Глава 10. Свет — это ты сам

Метель закручивает в хороводе снежные смерчи, ветром ударяя в лицо, пока они бегут до машины по едва заметной среди сугробов тропинке. Антон бросает взгляд на здание общежития, и ему кажется, что в этот ночной час оно меняется. Не внешне. Белые обшарпанные стены, бесконечные окна-глазницы и мелькающие в них силуэты остаются прежними, но Антон ловит себя на мысли, что на него больше никто не смотрит. Наваждение пропадает. Может, это он сам меняется, и все дело не в общежитии, а в том, что он видел несколько минут назад.  Все становится другим — проще и понятнее.  Арсений садится с ним на заднее сиденье, пытается закрыть глаза, но тут же себя осекает: — С закрытыми глазами мутит еще сильнее, — шепчет он, ловя непонимающий взгляд. — Нам двадцать минут ехать, — Антон незаметно сжимает его холодную ладонь в своей. Он внешне старается не показывать, хоть это и бесполезно — Арсений все равно почувствует — но внутри его трясет. Ритуал кажется ничем по сравнению с минутами сейчас, когда Арсений, очевидно, храбрится и не показывает, как ему тяжело. Ладонь его чуть подрагивает, и он пытается эту дрожь скрыть, сжимая и разжимая пальцы. Отворачивается к окну, хмурится, закусывая губу, и хочется водителя попросить надавить на педаль газа, лишь бы добраться быстрее. Водитель ни о чем не спрашивает, только музыку громче делает, ведя машину по пустой дороге. Антон никогда не был на кладбище ночью. Черная кружевная табличка с названием глядит на него на фоне черного неба ничем не прикрытым страхом. За ней в сугробах вырастают деревянные кресты и могильные плиты. На фотографии на них Антон старается не смотреть, и так жутко. Кладбище старое, небольшое, и Антон поначалу думает, что оно вообще заброшено — ни следа, ни протоптанной тропинки, даже уродливых искусственных венков не видно, словно родственники покойных забыли.  Арсений с шага переходит на бег, и Антон едва за ним поспевает. Смотреть по сторонам уже не получается, да и слава богу. Ноги проваливаются по колено, приходится прикладывать немало усилий, чтобы не потерять Арсения из виду.  Ветер касается щек ледяными пальцами, Антон натягивает капюшон на голову, пряча замерзшие уши. На языке крутится вопрос — «сколько еще?». Они проходят маленькую обшарпанную церквушку, заброшенную и чуть покосившуюся вбок. Тяжелая деревянная дверь в нее приоткрыта, намекает заглянуть, но что-то подсказывает, что внутри будет так же неуютно, как и снаружи.  — Стой, — Арсений останавливается у перекошенного креста, на котором даже фотографии нет, только обмотанная в несколько узлов грязная тряпка. — Давай сюда миску.  На белом снегу миска выделяется черной кляксой. Арсений ругается, зажигая свечку с нескольких попыток, ветер сбивает пламя сильными порывами.  — Мне отойти? — уточняет Антон.  — Хочешь? — Я бы лучше с тобой постоял, — честно признается он. Арсений кивает и садится у могилы на колени. Антон понимает, что ему совсем плохо, когда тот сжимает мокрый снег и прикладывает его к лицу, пытаясь привести себя в чувство. Черная запекшаяся кровь на ладони выглядит жутко.  — Арс, чем помочь? Тот тяжело сглатывает, делает глубокий вдох и кивает на вторую руку со свечой: — Помоги ее держать, тошнит так, что боюсь уронить. Антон кивает и обхватывает его ладонь своей, удивляясь, как снегопад еще не сбил пламя. Горячий воск капает на руку, тут же затвердевая, и Антон решает, что все свое внимание сосредоточит на свече. — Не во имя отца, сына, да святого духа, а во имя Диавола зло творю… — начинает Арсений шепотом, и Антона передергивает. Еще немного, и все закончится. Слова, что говорит Арсений, страшные, неправильные. Услышь его бабушка, по шапке надавала бы по первое число. Их думать страшно, не то что говорить.  