4. Тренировки.

Минхо плетётся по околице, пиная камень. Каждые несколько шагов отправляет его вперёд, поднимая старыми ботинками пыль на пустой дороге, пока тот, наконец, не укатывается куда-то в траву и не прячется среди сорняков. Решив не находить похожий, Минхо просто бредёт под пасмурным небом дальше. В голове, помимо серого шума и пустоты, появляются отрывки какой-то старой баллады, которую сегодня на занятии по музыке напевала учительница. Строчки путаются между собой, и он, наверное, перевирает половину куплета, если не больше, но припев выходит вполне целостным. Вместо собственного голоса — голос преподавательницы, а на макушку падает пара капель. Иллюзия нарушается, и Минхо, внезапно вспоминая о белье, оставленном сушиться, срывается на бег. Обветшалые крыши выстроенных линейкой домов постепенно покрываются влажной крапинкой. Вся осевшая пыль смывается, и воздух впервые за две недели отдаёт свежестью, но её едва удаётся прочувствовать, пока дыхание сбивается. Минхо наскоро отпирает деревянный засов на низком, кренящемся в правую сторону заборчике, отделяющем территорию их дома от остальных. Добегает до заднего двора, стягивает простыни со старыми, отданными ещё тётушкой Рю пододеяльниками, штаны, свои и чужие, и несколько рубашек с майками. Большая куча, которую он пытается удержать в руках, со стороны выглядит так, будто вот-вот придавит, но всё аккуратно доносится до небольшой веранды. Уронить, чтобы потом перестирывать, было бы жалко. Уже в прихожей Минхо складывает вещи на старую лавку. Разувается, стягивает с плеч великоватую кофту и приподнимается на носочки, едва-едва доставая до крючка. Думает, что нужно поскорее всё перегладить. После приготовить ужин из того, что осталось, а завтра, сразу по окончании уроков, бежать к рынку. Старенький телевизор не включит. Смотреть игры в одиночку страшно. Зная, что со следующего года придётся трястись за своё имя, тем более, да и о ходе кровавых сражений всё равно можно узнать, подслушав на переменах разговоры старшеклассников. В этом сезоне, на удивление, один из трибутов их дистрикта смог пережить бойню у Рога. Семнадцатилетняя девчонка с короткими волосами сразу рванула прочь. Скрылась в густом лесу, к ночи уже заимев на свой счёт двух убитых, и стала первой, кому удалось спуститься и полностью освоиться в холодных подземных тоннелях, где от рассвета до заката без конца перемещались переродки. К сегодняшнему дню она, кажется, вошла в восьмёрку финалистов. Для Девятого дистрикта это самая настоящая неожиданность, но радоваться раньше времени никто не спешит. Все в тревоге ожидают. Ведут себя тихо, будто могут спугнуть судьбоносную благосклонность, и собирают деньги на подарок. Вспомнить, было ли такое раньше, не получается. В глубине дома внезапно что-то со звоном падает. Минхо вздрагивает и оборачивается на звук, ощущая, как заколотилось под рёбрами сердце, но среди стен снова разливается тишина, перебиваемая только слабым перестуком дождя с улицы. — Минхёк?.. На неуверенный зов ожидаемо никто не отвечает. Минхо, стараясь ступать так бесшумно, как только может, с осторожностью проходит по узкому коридору. На маленькой кухне никого. В их комнате тоже, однако в родительской спальне ему удаётся найти спящее исхудалое тело отца, а на полу — валяющуюся пустую бутылку. Та, по всей видимости, упала с хлипкой табуретки, стоящей аккурат у кровати, когда мужчина случайно смахнул её во сне. Тревожные мысли утихают, и Минхо всматривается в отёкшее лицо, словно видит впервые. За эту неделю правда впервые, но почему-то кажется, что прошло гораздо больше. Чужая кожа желтовато-серая. Вокруг глаз свойственные возрасту морщины, и всё же куда более впалые и выраженные, нежели у других взрослых, которых Минхо когда-либо встречал. Нос опухший, очертания губ давно не такие аккуратные, какими были, а на подбородке грубая щетина. Невольно вспоминаются слова тётушки Рю о том, что от отца Минхо, как ни странно, практически ничего не перенял. Он всегда был больше похож на мать. И, возможно, сам мужчина считал так же. Минхо поднимает бутылку и собирается уйти, но останавливается, замечая в углу на комоде горсть монет. В этот раз даже больше, чем обычно. Он сгребает всё в свободную ладонь, заранее пробуя подсчитать, как и на что распределить сумму, пока наконец не переводит внимание на опущенную вниз рамку. Поднимая чёрно-белую фотографию обратно, Минхо по ощущениям видит совершенно другого человека. Который раз сравнивает, а удивляться всё не перестаёт, но отцовский взгляд, направленный на маму, здесь будто