришь.  — То ужастики, а это жизнь, — говорит Дима, и, в тон его словам, из шкафа вываливается футболка. — Блять! — вскрикивает Антон, подлетая к Диме и хватаясь за него.  — Пиздец, — соглашается тот. Футболка лежит у их ног мятой тряпкой. Антон бросает на нее быстрый взгляд, снова смотря на шкаф. Правая дверца издает противный скрип, и, чуть покачиваясь, захлопывается. — Я не знаю ни одной молитвы, — делится Дима. Он все так же цепляется за несчастную кастрюлю, и Антону остается только догадываться, как он от неожиданности не швырнул ее вперед. Антон бы точно швырнул, а потом бы еще пару дней повсюду гречку собирал.  — Ты собрался молиться? — Лишним не будет. Шкаф глядит на них одной открытой дверцей. Молчаливо и одиноко.  — У нас кто-то сидит в шкафу, — находит объяснение Дима. — Ты его спрятал там? — Кого? — Кого-то, Шаст!  Рассказывать Диме не очень хочется, да и как все объяснить? Тогда придется рассказать и про Арсения, а так он поступить не может. Арсений просил, и Антон не имеет права раскрывать чужой секрет.  Кольцо на пальце горит. Антон трет незаметно ободок, ногтем проходясь по узору. Защищает оно его вообще? Пока что кажется, что не особенно.  — Да ты дурак совсем, — Антон взмахивает руками, недоуменно глядя на Диму. — Мне делать больше нечего? — А вдруг, это все — твои шуточки? — Дима к шкафу подходить не решается. Ложкой тычет в него возмущенно. — Может, ты с Поповым переобщался и с ума сошел! — А Попов прячет людей в шкафах? Он тебе кто вообще? Маньяк или иллюзионист? — Антон поднимает с пола футболку. — Это ты мне скажи! Вы же теперь лучшие друзья! Антон вздыхает. Ссоры Антон терпеть не может, а между ними разгорается именно она. Дима хмурится, отворачивается, ставя кастрюлю на стол и скрещивая руки на груди. Тоже понял, что перешли черту.  — Ты ревнуешь? — уточняет Антон.  — Глупости не говори!  — А что тогда? Дима поджимает губы. Вмиг становится понятно, что Антон попал. Признаться в этом сложно. Должно быть, оно все — на эмоциональном уровне, не оформленное в слова и не успевшее затормозить, сорвавшись с кончика языка.  — Просто много его стало, — говорит Дима.  — Не знал, что тебя это напрягает, — Антон мнет в руках футболку. Его личный маленький белый флаг, который он готов вскинуть вверх. — Твоя? — Нет, она же маленькая. Футболка, действительно, оказывается маленькой. Детской. Аккуратный воротник-стоечка, без надписей. — Материал странный, — делится Дима, трогая рукав.  — А то, что у нас в шкафу — детская футболка, тебя не смущает? — Антон уверен, что раньше ее не было. Они буквально все старое вынесли из комнаты. Шкаф был абсолютно пуст. Откуда могла взяться футболка — загадка.  — Это общага, — Дима задумчиво отходит. — Вечно что-то теряется и находится.  — Ага, у нас тут выхлоп Бермудского треугольника. Еще немного, и найдем затонувший корабль под кроватью. — А ты что думаешь? Что у нас барабашка завелся? — говорит с сарказмом Дима. Не верит он ни в какую мистику. — Привидение принесло футболку? Она материализовалась из другой реальности? — Классные варианты, — смеется Антон, вешая футболку на спинку стула. Надо будет отнести ее Арсению, может, тот что-то увидит. — Фантазия у тебя хорошо работает. Шкафа же испугался. — Не было такого! — Дима садится на кровать, подтягивая ноутбук на колени. — Я не испугался, а был осторожен.  — Да, я так и поверил. Дверца шкафа остается открытой до самого вечера.   