Только произнеся их, можно закончить ритуал.  «Это в последний раз», — успокаивает себя Антон.  Свеча снова начинает «танцевать», ее тонкое тельце кренится из стороны в сторону, под вальс ветра прыгая пламенем, воск обжигает, наслаивается в небольшие пирамидки, и Антон, увлекшись, не сразу замечает, что Арсений замолкает. Антон поворачивает голову в его сторону. По румяным от мороза щекам бегут дорожки слез, словно в глазах прорвало две дамбы, и вода вышла из берегов. Арсений поджимает тонкие губы, смотрит перед собой, выдыхая носом, и Антон шепчет: — Арс?...  — У моего мальчика мало сил.  Голос скрипучий, низкий. На Антона оборачивается не Арсений, а Тень. Тень улыбается сквозь слезы острой улыбкой, слизывает с губ соленую воду, взирая двумя черными дырами зрачков.  — Как мне помочь? Рука Арсения ходит ходуном, Антон сжимает ее крепче.  — Черная молитовка тут не поможет, дружочек, — хрипит Тень. — Ты для этого и нужен был. Для баланса. Чтобы лодочка юного Харона не кренилась в одну сторону, а шла ровно. Так помоги ей. Тень от него отворачивается, черными глазницами гипнотизируя пламя и болезненно улыбаясь. Антон сразу понимает, что нужно делать, беда только в том, что не знает ни одной молитвы, но неужели там, наверху, слышат только сложенные ладно песнопения, а простые просьбы отметают?  Он не верующий, но увиденное за последние месяцы его убеждения серьёзно раскачивает. Антон просит не вслух, криво, косо, путаясь в словах, но со всей силы желая, чтобы там услышали и помогли. Арсений не делает зла, наоборот, борется за добро, как может. Тем даром, что ему уготовила судьба, Бог, Дьявол. Антону все равно.  Он помогает и живым, и мертвым.  Антон молится, сжимая дрожащую ладонь. Ему кажется, что его сердце от молитвы вот-вот превратится в такой же ярко горящий фитиль. Тепло течет по половодным венам рек, к сердцу, к легким; течет к глазам и щекам, наливаясь красным оттенком на губах.  Снег бьет в лицо колкими пощечинами, застревая на взмокших стрелках ресниц. Антон смаргивает его, продолжая шептать, и становится спокойнее, когда Арсений перестает дрожать. Антон на него не смотрит — страшно.  Страшно увидеть, что ничего не работает, что становится только хуже. Антон краем глаза видит его очертания, чувствует тепло, и для веры этого оказывается больше, чем достаточно. Арсений — рядом, живой, а с остальным они справятся.  Антон не понимает по времени, сколько они так сидят на снегу. Минуту, две, час? Время становится монотонным, и Антон теряется в своем шепоте. Когда он открывает глаза, то замечает, что край неба, проглядывающий за куполом церквушки, наливается алым.  Арсений в этот момент отмирает и в кашле складывается пополам, выдергивая руку. Антон еле успевает поймать свечу.  Кашель у Арсения хриплый, болезненный.  — Отойди, — шепчет он. — Отойди!  И Антон отползает вбок. Колени от снега совсем промокают, он перебирает замерзшими ногами, с Арсения не спуская глаза, останавливается в паре шагов, готовый в любую минуту снова подхватить. Арсения тошнит. Согнувшись в спазме, он опрокидывает миску с землей, хватается за горло, словно то, что из него выходит, душит изнутри. Смотреть на это больно, особенно когда не знаешь, чем помочь. Антон про себя продолжает наговаривать молитву, запинается, когда Арсений снова начинает кашлять, лбом вжимаясь в снег.  