сияет. Молодые, только-только окончившие школу и до безумия любящие. Во взятых напрокат платье и костюме невероятно красивые, как и подобает жениху с невестой, и всё-таки Минхо немного жаль, что помимо этой, свадебной, больше фотографий нет. Узнать, как выглядела мама по прошествии лет, можно лишь по рассказам тётушки Рю. Он закрывает за собой поскрипывающую дверь, отправляясь разбирать высушенные вещи, и всё становится мутным. Воздух меняется. В нём появляется знакомая, обволакивающая горло духота, и когда Минхо вновь открывает глаза, на него уже давит своей теснотой усеянная народом площадь. Подскакивающий пульс разгоняет кровь, во рту пересыхает, а ноги набиваются перьями из давно примятых дома подушек. Капитолийка, приставленная к их дистрикту с этого сезона и произнёсшая его имя, снова зазывает на сцену, но Минхо не может пошевелиться. Чужие глаза с длинными, похожими на веера ресницами осматривают сектора в поисках вытянутого трибута, в то время как рядом стоящие сверстники нерешительно расступаются. Только тогда до затуманенного рассудка, наконец, доходит. И провожающий до самой сцены поражённый взгляд девушки, всё-таки победившей в год перед тем, как Минхо исполнилось двенадцать, закрепляет вынесенный ему приговор. Вокруг темно, и от сильного ветра гнутся верхушки деревьев. Пустой желудок перекручивается, болезненно отзываясь слабостью во всём теле, но Минхо только сильнее тянет колени к груди, а затылком вжимается в гигантский валун позади себя. Горло смачивается двумя глотками собранной из пруда воды. Маленькая бутылка почти опустела, и ему, по-хорошему, утром стоит вернуться к источнику, но надежда на то, что удастся протянуть ещё хотя бы несколько часов, истощается так же стремительно, как и его организм. Практически трое суток без еды. Он знает, что ещё не дошёл до того, чтобы умереть от голода, однако, если потеряет сознание, то для других превратится в преподнесённый на блюдечке подарок. А так, вероятнее всего, и произойдёт. Сил, чтобы подняться, уже нет, и наткнись на него любой трибут, всё закончится быстро, но в этом будто есть и плюсы. После проведённой на арене недели Минхо вряд ли выдержит ещё одну. Взгляд падает на собственные виднеющиеся из-под рукавов куртки запястья. Тонкие, с острыми выпирающими косточками. Их, как и его самого, можно переломить, не приложив и капли усилий, и Минхо не может не ощущать себя жалко. Даже в самые голодные времена, когда ежедневно приходилось волноваться о возможном попадании в приют, он выглядел здоровее. Сейчас же любая побитая дворняга на его фоне будет смотреться выгоднее, и, наверное, капитолийцы наглым обманом очень расстроены. Им был представлен уверенный, в какой-то степени нахальный мальчишка, что едва ли был похож на всех прошлых земляков из своего дальнего дистрикта, но теперь он не более чем ещё одна короткая остановка на пути к победе какого-нибудь профи. Ветер вновь усиливается. Вслед за опавшей листвой потоками подхватываются небольшие сухие ветки, чуть не попадающие Минхо в лицо, а почва, на которой он сидит уже около часа, начинает мелко подрагивать. Затуманенный усталостью рассудок прекрасно осознаёт, по чьей указке меняется погода, ведь последние две ночи в небе не загорелся ни один портрет и, вероятно, зрители заскучали, но двинуться вынуждает лишь тогда, когда по всему лесу разносится чей-то крик. Заставляя себя подняться и обернуться, Минхо видит, как вдалеке, через большую поляну, бежит преследуемая разрушающей стихией компания трибутов. Гигантский ветряной столб, опускающийся вращающейся воронкой от неба к земле, вырывает с корнями маленькие деревья, переламывает те, что побольше, засасывая их внутрь, и движется ровно туда, куда убегают двое парней и девушка. А бегут они как раз-таки сюда. Минхо, инстинктивно делая несколько шагов назад, падает. Ощущая, как всё тело ударяется в тремор, тут же поднимается, подхватывает маленький рюкзак со скромными пожитками и совершенно забывает о том, что был готов больше никогда не открывать глаза. Ему страшно, и это, пожалуй, единственная причина, по которой он всё же игнорирует намерения организма свалиться без сил. Несколько веток царапают щёки. Пыль попадает в глаза, а особенно сильные ветряные потоки так и норовят припечатать к толстым стволам деревьев, но Минхо, уже даже не стараясь натягивать на голову слетающий капюшон, бежит от надвигающегося торнадо влево. Пытается выбраться из леса на опушку, где вероятность получить по голове обваливающимися деревьями будет меньше, в то время как далеко позади снова слышится пронзительный