⊹──⊱✠⊰──⊹

  Арсений сидит на стуле, подогнув ногу и задумчиво уперев подбородок в острое колено. Из-под его полосатых пижамных штанов у Антона открывается прекрасный вид на тонкую щиколотку, в которую в своих мыслях он вцепился рукой и не отпускает. Опаснее смотреть на прическу. Там есть все шансы прилипнуть взглядом навсегда.  Арсению очень идет.  Так идет, что Антону хочется вывалить на него океан и море комплиментов, но он, часом ранее, застыв у Арсения на пороге комнаты, выдыхает: — Тебе классно. И все.  «Тебе классно». Антону хочется удариться головой об стол, шкаф, любую пригодную для этого поверхность. Почему из его рта вырывается совсем другое, не то, что в голове? У него к Арсению бесконечные восхищения, но стоит тому появиться рядом, как все эти слова с глухим стуком падают вниз, скатываясь в разные стороны, как можно дальше от него. «Тебе классно».  Он для этого на филологию поступал? Приплыли. Арсений благодарит, мягко улыбаясь и челку смахивая со лба, а Антону хочется его одернуть — за что спасибо? На «спасибо» он еще не наговорил, но мозг опять коротит, и он садится на кровать, сжимая в пальцах халат, на который Арсений бросает любопытный взгляд, но ничего не говорит. Халат был поводом прийти. Антон гипнотизировал его взглядом два дня и сдался. Отдавать так скоро не хотелось, но и переписки с Арсением было мало. Из головы не выходит разговор с Сашей. Антон воспроизводит его вновь и вновь, и с каждым разом все больше перестает верить. Арсений мог наговорить что угодно, но так и не сказать правды. Никому. Антон бы не удивился. Он уже привык, что этот флер загадочности с Арсения не смахнуть, что тот его жадно оберегает, как спасительную мантию-невидимку: надел и никто не найдет. Ничего о нем до конца не поймет. Антон просит себя быть спокойнее и рациональнее — ни на что не надеяться, даже если хочется. Не создавать ожиданий, чтобы потом не разочаровываться. Но проблема, что один раз он уже очаровался.  Найти информацию про погибшую девчонку было сложно, потому что никто в прошлом столетии и при прошлой власти не посчитал нужным задокументировать смерть студентки одного из общежитий. Но возможно. Арсений говорит, что пришлось три часа пить сладкий чай с комендантшей, работающей тут всю жизнь, слушать все ее истории и отказываться от затвердевших конфет, купленных, дай Бог, в этом веке.  — Я все равно не понимаю, — Арсений трет глаза и елозит на стуле. — Как связана эта Олеся и сущь? — И почему ко мне приходит тень, — Антон облокачивается спиной на стену позади, шеей упираясь в острый край подоконника. Ему хочется, чтобы Арсений сел рядом, но тот словно решает держать дистанцию, садясь напротив. — Да. Почему к тебе приходит тень, — на столе лежит книга. Антон видит торчащие из нее цветные стикеры и заложенный на середине карандаш, но если Арсений ничего не говорит, то вряд ли он нашел что-то новое, а тот, словно прочитав его мысли — словно! — вскидывает голову и произносит: — Кстати, забыл рассказать. Не знаю, связано это или нет, но вдруг. Помнишь, я месяц назад к тебе заходил. Искал шарик. Стеклянный. Антон кивает. Он совершенно про него забыл.  — Мне он тогда приснился, — Арсений поднимается со стула и подходит к полке, висящей у противоположной стены. — Мне обычно много чего снится. Покойники часто приходят, рассказывают про свою жизнь, про родственников, кому что передать. А тут пришел мальчик, лет десяти. Такой худой, с большими глазами, кудрявый. Сказал прийти к тебе, забрать его игрушку.  — И ты пошел ко мне? — Антон скептично поднимает бровь. — Потому что тебе так во сне сказал ребенок? — Ну, да, — Арсений пожимает плечами. — Что ты на меня так смотришь? Это же не первый раз. Я подумал, что если он просит, то его душе неспокойно, надо помочь. — Допустим, — Арсений достает шарик с полки, показывая его Антону. Немного отливающий в свете лампы розовым стеклянный шарик. Ничем не примечательный. — Почему ты сейчас это вспомнил? — Сейчас подумал, что это странно. У нас в общежитии заточена душа ребенка. Он ко мне не приходил в реальности, — Арсений трет подбородок, рассматривая шарик. Хмурится. — А еще я видел тень, которая к тебе приходила в прошлый раз. Не похожа она была на тень взрослого, Антон. — Я думал, это Олеся. — У Олеси другое воплощение, ты же видел. Сильное, яркое. Даже если предположить, что ее душа раскололась на несколько частей, то мы видели бы ее либо как в прошлый раз в читалке, либо всегда тенью. И странно, что за столько лет ее проявление такое! Я поэтому тогда решил, что смерть совсем свежая. Значит, ее душа точно раскололась и застряла, — Арсений садится на кровать и протягивает шарик. — Тень — это кто-то третий.  — И какая связь между сущью, Олесей и мальчишкой? Теплое плечо Арсения касается Антона, и весь мир снова смыкается до этой точки.  — Не знаю, — шепчет Арсений. — В моей голове каша. Может, мальчишка и ни при чем. Зачем нам этот шарик вообще? — Не знал, что души могут раскалываться. Арсений совсем близко. Его иссиня-черные волосы вьются у самого носа, и так хочется наклониться чуть в сторону и вдохнуть пьянящий аромат весны. Антон стискивает зубы. Арсений садится ровнее.  — Так, а если мы предположим, что душа Олеси действительно раскололась? — он смотрит на Антона так, словно его голову пронзило понимание. — Коменда сказала, что ее нашли повешенной в комнате, но она точно не могла сделать этого сама, иначе бы ее проявление молчало. Это было убийство.  — Почему тогда душа раскололась? — Антон крутит в руке шарик, не чувствуя его веса.  — Она же практиковала! Ну, конечно же! — глаза Арсения загораются сильнее, и он в порыве эмоций хватает Антона за кисть. — Как я сразу не догадался! Ее убили, когда она была в Тонком мире.  — Она хочет, чтобы мы нашли убийцу? — Антон ничего уже не понимает.  — Она этого не просила. Она хочет, чтобы мы ее освободили, — Арсений елозит на месте, и Антону кажется, что он слышит, как в его голове вращаются шестерёнки. — Так, тебе моя тень что сказала? Антон хмурится. — Что ведьма подцепила… Что-то, когда хотела помочь. И… Что-то превратила в сущь.  — Антон! — Арсений опять поднимается с места. — А если все было так: Олеся практиковала. Была чернокнижницей! Встретила в общежитии тень, которой захотела помочь, но во время ритуала что-то пошло не так. Допустим, к ней пришла наша сущь, только тогда еще не такая прожорливая. Олеся что-то напутала и погибла, застряв между мирами. Часть ее души мог проглотить наш монстр. Арсений разжевывает ему все, как ребенку, и становится немного понятнее. — А мальчик? — Моя тень сказала что-то про элементера? — Да, — Антон это словно забыл, но сейчас оно снова всплывает в голове. — Кажется, говорила. — Элементер — это подселенец в ауру живого человека, — поясняет Арсений. — Бывают паразиты, которые склоняют к пороку. Например, алкоголизму, наркотикам, обману. А элементеры безвредны. Может, наш мальчишка на самом деле элементер Олеси. Тень, которой она пыталась помочь? — Пиздец, — Антон выдыхает. Как этот клубок распутывать он не имеет ни малейшего понятия, да и не факт, что клубок выглядит именно таким образом. — Ощущение, что с каждой минутой мир становится все более сложным, хотя, казалось бы, куда дальше. — Думаю, здесь, как раз таки, все просто, — Арсений берет со стола книгу и снова садится рядом. — Это черная магия. Самая настоящая. Она простая, поэтому к ней все и обращаются. Нам нужно отделить три элемента друг от друга: сущь, Олесю и ее элементера. Это несложное заклинание.  — Ты его делал раньше? — уточняет Антон. Арсений улыбается: — Ага, каждый день! — качает головой, дескать, вот же ты, дурачок. — Нет, не делал, но не думаю, что процедура будет сложной. Мы же не убивать сущь собираемся, а лишь ослабить, отделив от нее источники энергии.  — Звучишь, как профессионал. — Спасибо, — отвечает Арсений. — Скоро сам поверю, что все знаю.  — Судьбу свою знаешь, — замечает Антон.  — Тебя очень волнует эта тема, — Арсений смотрит на него своими пронзительными синими глазами. Антон чувствует его взгляд на щеке и кивает. Да, его волнует. Он хочет быть частью судьбы Арсения, и не той, что пройдет мимо незамеченной, а той, что сплетется с ним, если не до конца жизни, то хотя бы на какое-то продолжительное время.  И если то, что Арсений сказал Саше, правда, то почему бы не попробовать. Сейчас. Решить этот вопрос, и если у Арсения к нему никаких чувств и никаких планов насчет него, то после помощи застрявшей душе разойтись, чтобы пережить и идти дальше.  