Глава 9. Света и Тьмы нет

— Ты знаешь, мы на днях нашли детскую футболку в шкафу, — говорит Антон.  На противоположной стене библиотеки свет фар проезжающей машины рисует длинные яркие полосы, стекающие стрелами вниз.  Хочется спать. Антон зевает и поворачивает голову в сторону Арсения, застывшего у стола с книгой в руках. Тот его не слышит, зачитавшись. Хмурится, ведя пальцем по странице, но, почувствовав на себе внимательный взгляд, вскидывает голову. — А? — На днях с Позом чуть не умерли от страха. Из шкафа вывалилась детская футболка, — повторяет Антон, опять зевая. — Мы так уже находили новые вещи в комнате, но они обычно просто появлялись из ниоткуда, а тут — дверца шкафа распахнулась, и нам, в лица почти, прилетело. — А мне почему не рассказал? — Арсений садится рядом.  В университете почти никого нет. Антон слышит, как на первом этаже смотрит телевизор охранник, что-то недовольно ворча в усы, но выгонять их не планирует — пока рано. Стрелки часов едва перевалили за девять, и в какой-то из аудиторий, наверняка, еще сидят вечерники.  Арсений садится рядом, а у Антона внутри все сжимается от щемящей нежности, которую он еле сдерживает. Арсения хочется сожрать, это желание только усугубляется, когда тот делает шаг навстречу. Антон заводит руку Арсению за спину, пальцами сжимая деревянную сидушку лавочки.  Арсений, хоть и смотрит в книгу, заметно щурится, бросает на Антона хитрый взгляд, чуть подаваясь спиной назад, ближе к руке.  В Антоне так много чувств, что Арсений в смертельной опасности — набросится на него и задушит в объятиях. — Как-то не до этого было, — говорит Антон. — А тут ты со своими тенями, и я подумал, а вдруг не просто так.  — Или у вас барабашка завелся, — предполагает Арсений. — А они бывают? — Почему бы и нет? — удивляется Арсений. — Если есть тени, сущи, лярвы, то почему бы и барабашкам не быть? — Ангелы, значит, тоже есть? — Конечно, посмотри на меня, — смеется Арсений. — Самый настоящий ангел!  — Я бы поспорил, — у Антона внутри разливается тепло, когда он смотрит в синие веселые глаза напротив. Он не знает, как это возможно, но с момента разговора Арсений становится еще красивее, словно у него внутри зажглась лампочка, готовая в одиночку осветить весь город. — Ты скорее дьявол. Приворожил меня своими заклинаниями и сидишь довольный.  — Меня немного пугает, что ты так думаешь, — Арсений фыркает. — Это низшая магия. Для слабаков и дураков. Она есть, она рабочая, но прибегают к ней только цыганки и низкосортные ведьмы, которые больше ничего не умеют, да и не факт, что приворот сделают нормальный. И я бы никогда не сделал на тебя приворот, потом бы себя не простил. — Почему?  — Потому что те, на кого делают ритуал, дай бог проживут десять лет. Человек становится безвольным, одержимым, теряет себя. В таком теле душа надолго не задержится, черная магия ее вытолкнет. — Звучит печально, — Антон касается его коротких волос на макушке, чуть поглаживая. — Ты же понимаешь, что я шучу? Хотя в начале на полном серьезе думал, что тут магия твоя замешана. Арсений хмурится.  — Я бы так никогда не поступил, Антон. Я пользуюсь магией, как ты выражаешься, в очень редких случаях. Например, чтобы с тенью своей пообщаться. Обычно мне хватает общения с заблудившимися.  — А светлая магия существует? — лампочка в коридоре моргает, и Антон замирает, всматриваясь в коридор. — Нас кто-то подслушивает? — Сейчас — нет, — шепчет Арсений. — Но иногда в коридорах можно встретить Михаила Васильевича. Умный человек был, но такой приставучий. Сразу раскусил, что я его вижу, поэтому теперь не упускает шанса о своих научных трудах поговорить. Скучные, ты себе представить не можешь, насколько, и вот пока наши преподы распинаются, я еще параллельно Михаила Васильевича слушаю. — Не говори мне, что это тот самый Михаил Васильевич. — Тогда я молчу, — улыбается Арсений. Ладно, такое все еще удивляет. Антон обводит коридор взглядом, вряд ли он скоро избавится от мысли, что с ним на пары ходит призрак. — Ты про белую магию не ответил, — вспоминает он.  — Она есть, — кивает Арсений. — Вера.  — Вера? — не понимает Антон.  — Да. Белая магия — это ты сам и твои мысли. Чем сильнее и ярче мысль, твоя вера в исполнение, тем больше шанс. Мне поэтому каждый раз смешно, когда я читаю про белых магов. Это лицемерие и самообман. Привороты, заговоры, нашептывания и обращение к мертвым — это темное. Вся магия — это чернокнижие, от лукавого.  — Тем не менее, ты прибегаешь к черной магии. Не боишься?  — спрашивает Антон.  — Нет. Я никого не обманываю, в том числе и себя. Я не избегаю черной материи, потому что она быстрее и сговорчивее, — Арсений пожимает плечами. — Не вижу смысла бояться. Если мне суждено попасть в Ад, то, значит, так было предначертано изначально, а пока я предпочитаю думать, что своей помощью потерявшимся восстанавливаю баланс. — Не могу думать о смерти, — шепчет Антон. — Наверное, это из детства, но каждый раз, когда я спрашивал у мамы, как это и что будет, если я умру, она ругалась и кричала, чтобы я даже не смел о таком заикаться.  — Потому что твоей маме от одной только мысли потерять тебя — больно, — говорит Арсений. — В смерти самое страшное не умереть, а жить после потери. Все почему-то думают, что чем чаще о смерти говорят, тем ближе она подбирается, но это глупости. Она всегда рядом. В каждом мгновении. С каждой секундой мы все ближе к ней, и смерть неминуемо придет. Возможно, сейчас стоит за дверью библиотеки и кого-то поджидает. Ее не избежать, мы все умрем. — Думать об этом странно. Ты красиво говоришь, но в моей голове не умещается мысль, что сегодня я есть, а завтра могу и не быть. — На этом ничего не заканчивается, — Арсений берет Антона за руку. — Ты же видишь, что у нас в общежитии происходит? Образовалась новая экосистема. Антон сжимает его тонкую кисть и думает, что уж лучше кромешная пустота, чем такое существование. Слова Арсения не утешают.  — А перерождение существует? Арсений проводит пальцем по горячему ободку перстня, подушечкой давит на камень. Антону на мгновение кажется, что тот в свете тусклых библиотечных ламп совсем теряет зеленый оттенок, становясь ониксом.  — Думаю, да, — кивает Арсений. — Но не могу сказать тебе точно, так далеко я не вижу.  — Подумал, что если мы поможем Олесе, то она сможет переродиться и снова прийти сюда, — вздыхает Антон. Он и до этого Олесе хотел помочь, но сейчас кажется, что счет пошел на секунды, и чем быстрее они избавятся от сущи, тем быстрее Олеся станет свободной и переродится. А, может, ее душе это уже и не надо вовсе, и за эти сорок лет заточения в старых стенах перерождение будет не вознаграждением, а новой пыткой.  — Я тоже думал об этом, — соглашается Арсений. — Странно, что она не пришла раньше.   — Звезды встали, — Антон сжимает его руку, поглядывая на дверь.  