На снег стекает чернота. Точно такая же была в его глазах не так давно, а теперь ее гонят наружу, где ей место. — Ох, — вздыхает Арсений, и в этом звуке Антон слышит то ли вой, то ли болезненный стон. Звук теряется во всхлипах, и Антону хочется подойти, погладить его по спине, утешить. Он почти делает шаг, но Арсений выставляет руку, предупреждая. — Стой… там. Хрипит, снова лбом касаясь снега.  — Арс, как я…— Антон переминается с ноги на ногу. Свеча в его руке тает в размерах, скрючившись. — Как помочь? Смотреть на Арсения тяжело. Тот пытается сказать, но булькает на первом же слове, пальцами хватаясь за рассыпанную землю и сжимая ее в кулак. Всхлипы становятся тише. Он шепчет снегу, промерзшей земле и костям, что лежат глубоко и больше никогда не увидят света. Он шепчет зло, надрывно. Антон не понимает, что именно, внутри все выворачивается наизнанку от боли и праведного гнева, как все несправедливо и горько. Он просит, смотрит на Арсения и просит, чтобы та тварь внутри него быстрее ушла. Должно быть, его слышат.  Арсений вскрикивает, и Антон падает на землю, отбрасывая свечу и зажимая уши. Так не кричат люди, не кричат звери. Так не кричат живые. Так кричит сама смерть, раскатисто, гулко, сотрясая землю и прошивая иглами насквозь.  Антон видит, как у креста вырастает сущь — огромная, вертлявая, скользкая тварь. Вышедший из преисподней беснующийся паразит. Сущь припадает к кресту, лапами вцепляясь в обмотанную тряпку, ведет мордой вдоль нижней косой перекладины, низко рокоча. Крест раскачивается, кренится, и тварь от радости вот-вот пустится в пляс. Антон всматривается в ее очертания, не понимая, как та могла столько лет жить среди живых и оставаться незамеченной, как могла стоять у него на пороге, путешествовать по коридорам и заглядывать в комнаты. Потерянная деталь уродливого мира встает в паз в своей среде обитания.  Антон подползает к Арсению, вздергивает его под мышки, оттаскивая дальше. Тот совсем ослаб, пытается Антону помочь, но тело не слушается, и он лишь неловко дергается. Антон прижимает его крепче к себе. Сущь на них не смотрит. Голодным зверем топчется на кресте, лапами скребет по снегу, поднимая его в воздух, подбираясь к земле. Страх в Антоне окончательно притупляется, когда он понимает, что ее они совсем не волнуют. Есть только кладбище и ничего вокруг. — Голодная, — шепчет Арсений, и сущь рявкает ему в ответ, а потом, со звонким воплем, ныряет в землю. Антон от неожиданности замирает, вцепляется в пальто Арсения сильнее. Тишина вокруг замирает гробовая, и появляется ощущение, что не просто так. — Где она? — шепчет Антон. — Больше не вернется, — отвечает Арсений. — И никому не навредит.  Он припадает затылком Антону на плечо и запрокидывает голову. На бледных обескровленных губах застывает улыбка. — Ну, вот и все, — говорит он. — Все? — Да, все. Она отсюда не уйдет. — А Олеся? — уточняет Антон. — С ней что? — Осталась в общежитии, вместе со своим маленьким другом. Ты их не видел? — Арсений касается его ладони, ведет пальцем по покрасневшей от холода косточке большого пальца.  — Видел Олесю, — кивает Антон. — Ты как? Дойти сможешь? Арсений кивает: — Дай мне пару минут, перевести дыхание. Арсений закрывает глаза и выдыхает. Снег застревает в его длинных ресницах, исчезает навсегда на скулах. Антон проводит по его вьющимся волосам ладонью, убирая со лба намокшие пряди. Прекрасный, уставший Арсений.  Небо наливается огненно-красным. Антон щурится, всматриваясь в перистые облака, и не может поверить, что в декабре бывают такие рассветы. Все самое страшное заканчивается здесь и сейчас.  