Антону страшно. Он самый настоящий трус, но думать об этом больше не может. Если не решить сейчас, то потом он свои раны не залечит.  Сейчас уже мало шансов выйти неповрежденным. — Да, волнует. — Почему? — Арсений поджимает губы, и Антон чувствует, как тот удерживает себя силой на месте, чтобы не сбежать. Неужели устал бегать. Или любопытство сильнее?  — Ты прекрасно знаешь, почему, — не может Арсений не догадываться. Тут экстрасенсом не нужно быть, чтобы понять. — Знаю, — кивает. Арсений вмиг кажется маленьким. Не прячется за своей маской, словно тоже решает не ходить вокруг да около.  — Так почему убегаешь? — Потому что тебе это не нужно. — Не обманывай себя, — вздыхает Антон. — Если бы мне это было не нужно, меня бы тут не было. — Я удивлен, — шепчет Арсений, — что ты так долго держишься. — Потому что я судьба? — говорит Антон. Он до конца не уверен. Есть ли вообще эта судьба? Но он точно должен быть на пути Арсения.  — Ты так хочешь ей быть? — Не вижу поводов не хотеть, — Антон откладывает шарик в сторону, и тот теряется в складках покрывала. Он смотрит на бледные руки Арсения, вцепившиеся в книгу на коленях, как в спасательный круг. — Но это должно быть обоюдно, с обеих сторон.  — Это сложно, — говорит Арсений. — Быть со мной. Ты уже видишь, к чему это приводит. — И я все еще здесь, — напоминает Антон. — Саша сказал, что у тебя проблемы с родителями. Они не приняли твою ориентацию? — Ты и с ним уже успел поговорить? — Арсений ведет пальцем по корешку обложки. — Частично и да, и нет. Они не приняли меня в принципе. Все началось, еще когда они поняли, что я вижу больше, чем обычные люди. Духи, привидения, барабашки для них были слишком. Отец даже слушать не стал, когда я, в слезах, прибежал к ним ночью с криками, что у меня в комнате стоит кто-то. Сказал, что я хочу внимания. — А мама? — Мама пугалась. Она очень воцерковленная, слышать не хотела про чернуху, поэтому сразу встала на сторону отца. Отдали меня бабушке. Та спокойно отнеслась, — Арсений вздыхает, убирает со лба упавшую челку. — Я как только обнаружил дар, испугался, но она сказала, что это нормально. У нас в роду уже были ведуньи, которые помогали травами, заговорами. Удивлялась, почему мне это передалось, но, значит, так надо было.   — Должен быть кто-то между мирами, — говорит Антон. — Да. Хуже стало, когда они узнали про ориентацию.  — Спалился? — Да, — Арсений кивает, трет неловко щеку. — Глупо вышло. Отец зашел к бабушке, а я там с бывшим парнем обнимаюсь. — А бабушка знала? — Знала. Говорила, что главное — взаимность и любовь, а кто с кем спит, не должно остальных волновать. Мировая женщина была. — Хорошая, — соглашается Антон.  — Да. Отца за дверь выставила. Мы с ним в последний раз на ее похоронах пересекались. Даже не поздоровался. — Мне жаль. Моя мама не знает, как-то к слову не пришлось.  Арсений хмыкает: — Да ты и поводов не давал. С девчонками встречался. — Мне не нравится, что про моих бывших ты знаешь, а я про твоих — нет.  — Тебе это не нужно, — Арсений кладет голову ему на плечо. Мягкие волосы касаются щеки Антона, и сердце вдруг, непривычно, успокаивается, словно нужные пазлы соединяются. — Там особо нечего рассказывать. Все неважное и в прошлом.  Антону хочется его поцеловать. Очень хочется. Но момент кажется не подходящим.  Антон прислоняется щекой к макушке. С Арсением напрямую не получается, только витиеватыми фразочками и окольными путями подбираться к самой сути, чтобы спросить: — То, что сказал Саша, правда? — А что сказал Саша? — Арсений поднимает голову и хитро смотрит на него. Его лицо совсем близко. Горячее дыхание обжигает щеку, и Антон, если повернется, то точно столкнется с ним губами.  — Он сказал, что ты в меня влюблен.  Слова растворяются между ними. Уголок губ Арсения дергается в слабой горькой улыбке. В Антоне горит пожар. Его хочется потрогать руками, засунуть в большую стеклянную банку и спрятать до лучших времен, чтобы потом открыть и испытать все заново.   — Ты же и так это знал, — выдыхает. Его взгляд мечется по лицу Антона, останавливаясь на губах. В глазах плещется что-то, только ему понятное — тайны планет, глубоководные синие реки, восьмое чудо света. — Кто в тебя не влюблен? Антон понимает, что или сейчас, или никогда. Он прижимается к сухим губам напротив. Проваливается в поцелуй и не может сдержать себя. Дыхание тут же сбивается, руки тянутся к острым скулам. Одной, как за спасательный круг, ухватившись за шею, пальцами второй он путается в мягких волосах.  — Глупо бегать от судьбы, Арсений, — говорит Антон. Целует глубже, обхватывая нижнюю губу и оттягивая. У него внутри — не бабочки. Бабочки кажутся глупостью по сравнению с тем, что он испытывает. Внутри самая настоящая лава, раскаленная, поглощающая. Затягивает тугой узел, подминая под себя. Арсений в его руках расслабляется. Плавится. Отвечает нетерпеливо, вцепившись в рубашку и притягивая к себе, умоляя прижаться ближе. Ненасытный. Дорвавшийся. Зачем только бегал? — Не хочу быть ведомым, — успевает сказать, прижимаясь теснее. Его холодные руки зарываются Антону в кудри, пальцы ласково ведут за ухом. Он отрывается от губ, сумасшедшими глазами глядя на Антона. — Слабак.  — За тебя уже все решили там, наверху, — Антон улыбается. Ему мало. Он тянет Арсения на себя, и тот, не сопротивляясь, заползает к нему на колени. На кончиках пальцев искрит, скапливается ток. Антон касается скулы, ведет по линии челюсти, запоминая. — Ты не слабак, ты просто, наконец-то, устал бегать. Ему жаль потерянного времени. Он вокруг Арсения круг наворачивал, ждал, пока тот сдастся и сложит меч. У него на лице появляется мученическая гримаса. — Я не хотел, чтобы ты уходил. — Поэтому решил не подпускать?  Арсений целует его в ладонь.  — Пытался решить проблему с минимальными потерями.  — Разочаровавшись в одном человеке, потерял веру во всех?  Арсений молча держит его за руку и смотрит так пронзительно, что Антон капитулирует снова и снова.  — Да. Предательство родителей я смог пережить. А второе такое… Твое… — Арсений закусывает губу и отворачивается. Глаза горят, на щеках застыл румянец, а волосы благодаря стараниям Антона торчат в разные стороны. — Я же сразу понял, что это ты. Господи, да дураком надо быть, чтобы не понять, когда весь мир сужается до одного человека. Не смотри на меня так, Антон, я просто не могу позволить себе жить ради кого-то. Настолько ради кого-то. Я увидел тебя еще на вручении студаков. Высокий, красивый. Ты меня не замечал. Сначала я не мог понять, как, крутился около, а ты игнорировал. А потом понял, что так даже лучше. Что случилось в этом году? Почему сейчас увидел? Антону кажется, что с каждым словом тоска по Арсению развивается с усиленной прогрессией, стремясь к максимальной точке, конец которой, должно быть, где-то за пределами орбиты их синей планеты. Как он не замечал? — Не знаю, прости, — сжимает тонкую ладонь в пальцах. — Просто неожиданно прозрел.  Арсений наклоняется ближе. Каждую его ресничку рассмотреть можно. Антон проваливается, тонет. В нем столько чувств. Они застряли под ребрами и ломятся из грудной клетки, как птицы.  — Спасибо, — Арсений целует. — Ты дал мне время смириться и привыкнуть.  Рамы позади воют от сквозняка. Декабрь ломится к ним в окно снежным порывами, а у Антона под пальцами распускается весна. Арсений целует, кончиком носа касаясь щеки, а у Антона в этом самом моменте сосредотачивается вся его жизнь. Замирает и не сдвинется с места, пока он сам этого не захочет. — Звучишь обреченно, — шепчет он. Целует Арсения под скулой, шею, в кадык. Везде, куда может дотянуться. Дорвался.  Арсений касается его лба своим, тяжело дыша. — Неожиданно прозрел, — кривая улыбка растягивает его губы. — Тебе не страшно? Антон отодвигается: — Почему мне должно быть страшно? — Теория родственных душ. Все предначертано, роли распределены. Тебя не пугает, что это надолго? Антон фыркает. — Дурак, меня радует, что это надолго.  Арсений целует его в уголок губ и говорит, прищурившись: — Разрешите пригласить вас на самый медленный танец? Антон вспоминает тот их разговор, когда Арсений соскочил, и что сейчас тому пришло в голову — загадка, которую разгадывать не хочется, а хочется смотреть.  — Самый медленный — это какой? — он притягивает Арсения ближе.  — Будем лежать, обнявшись? — Будем лежать, обнявшись. Слово на «л» крутится на языке, готовое вот-вот сорваться. Оно не станет сюрпризом для Арсения, Антон уверен. Но держит его внутри, снова прижимаясь к горячим сухим губам.  Весна приятно горчит на языке, искрит под кожей электрическими разрядами, и Антон, наконец-то, выдыхает.