В библиотеке пусто, но поцеловать Арсения кажется чем-то дерзким, провокационным. Одним большим хулиганством, у которого могут быть грустные последствия для них обоих. С момента разговора меняется кое-что еще, помимо кривых выяснений, что они друг другу нравятся и даже больше. Антон теперь замечает в глазах Арсения панику, крохотное падение Помпеи в синей радужке, стоит только к нему подобраться ближе расстояния вытянутой руки, и не так сложно догадаться, что дело не в страхе быть разоблаченными. Они вместе за эти пару дней толком и не успевают на людях побыть, лишь в коридорах университета стукаются легонько плечами. Антон видит, как Арсений по привычке бежит от него, но успевает затормозить. Оно непроизвольное и проглядывает в напряженной спине, легкой дрожи на кончиках пальцев, в панике в глазах.  Антон это видит и дает привыкнуть.  Ему самому непривычно, потому что с Ирой и Ниной не нужно было вести себя аккуратно. Никто бы и слова не сказал, если бы увидел их держащимися за руки. Сейчас все сложнее, и, к своему удивлению, Антон понимает, что его это не страшит совсем. Монстры под кроватью — да, а чувства совсем нет. Приходится думать чуть больше, прежде чем взять Арсения за руку или поцеловать, но никакого кризиса ориентации, словно Антон всегда знал, что его любит, и оставалось только дождаться ответного шага.  Целуется Арсений потрясающе, и Антон просидел бы в своей ревности столько же, так и быть, лишь бы можно было Арсения целовать.  — Очень громко думаешь, — шепчет Арсений, а сам, как перед прыжком в воду со скалы, выдыхает и поднимает взгляд. — Извини, — Антон пожимает плечами. — Ни о чем не жалею.  — Дурак, — шепчет Арсений несерьезно. Он снова поглядывает на дверь, словно ждет, что сейчас, вот-вот, зайдут, и поднимается, отпуская руку Антона. — Я придумал кое-что насчет сущи.  Между ними снова вырастает небольшая изгородь, по коленку, но она есть. Антон все понимает. Когда долго бежишь, тяжело остановиться. Ноги сами продолжают делать шаг. Он ждет.  Арсений отходит к столу, где лежит книга Олеси. На нем сегодня черный свитер с дырками, из которых проглядывает нежно-розового цвета блуза, и обтягивающие джинсы темного металлического отлива. Арсений по привычке проводит по волосам, поправляя невидимую косичку, отводит короткую прядь со лба в сторону. Полуботинки с каблуком делают его ноги бесконечными. Антон представляет, как обхватывает пальцами щиколотку, и тут же осекает себя.  Громко. Арсений все еще продолжает бежать.  — Хочу подселить сущь в себя. — Что? — Антон думает, что ему послышалось. Его резко выдергивает из раздумий. Арсений поджимает губы, ловя его непонимающее выражение лица, и садится на стул подальше.  — Хочу подселить сущь в себя, — повторяет он. — Нам нужно ее вырвать из Тонкого мира и перенести подальше отсюда. Я нашел в книге способ, как это сделать. Олеся останется здесь, как и ее элементер, а вот нашего незваного гостя придется заточить на какое-то время во мне.  — Нет, — упрямится Антон. — Это глупость, мы так делать не будем.  — Почему? — Арсений скрещивает руки на груди, хмурится, и все в его виде кричит, что возражать ему нельзя. Он все решил. — Потому что мы не знаем, что из себя представляет эта сущь! Как она себя поведет? Почему ты вообще решил, что тварь, жрущую тени, будет хорошей идеей подселить в себя? — Антон закипает. — Это уже не помощь, а самопожертвование. — Я знаю, что делаю, — Арсений вскакивает с места и подходит ближе, садясь у Антона в ногах и обхватывая его руки своими. — Все будет нормально.  — Ты не можешь мне этого обещать, — Антон злится, потому что это нечестно и несправедливо. Арсений хочет рисковать и ставить под угрозу себя.  — Не могу, — соглашается Арсений.  — Тогда мы будем искать другой способ, чтобы никто никуда не подселялся.  — Такого способа может не быть, Антон, — Арсений поднимается с места. Он превращается в тонкую, натянутую струну: тронь — и она завибрирует от напряжения, готовая лопнуть. — Я про это говорил. Мы можем потратить еще сорок лет, чтобы найти безопасный и светлый способ избавиться от сущности, молиться за душу Олеси и ставить свечки в церкви, а можем рискнуть и быстро от нее избавиться. Пока мы будем искать, может пострадать кто-то еще. Тени в общежитии кончаются, и скоро она перекинется на живых. — Ты идешь сразу к темному и простому, — говорит он, и кажется, что Арсений предстает вдруг с совсем другой стороны. — Даже не пытаясь сначала обратиться к свету.  — Потому что у нас нет времени, как ты не понимаешь, — кривая болезненная ухмылка делит бледное лицо на две части. — Это тот самый случай, когда нужно рискнуть.  — Ты оправдываешь темное отсутствием времени. — Я и есть то темное и злое, про что ты сейчас говоришь. Это часть меня, большая и тяжелая. Это я.  — Ты не прав, — вздыхает Антон. — Ты просто решил сразу обратиться к простому способу. — Другого быстрого решения нет. В нашем случае светлое и чистое «волшебство», — Арсений выводит в воздухе кавычки, — не сработает, как бы сильно я этого не желал. У нас нет столько времени, и, если мне надо рискнуть, я предпочту это сделать.   — А что делать мне? Если что-то пойдет не так, что делать мне? — Антону кажется, что внутри него разворачивается Сан-Каликсто, а в сердце Нагасаки складывает свои дома в каменные руины. — Что мне делать? Ему хочется подойти, встряхнуть Арсения хорошенько, потому что как он не понимает? Это же так просто! Нельзя подпустить к себе ближе, сказав, что мы должны были встретиться и пойти вместе дальше, а потом так себя не жалеть и щадить. И если Арсений видит свое будущее, то почему сейчас не скажет, что ничего не случится? Почему молчит и не успокаивает, почему не может обещать? — Антон, — горящий костер в глазах Арсения потухает так же неожиданно, как и разгорелся. Он подходит ближе, осторожно касаясь щеки. Антон не может смотреть ему в глаза. Он открытая книга. Уязвленный и такой очевидный. Не может сказать сейчас все, что чувствует, потому что страшно и совсем не к месту, но оно рвется изнутри.  Арсений прижимается к его плечу лбом, и его мягкие волосы щекочут шею, чуть успокаивая. — Все будет хорошо. Я вижу это в будущем, — врет. Арсений врет. Антон не экстрасенс, но чувствует. Он сжимает кулаки, стараясь эту бурю внутри себя успокоить. Этот хитрец снова пробрался в его голову и вертит им, как хочет. — Просто доверься. — Это нечестно, Арсений.  — Ты паникуешь, — Арсений холодным носом проводит по шее, обнимая за талию. — Паникую, — соглашается Антон. — Потому что не понимаю.  — На все уйдет часа два, максимум. Мы избавимся от сущи и забудем про нее навсегда. — Что ты сделаешь с ней потом? После того, как подселишь себе? — Антон зарывается пальцами в волосы на затылке. Арсений целует в уголок челюсти. Хитрый лис, разбирает Антона на части, изучает.  — Потом нам нужно будет съездить на погост. — Это что?  Со скулы Арсений переходит на щеки. Холодным носом прижимается, целует везде, куда попадет. Его тонкие пальцы притягивают ближе, и Антону снова кажется, что это — магия, и никак иначе. Буря внутри в его ловких руках сходит на нет. Все еще страшно, но, пока Арсений стоит рядом, не так сильно. — Кладбище.  — Вот уж не думал, что меня будут целовать за разговорами о кладбищах.  — Придется привыкать, — Арсений прижимается к его губам. Антон бросает быстрый взгляд на дверь. С первого этажа все еще доносится эхо телевизора. Никого рядом с библиотекой нет. Антон притягивает Арсения за макушку. Приходится немного наклониться, но так даже приятнее. Арсений что-то шепчет в поцелуй. Слова разобрать не получается. Антон, чуть приоткрыв глаза, видит его длинные очаровательные ресницы совсем близко, видит, как те бросают длинные тени на щеки, и кажется, что с такого расстояния он готов пересчитать каждую.  