⊹──⊱✠⊰──⊹

  — Они здесь, — говорит Арсений, как только они переступают порог комнаты. Он вешает пальто на свободный крючок, стягивает ботинки и садится на край кровати Антона. Дима от родителей вернется только завтра.  Антон осматривает небольшой беспорядок — в центре комнаты лежит забытое зеркало, на полу рассыпаны комья земли и видны пятна-печатки воска — и решает, что уборкой он займется позже. — Где?  — Антон в комнате, кроме Арсения, никого не видит. Серый свет мерно ложится на горизонтальные поверхности. Ни одной тени, ни одного монстра. Никого.  — В зеркало посмотри, — Арсений кивает в сторону шкафа, где на дверке висит маленькое узкое зеркало.  Антон подходит к шкафу. Все равно в голове не укладывается, как такое возможно. На стуле сидит Олеся, улыбаясь ему в отражении. Мягкая, спокойная, большими грустными глазами глядит на него, сжимая кружевные манжеты платья. С ней рядом стоит тень. Антон догадывается, что это мальчик, но его толком не видит. — Максим — заблудшая душа, — подсказывает Арсений.  — Он же совсем ребенок, — не понимает Антон. — Как он мог покончить с собой в таком возрасте? В отражении Олеся поворачивается к Арсению и говорит. Антон ее не слышит. Он словно смотрит немое кино, пытаясь прочитать по губам, но выходит скверно. Тень за ней застывает, положив тоненькую ладонь на плечо, и Антону становится совсем тошно. Дети не должны умирать. Ни при каких обстоятельствах. Они не спали всю ночь, и увиденное точно придет к нему отголосками в кошмарах.  — Это случайность, — объясняет Арсений. — На месте нашего общежития давно-давно был частный сектор, где и жила семья мальчика. Максима. Он проспорил друзьям, что продержится без дыхания минуту. Для чистоты эксперимента решили обвязать шею веревкой, — Арсений вздыхает, качая головой. — Но что-то пошло не так. Когда он на ней повис, табуретка опрокинулась. Друзья испугались и убежали, а он… Он погиб. В отражении Олеся вытирает со щек слезы, оглядываясь к своей молчаливой тени и что-то ей шепча.  — Семья Максима уехала в другой город, старые дома снесли, построив новые. Душа Максима здесь и осталась, — продолжает Арсений. — Пока не появилась Олеся, которая, как и я, видела мертвых. — И она решила помочь? Олеся бросает взгляд на Антона и кивает. — Да. Максим пришел к ней и попросил о помощи. Он хотел, чтобы семья знала, что его смерть была случайностью. Он не самоубийца. Просто так вышло. — Почему Олеся слышала его, а ты самоубийц не слышишь? — не понимает Антон. — Потому что она больше ведьма, чем медиум, — Арсений забирается на кровать с ногами, зевая. — Не бывает одинакового дара. — Как я понимаю, Олеся не смогла помочь? Та в отражении грустно ему улыбается, вытирая намокшие глаза. Антону ее жаль. Олеся хоть и умерла в том столетии, но чувство, что случилось это только что.  — Максим хотел показать ей, что с ним случилось, но практика зашла слишком далеко. — Арсений замолкает, отворачиваясь к окну. Олеся в отражении говорит, взмахивает руками, вскакивая с места. Антону кажется, что она вот-вот разрыдается. Со стола слетает несколько тетрадей, стоит ей взмахнуть рукой в порыве чувств. — Она неосознанно повторила в этой комнате все то, что случилось с Максимом.  Арсений вытирает слезу, скатывающуюся по щеке. — Глупая смерть, — шепчет он.  Антон садится рядом и не знает, как утешить. У самого внутри все беснуется от несправедливости. Добрый порыв свел Олесю в могилу, а у нее вся жизнь была впереди. — И что теперь? — Теперь они могут уйти, чтобы потом вернуться на землю, переродившись.  — Это возможно? — Антон мягко проводит по его спине. — Да, конечно. Олеся этого и ждала, что придет кто-то и освободит их души. Смертью ничего не заканчивается. Каждая минута с Арсением приносит все больше вопросов. Антон обязательно задаст их все, но чуть позже.  — Олеся говорит, что у нее осталась мама. Она живет в деревне, под Краснодаром. Нам нужно будет к ней съездить, Антон, рассказать, что на самом деле случилось. Мама совсем старенькая и все эти годы не может смириться с потерей, думает, что дочь повешенная.   — Мы обязательно к ней приедем, — кивает Антон.  — Олеся просит, чтобы мы передали извинения. Испортила ей праздник. — Арсений вздыхает. — Умерла прям перед самым ее днем рождения.  Антону даже думать страшно, что все эти годы чувствовала мама Олеси. Он не уверен, что смог бы с таким жить. Он ее совсем не знает, но от горечи утраты и ее судьбы сердце в беспокойстве ноет. Как мать жила все эти годы? — А Максим? — Максим уйдет с Олесей, — говорит Арсений. — Здесь у него никого не осталось, семья ждет его в другом мире. Планета не останавливается, свет не мигает, порыв ветра не распахивает окно. Антон думает, что он увидит белый свет из ниоткуда, почувствует снова запах гнили — так ведь пахнет смерть — или, наоборот, тягучий пряный аромат ладана, услышит, может, последние слова Олеси и Максима на этой стороне, или почувствует прикосновение. Олеся и Максим уходят тихо. Антон ничего не видит, но по улыбке Арсения все понимает.  Они уходят, наконец, свободные и упокоенные. — Теперь точно все, — Арсений прижимается щекой к плечу Антона и зевает. — Они вернутся в этот мир? — зачем-то спрашивает он.  —Думаю, да, — Арсений согласно кивает. — Мне кажется, у судьбы на них большие планы. Запах весны касается щек и кончика носа, скользит по шее, заставляя сглотнуть. Волосы Арсения щекочут шею. Антон смотрит, как за окном ничего не видно из-за снегопада, и становится так спокойно на душе, что он сухими губами касается лба Арсения, прикрывая глаза. — Спать? — Спать.   