Он ненавидит мысль, что Арсений должен рисковать. Как человек в его руках внутри себя удержит монстра — совершенно непонятно. Арсений далеко не слабый, и Антону кажется, что внутри того не просто стержень, а толстые надежные доспехи, но на каждые доспехи найдется свой дракон, и видеть этого дракона в перспективе — тяжело. — И сущь останется там? — уточняет Антон.  — Да, — Арсений подается ближе, дыхание сбивается. Он языком проводит по нижней губе, чуть прикусывая, и Антона из тяжелых мыслей мгновенно возвращает обратно.  — Она не может вернуться?  — Нет. Кладбище будет ежедневно наполняющейся кормушкой, как бы грубо это не звучало. — До кладбища нужно эту сущь еще донести. — Нужно пробовать, — Арсений целует его в уголок губ и улыбается. — Не бросать же начатое? Мы, вроде как, отказались от роли трусов. Вокруг снова аромат весны, теплого грозового неба и наэлектризованного воздуха. Антон качает головой и думает, что осталось совсем немного.  

⊹──⊱✠⊰──⊹

  — Почему здесь? Арсений ставит свою коробку в центре комнаты и отодвигает стул к стене, освобождая пространство. Антон ожидал, что ритуал они будут проводить в бассейне, как обычно, где их никто не увидит, где больше места и меньше окон и дверей, но Арсений настаивает, что его комната подходит лучше всего. — Потому что сущь сюда так и тянет. Быстрее придет, быстрее все сделаем.  — В моей комнате. — Я же не собираюсь ее убивать, — вздыхает Арсений. — Все пройдет чисто. Без крови, без грязи. Наоборот, очистим максимально пространство.  — То, что шарик был в этой комнате, как-то связано с проведением ритуала? Арсений бросает на него хмурый взгляд. — Немного. — Я догадываюсь, почему, но лучше ты скажи, — Антон садится на край кровати, наблюдая, как Арсений закрывает фрамугу и занавешивает окно.  Арсений делает все не просто так, только по привычке решает не посвящать во все детали, а Антону со знанием всего спокойнее. — Я думаю, что Олеся умерла в этой комнате.  — И часть ее души привязана к стеклянному шарику? — Да. — Ты думаешь, что за столько лет никто этот шарик не заметил? — Арсений бросает на него быстрый взгляд и открывает крышку коробки, вытаскивая зеркало, длинную свечу и черную кружевную вуаль. — Как-то так я и думаю, — отвечает он. — Очень долго можно не замечать что-то перед самым носом. Олеся была чернокнижницей. Возможно, по ту сторону ей и осталась, шарик со своей душой скрывала. Ждала, пока появится тот, кто сможет ей помочь.  — Получается, дождалась, — хмыкает Антон.  — Получается, — Арсений зажигает свечу. Тонкий язычок пламени завораживающе раскачивается из стороны в сторону, отбрасывая длинные тени. — Ты уверен, что хочешь остаться? — Ты еще спрашиваешь? Я тебя не оставлю. Не буду мешать, если останусь на кровати? — Оставайся.  За окном снег кружит в медленном вальсе, крупными хлопьями ударяясь о стекло под тяжелыми порывами ветра. Антон забирается с ногами на кровать, натягивая на голову капюшон толстовки. У него чувство, что вот-вот он вздохнет с облегчением, что все переживания и волнения останутся позади, только надо выдохнуть перед финальным прыжком. Он в Арсения верит, хоть и переживает.  Арсений выглядит так, словно проводил ритуал сотни раз — в его действиях не проскакивает ни неуверенности, ни дрожи. На раскрытое зеркало он ставит небольшую металлическую миску, которую Антон прежде не видел, и высыпает в нее из холщевого мешочка землю. — Кладбищенская, — поясняет Арсений. — Когда успел набрать?  — В Омске еще. Сейчас земля мерзлая, твердая. Так просто не наберешь.  Вслед за землей Арсений из воротника черной рубашки вытаскивает иголку.   — Для ритуала мне понадобится кровь. Ритуал завораживает. Арсений прокалывает палец и выдавливает несколько темных капель в миску. Кровь не останавливается, стекает в ладонь, превращаясь в тусклом освещении в черную дорожку, бегущую к запястью. Арсений на это внимания не обращает, подносит ладонь к носу, вдыхая запах ржавчины, и говорит: — Все готово.  — Что мне делать, если что-то пойдет не так? — уточняет Антон.  — Как обычно — закрой зеркало.  Арсений надевает вуаль на голову. Теперь его лица за кружевом не видно, и Антону становится некомфортно. Он не уверен, что сможет понять, как идет ритуал. Сердце в груди екает то ли в страхе, то ли в предвкушении, и кажется, что сущь уже стоит на пороге, готовая перешагнуть, только позови.  Арсений начинает. Слова складываются в речитатив, и понять до конца, что тот говорит, становится сложно, как бы Антон ни вслушивался.  — Дьявол, помоги мне на пути моем… В делах моих, ибо путь мой… Тобою указан… Устрани преграды все на… Сил мне на преодоление на пути моем невзгод всех, ибо служу я Тебе всей душою своей и плотью во имя… Твоего, так пошли же мне избавление от всех преград да невзгод на пути моем, ибо путь мой с Твоим сопоставим. Арсений склоняется над зеркалом. Пламя свечи дергается, пляшет быстрее, вслед словам набирая обороты, и Антону мерещится, что и само ее основание начинает раскачиваться в руках, отбрасывая чернильные тени вокруг. Тени застывают в полукруге, а Арсений не замечает, продолжает говорить, всматриваясь в зеркало. — Сатане, Князю Великому слова эти возношу присно, не жалею сил… Да плоти всякой людской, ради дел Бесовых неугомонных, да правых не зная смирения, да грех презирая все божие праведное попирая… Голос становится ниже, тяжелее, пропитываясь трескучим морозом за окном или могильным потусторонним холодом. Антона от него бросает в дрожь, и хочется в толстовку, как в кокон, завернуться сильнее, отгородить себя от происходящего.  Кольцо на пальце горит огнем. Арсений велел не снимать ни в коем случае, но металл обжигает кожу с такой силой, что точно останется ожог.  — Встану я в полуночи ясною, поклонюся луне прекрасною, да мышиною норою пройду на Чертов крест, приду на сторону Западну… Оно приходит быстро, вырастает позади Арсения огромной черной стеной, загораживая половину комнаты и кляксами растекаясь по полу. Арсений ведет плечом, чувствуя позади себя гостя, но никак больше не реагирует, продолжая читать. Антон всматривается в него, пытаясь разобрать очертания, но образ ускользает, и чем больше он в него вглядывается, тем меньше понимания, какое оно. Поначалу он думает, что это сущь, про которую говорил Арсений, но с каждой минутой ритуала начинает в этом сомневаться.  Нечто кладет Арсению на плечо бледную ладонь. Может, это его Тень? Но Тень не могла с ним говорить, а нечто склоняется к Арсению ближе, как самому уху. Антон слышит второй голос, пробирающий до костей. Он вторит Арсению, напевая черную молитву, сливаясь в одно целое.  Начинает тошнить, и запах сладкой пряной гнили усиливается. Бледная рука сильнее сжимает плечо. Свеча скачет в танце, дергается, как сумасшедшая, воском капая на зеркало и в миску с землей.  Голоса превращаются в гул. Антон перестает различать слова, лишь смотрит, как вторая рука черной тени поднимается. Он не сразу понимает, что нечто держит сущь, покорно склонившую голову, словно в молитве. Ее вытянутая белая маска рябит по краям, сыпется, как штукатурка, пыльной крошкой, а нечто вздергивает ее выше, как на голгофу, ближе к свече.  