⊹──⊱✠⊰──⊹

  Никто не приходит, пока они спят. Антон просыпается к вечеру, не сразу понимая, где находится. Комната погружается в темноту, и он долго вглядывается в предметы, не решаясь пошевелиться — Арсений горячим дыханием обжигает шею, прижавшись со спины, и Антон не хочет его будить.  Закончилось. Не верится, что все закончилось, и прошедшая ночь в сознании рисуется температурным сном, вымыслом, страшной сказкой, которую рассказывают у костра в детском лагере. Антон в этой страшной сказке жил недолго. Но жил. Страшной она становится после, когда приходит осознание.  Внутри вспыхивает гордость — справился. Не испугался, не сбежал, хотя хотелось. Рука Арсения обнимает за талию, и Антон накрывает её своей.  Все того стоило.  — Сколько времени? — шепчет Арсений. Дыхание щекочет у основания шеи, и Антон невольно вздрагивает. — Не знаю, — Антон разворачивается в его руках. Телефон он оставил в куртке. И если все, что с ними произошло, нужно пережить заново ради этого момента, то Антон безоговорочно согласен. Он проживет все заново, лишь бы вот так сжимать Арсения в объятиях. — Спи, тяжелый был день. — Выспался, — Арсений не выглядит уставшим. Из-под опущенных ресниц он рассматривает Антона в ответ. В нем не остается и следа того Арсения, что вчера читал заклинания, лишь сквозящая во взгляде нежность, заметная даже в темноте. — Ты как? — В порядке, — и даже лучше. Рука сама тянется к скуле Арсения. Антон ласково проводит по коже, обводит контур челюсти, большим пальцем касается нижней губы. — Скучаю по твоим длинным волосам. — Тебе же они не нравились.  — Нравились. — Не ври мне, — Арсений слабо улыбается, ластится. Антону хочется его поцеловать. От желания скулы сводит, и Антон наклоняется вперед, замирая.  Арсений облизывает губы, опуская взгляд. — Не вру, — шепчет Антон. Так невыносимо неторопливо, неосознанно нежно. — Самые очаровательные были косы. Так и хотелось за них дернуть. — Дурак, я их отрезал, чтобы тебе больше нравиться, — Арсений фыркает, улыбаясь, и в эту улыбку Антон его целует. По спине бегут мурашки, волоски на затылке встают дыбом. Арсений знает, как красив, как влияет на Антона. Отвечает самозабвенно, пылко, реагируя на каждое прикосновение, и Антона плавит совершенно.  Мог ли он представить, что так будет в итоге? Он два года не замечал своей судьбы, смотрел мимо. Столько времени потерял.  Арсений тянет его на себя, позволяя оглаживать шею, ласкать нежную кожу за ушами и под челюстью кончиками пальцев, сжимать пряди на затылке. Его горячее дыхание обжигает щеки. Арсений с губ переходит на линию челюсти, проезжается по отросшей щетине, издавая непристойные вдохи, и Антон не понимает, как оказывается сверху. Дыхание сбивается окончательно. Он отстраняется первым, чувствуя, как краснеют кончики ушей только от мысли, что сейчас они могут зайти дальше. Арсений точно не против: возбужденный, разметался на кровати, сжимая в ладони футболку Антона и интуитивно притягивая ближе к себе.  — Что-то не так? — шепчет он, бегая взглядом по лицу.  — Арсений, — внутри взрываются фейерверки. Прекрасный, господи, какой прекрасный. И весь — его. Наглядное подтверждение возбуждения Арсения заставляет притормозить немного. — Не могу сказать, что у меня много опыта с парнями. — Волнуешься? — Арсений поднимается на локтях, губами касаясь шеи.  — А ты хочешь? — Да, — Арсений заглядывает ему в глаза и, не отводя взгляда, проводит ладонью по животу, осторожно устраивая ее на выпуклости на пижамных штанах. Антон шипит сквозь сжатые зубы от прошившего тело острого удовольствия. — Не волнуйся, это же я. — Твои слова не помогают, — шепчет Антон. — Не хочется облажаться.  — Можно? — Антон кивает, и Арсений сжимает его член через штаны, проводит вверх-вниз, другой рукой скользит под футболку, положив ладонь на дрогнувший живот. — Ты один раз мне уже доверился. Антон тяжело дышит. Взгляд прилипает к руке Арсения. Хочется большего.  Тягучие движения срывают с губ стон. По спине бегут мурашки от неведомого ранее сочетания ощущений: абсолютного доверия к другому человеку, страха и почти животного желания близости. Не зная, куда деть руки, Антон запускает пальцы в волосы Арсения, с трудом контролируя себя, чтобы не тянуть слишком сильно. Жаль, что Арсений отрезал локоны. Антон сходит с ума только от мысли, как можно было бы их оттянуть.  — Сниму? — Арсений убирает руку с члена, тянет футболку наверх, и Антон сам ее быстро стягивает. Ему хочется больше соприкосновения кожи с кожей, больше близости. Ему кажется, что если сейчас он с Арсением не сольется в единое целое, то мир остановится. Арсений снимает свою футболку следом и возвращает руку к паху.  Антон чувствует возбуждение, тянется к его пижамным штанам, борясь с нерешительностью, но Арсений его опережает, вместо очередного успокаивающего поцелуя в шею широким движением лижет его сосок, тут же задевая второй большим пальцем и вырывая из Антона тихий всхлип. — Все хорошо? — темный, возбужденный взгляд прошибает насквозь.  Антон тянется к его губам, падая в жаркий поцелуй. Ему мало. Арсения хочется до кругов под глазами, до отброшенных приличий и до забытой неопытности. — Снимай, — шепчет он. Арсений подцепляет пальцами резинку штанов и тянет вниз, освобождая член. Тот ударяется о напряженный живот, и Арсений задерживает на нем взгляд. Антона это не смущает, наоборот, распаляет еще больше. Арсений облизывает ладонь, обхватывает член и ведет вверх-вниз.  — В тумбочке смазка, — выдыхает Антон.  — Как банально, — Арсений целует его в щеку, не торопясь. — Ты рассчитывал на секс? — Да. Но не так быстро. — Быстро? — Арсений посмеивается. — Для кого-то быстро, а для кого-то почти два года безответной влюбленности. Антон обязательно ответил бы что-то остроумное и одновременно с этим романтическое, но в руках Арсения он перестает соображать, плавясь. Арсений большим пальцем обводит головку, движениями подталкивая Антона к краю. Дрочит медленно, размеренно, как Антон любит, и остается только плыть по течению.  — Стой, — просит Антон, когда понимает, что близко... Арсений непонимающе смотрит на него, сам увлеченный процессом. — Сейчас кончу. — Все ради этого, не? — Хочу больше. Арсений убирает руку с его члена, целует в скулу и говорит: — Мы никуда не торопимся, Антон. — Я знаю. Переживаешь, что не справлюсь? — Переживаю, что слишком много впечатлений, — Арсений закатывает глаза, но из-под Антона выползает, тянется к тумбочке, открывая верхний ящик и вытаскивая из нее флакон смазки. — Ты настолько хорош? — смеется Антон. Он нервничает. Конечно, он все еще нервничает, но ему так хочется быть с Арсением еще ближе, что он свое волнение заталкивает подальше. Обжигающее чувство внутри затапливает до краев. Он Арсению полностью доверяет, и если тот не против секса с проникновением сейчас, то почему бы и нет? — Великолепен, — Арсений стягивает пижамные штаны, оставаясь полностью обнаженным, и Антон с нескрываемым восхищением разглядывает его тело: красивую грудь с потемневшими от возбуждения сосками, твердый пресс, острые выпирающие тазовые косточки. Ровный член с чуть выступающими венами в возбуждении касается живота, оставляя мокрый след смазки. — Раздевайся и ложись. Антон стягивает штаны, до этого болтавшиеся на коленях, и вытягивается на кровати. — Точно уверен? — Арсений перекидывает через него ногу, удобнее устраиваясь сверху. Он сам волнуется, выдавливает смазку на ладонь, согревая, а потом снова обхватывает член Антона, медленно проводя вниз, к основанию.  — Блять, да. Что мне нужно делать? Арсений прижимается к губам Антона и говорит: — Я сам все сделаю, — он выдавливает еще смазки и заводит руку за спину. Антону ничего не видно, он приподнимается на локтях, потому что лежать на месте просто невозможно. На лице Арсения застывает сосредоточенное выражение, и Антон окончательно отмирает, берет пузырек и пальцами в смазке касается возбужденного члена Арсения. — Боже, Антон, — с трудом совладав с голосом, выдыхает он, свободной рукой цепляясь за его ногу. — Прости, — Антону кажется, что краснеть дальше некуда, но от реакции Арсения его прошибает больше.  — Все в порядке, — возражает Арсений, поймав его взгляд. — Продолжай, если… если хочешь, мне приятно. Но тебе не обязательно. Антон не знает, как Арсению нравится, поэтому двигает рукой, как привык себе — медленно, с оттяжкой, чуть сдавливая у основания и пальцем водя по головке. Дыхание Арсения сбивается, становится поверхностнее, тяжелее. Непонятно, от ласк Антона или своих, но его член течет, и Антон размазывает смазку по стволу, целуя Арсения в острую ключицу.  Возбуждение окончательно вытесняет смущение, и вновь хочется больше, сильнее. В местечке у основания шеи Антон прикусывает зубами, целует, зализывает, успокаивая, и Арсений всхлипывает, подаваясь вперед. Поза становится неудобной, ноги затекают под весом Арсения, и Антон меняет их местами. Арсений разводит ноги, давая больше пространства, и Антон устраивается между ними. Член Арсения оказывается перед его лицом, и он, недолго думая, обхватывает его губами, вырывая из Арсения скулеж.  — Антон…  — Не нравится? — Антон поднимает голову.  Раскрасневшийся Арсений закусывает губу: — Это необязательно.  — Я сделал что-то не так? — Все так, — шелестит тот в ответ. Антон обхватывает его член губами плотно, облизывает по всей длине. Его рот скользит, и Арсений дрожит сильнее, закусывает ладонь, пытаясь задушить стоны. Под кожей разливается огонь.  Антон быстро приноравливается, старается не задевать нежую кожу зубами, помогает себе рукой, выбивая из Арсения всхлипы. Арсений, как пластилин, плавится в его руках, мечется по кровати так, что приходится удерживать его за тазовые косточки. Отзывчивый, разгоряченный. Антон плавится вместе с ним, словно его засунули в жерло вулкана. Арсений его с ума сводит. — Арс, а можно я… Арсений ни черта не понимает, растягивает губы в томной улыбке, потерявшись в эмоциях: — Что? — Ты понял, — Антон продолжает медленно водить рукой по члену, вряд ли помогая Арсению прийти в себя. — Ничего не понял. Честно, — Арсений слепо клюет его в щеку. Руки со спины сползают на ягодицы, и Антон нежно кусает его за челюсть. — Дай смазку? — Ты настолько осмелел? — удивляется Арсений. — А должен бояться? Арсений фыркает, но в спутанной простыне нащупывает флакон и протягивает его Антону, разводя ноги шире. — Первый анальный секс — всегда страшно, — говорит он.  Антон чувствует, как его и до этого румяные щеки вспыхивают еще больше, но отступать некуда. Он хочет. Так хочет, что пальцы на ногах сводит.  — Отговаривать меня решил?  — Я смущаюсь так же, как и ты, — напоминает Арсений. Антон сомневается в искренности его слов. Арсений если и смущается, то хорошо это скрывает. — По тебе не скажешь. Антон подползает выше, дотягивается до его носа, оставляя нежный поцелуй, и выдавливает смазку.  