Почему Антон видит сущь, а нечто ее держащее — нет, он не понимает, да и не уверен, что хочет сейчас знать. Что-то внутри подсказывает, что нечто позади Арсения есть то самое, к чему он взывал в ритуале и у чего просил сил.  То самое черное и простое, что приходит первым, что не нужно ждать. Антону мерещится, что оно веселится, танцует позади Арсения в ритуальном танце, крепко вцепившись в свою жертву костлявой рукой. Оно радо быть здесь, окутанное восхищенными молитвами и просьбами. — …Как я силою твоею черною крашен, силою я твоею, как и ты грозен, да до душ их жаден, да телом разумом ладен, да погони его в плоть мою живую, чтобы в мире нашем на твои блага не покушался, чтобы на твои не посягал. Только сейчас Антон замечает у края зеркала стеклянный шарик, чернеющий внутри. Тонкая девичья ладонь появляется из ниоткуда и касается его, сжимая. Олеся садится по левую руку от Арсения, испуганно глядя на сущь. Свеча бросает яркие желтые всполохи на ее бледное лицо, и в черных угольках-глазах виден не страх, а вся та злость, что бурлила в ней почти полвека.  Сущь дрожит в чужой крепкой руке, напоминая пришпиленную бабочку, и с последним словом Арсения застывает. — Нима. Слово — точка. Свеча гаснет, и сердце Антона заходится в панике — он перестает видеть. Комната погружается во мрак и тишину. Антон не двигается, стараясь привыкнуть. Ужас застревает в горле, но он молчит, не понимая, закончен уже ритуал или нет. Он уверен, что молчание длится чуть меньше минуты, но за это время успевает представить все самое страшное: что и сущь к нему подошла близко-близко и что и нечто склонилось уже не над Арсением, а над ним. Он трет указательным пальцем ободок кольца, выдыхая, и холодный воздух касается щек, отрезвляя. Со стороны Арсения слышится копошение.  — Арсений? — шепчет Антон.  — Стой на месте, — голос у Арсения хрипящий, трескучий. Антон слышит, как тот поднимается на ноги и включает настольную лампу на столе. На нем лица нет, и если до ритуалов Арсений казался уставшим, то сейчас он иссохший. Не внешне. Внутренне. — Ты как? — Антон поднимается с кровати, подходя ближе. Ему хочется убедиться, что все не так плохо, как кажется на первый взгляд.  — Бывало и лучше, — Арсений кривит бледные губы, морщась. — Тошнит.  — Оно внутри? — Да.  Антон и сам понимает, что сейчас не до разговоров, хотя вопросы множатся в голове с геометрической прогрессией. Арсений, чуть шатаясь, присаживается на кровать, дыша глубоко. Его кажется, так сильно  мутит, что Антон не представляет, как они доедут до ближайшего кладбища.  Арсений просит взять только свечу и миску. Между тяжелыми вздохами уверяет, что этого будет достаточно.  — Зеркало точно не нужно?  — Нет, оставь.  Зеркало остается лежать накрытое черной крышкой. Маленький портал в ад в центре города, о котором никто не подозревает. Арсений накидывает свое черное пальто, прячет в глубоких карманах свечку.  — С миской в руках так и поедем? — уточняет Антон.  — Заверни в пакет. Арсений приваливается к стене в коридоре.  — Боюсь разговаривать. Ощущение, что вот-вот стошнит. — Тогда помолчим, — Антон вытаскивает из тумбочки пакет с пакетами, прячет миску в одном из них, стараясь не рассыпать землю, и бежит в коридор за курткой, параллельно вызывая в приложении такси.  — Возьми еще пакет, на всякий случай, — просит Арсений.  — Ты точно доедешь? — Других вариантов нет. Когда Антон закрывает дверь в комнату, ему мерещится силуэт у окна — худая, невысокая тень мальчика машет ему рукой.