Антон свою неопытность пытается компенсировать нежностью. Влажными от смазки пальцами касается между ягодиц, давая привыкнуть, всматривается в лицо, ловя любые изменения. Он выдавливает на пальцы столько смазки, что все хлюпает, но дискомфорта нет. Один палец входит легко, и Арсений начинает торопить и просить больше. Он сам себя уже достаточно подготовил. — Давай, я не хрустальный, Антон… — последнее слово тонет в всхлипе, когда Антон находит простату. Арсений кусает его за плечо, не зная, куда себя деть от ощущений. Он запрокидывает голову, ногтями царапая спину Антона, и от этой отдачи переклинивает окончательно.  — Еще, — просит Арсений, и, кажется, готов умолять и сделать все, что угодно. Антон добавляет второй палец. Не хочется торопиться, страшно причинить боль. Арсений ему доверяет абсолютно, и облажаться совершенно не хочется.  — Еще, — стонет Арсений и притягивает ближе, впиваясь поцелуем и ловя тяжелое, горячее дыхание, и подаваясь навстречу каждому толчку, сходя с ума от долгожданного контакта кожи к коже. — Я готов.  Отпустив шею Антона, он откидывается на постель, скрещивает было ноги у него на пояснице, но те мешают двигаться, и Антон подхватывает его под колени, закидывая ноги Арсения на плечи и складывая его пополам. Тот не возражает, и Антон приставляет член ко входу. Арсений давится вздохом и стонет.  Происходящее кажется чем-то совершенно новым, самым настоящим катарсисом. Антон никогда подобного не испытывал. Когда член входит до основания, с губ слетает судорожный стон. Антон замирает, давая привыкнуть. Покрывает влажное лицо Арсения поцелуями, легонько кусает за губу, отвлекая, тут же зализывая. Дыхание Арсения обжигает щеки, он расслабляется с каждым выдохом, мокрый, задыхающийся, разметавшийся по смятым простыням.   Лучшее зрелище в жизни. — Давай, — шепчет он, и Антон начинает двигаться. Секс с парнем кажется совсем другим. Секс с любимым человеком — чем-то за гранью. С каждым толчком Антон утопает в эйфории. В теле нарастает нега, внутренний зуд и дрожь. Арсений под ним забывается, и даже в такой неудобной позе скулит от блаженства, позволяя томлению внутри толчок за толчком заполнять тело, разрастаться, переполнять, затуманивать разум. Антон практически отключается от мира, проваливается в бешеный стук сердца в ушах, судорожно толкаясь, плавясь и сгорая.  — Антон… — скулит Арсений в голос, и Антон с плеч снимает его ноги, закидывая себе на бедра. Обхватывает его член и водит, подталкивая к оргазму. Он сам уже на грани. Капли пота стекают по лицу.  Антон закусывает губу, чувствуя судорожные вздохи Арсения у самого уха.  — Я сейчас, — шепчет он, и Антон ускоряется.  Арсений кончает первым. Глухо стонет, прикусывая ладонь зубами, второй рукой впиваясь Антону в спину, и тот через пару минут его догоняет.  Сердце несется как сумасшедшее, и нужно несколько минут, чтобы прийти в себя.  — Для первого раза неплохо, — Арсений целует его в плечо, когда круги перед глазами пропадают.  — Неплохо? Вот козел, — смеется Антон. Он лица Арсения не видит, но чувствует, как тот улыбается. — Я глубоко оскорблен. — Будем повторять и повторять, — тоже смеется Арсений. — Пока все уроки не будут усвоены. — А, то есть, повторять ты согласен? — Конечно, — Арсений нависает сверху, целует его с уголок губ. — Пока смерть не разлучит нас.  — Придурок, — Антон утягивает его в глубокий поцелуй. Говорить не хочется. Слово на «л» вертится в голове и почти слетает, но в это самое мгновение Арсений отстраняется, хитро улыбаясь.  — И я тебя.  Антон скажет это еще миллион раз, по поводу и без, громко, шепотом, вслух, про себя, и в горе, и в радости. А сейчас он только кивает, целуя Арсения и прижимая его ближе к себе.