крик. Оборачиваясь всего на мгновение, он видит, как девушку, будто ничего не весящую пушинку, поднимает в воздух. Её силуэт за секунду пропадает внутри тянущегося смертоносной лентой вихря, парней, продолжающих убегать, почти придавливает переломившейся высокой сосной, а следом оглушающе гремит пушка. Минхо, спотыкаясь о торчащую корягу, падает. Кубарем перекатываясь по нисходящему склону, собирает позвонками каждую неровность, шипит от боли и, когда ударяется об словно из ниоткуда взявшийся, увенчанный острыми гранями валун, задушенно вскрикивает. Всё тело складывает пополам. Затылок, на который и пришёлся удар, пульсирует мучительными вспышками, а сам Минхо, кое-как цепляясь руками за землю, заставляет себя подняться. Картинка перед глазами плывёт. Он медленными шагами доходит до оврага, сползает в него по мягкой почве и оседает там, понимая, что дальше бежать нет смысла, да и не получится. Запястье, приложенное к голове, оказывается окровавленным. Сверху, меньше чем в миле от него, проходит бушующий вихрь. Всё вокруг шумит, и Минхо едва ли понимает, в какую сторону движется распорядительский подарок на ночь, но земля под ним вскоре успокаивается. Стихия, судя по всему, загнала преследуемых трибутов ближе к центру арены, и осознание этого позволяет тяжёлому выдоху сорваться с пересохших губ. Натягивая на макушку капюшон, чтобы больше не пачкать открытую рану, Минхо аккуратно прислоняется к крутому склону. Давит желание допить остатки воды и уже на грани бессознания чувствует, как опускается на колени серебристый парашют. Ещё тёплая буханка хлеба и посланное Мейли «Минхёк наверняка гордится тобой» вновь заставляют перед глазами всё расплываться. На сей раз, как бы сильно он ни отказывался это признавать, не от головокружения. Минхо просыпается и машинально ведёт ладонью по затылку. Там, очевидно, ни капли крови, но виски неприятно ноют, и, смотря на подсвеченные часы, он быстро понимает почему. Шесть утра. Ему с Мейли удалось разойтись по комнатам лишь к двум ночи, и, если сложить с этим фактом пару выпитых стаканов бренди, настигшая головная боль становится последствием более чем ожидаемым. Жалеть, как бы то ни было, не о чем, но представлять, каким долгим будет сегодняшний день и в каком состоянии его придётся провести, тяжело. Он выпутывается из одеяла и идёт умываться. После проходит через гостиную к столовой, где совсем немного удивлённые его ранним подъёмом безгласые только-только размещают на стойке около стены блюда к завтраку, и, самостоятельно накладывая себе, усаживается за стол. В голове абсолютный бардак. Минхо пытается отвлечься от него, сосредотачиваясь на нежном вкусе глазуньи, что почти тает на языке, но получается откровенно плохо, и в итоге он просто вспоминает обо всём, что ему снилось за короткие четыре часа. По правде говоря, это было предсказуемо. В Капитолии всегда что ни ночь, то очередной кошмар, но у победителей к ним добавляются ещё и собственные воспоминания, и Минхо до сих пор не уверен, что лучше: первое или второе, потому что не видит между выдумкой и чем-то, когда-то случившимся, разницы. Хочешь или нет, а всё можно отнести в одну категорию. Расправляясь с глазуньей, он медленно пережёвывает бекон. Размышляет над тем, есть ли смысл попытаться ещё ненадолго задремать, чтобы позднее в компании капитолийцев совсем не клевать носом, однако не успевает даже опустошить тарелку, как слышит чьи-то шаги. Поднимая голову, Минхо, сам не зная почему, пугается. Застывает, будто загнанный в угол зверёк, и Джисон, заметивший его, идентично замирает в противоположном конце гостиной. Несколько тянущихся вечность секунд в тишине сопровождаются неловкостью, и Минхо искренне корит себя за то, что сам довёл до её создания. Будь на его месте Мейли, трибуту бы не пришлось переживать, что собственный ментор не желает без надобности с ним контактировать, но, увы, они здесь. Минхо на сто процентов уверен, что и с простым «не шугайся его, как прокажённого» не способен справиться, и всё же тихо произносит: — Присоединяйся, — лёгкий кивок на место напротив, а Джисон только хлопает глазами. Немного медлит, будто задаётся вопросом, не подшутили ли над ним, однако в конце концов нерешительно проходит вперёд. Около стола притормаживает. Смотрит на выставленные у стены блюда, и взгляд несмело перебегает то к тарелкам, то к готовым исполнить приказ безгласым. Минхо, быстро считывая, в чём дело, просит так, чтобы они услышали: — Оставьте нас. Прислуга кивает. Скрывается где-то в коридоре, скорее всего, там и оставаясь, а Джисон снова тушуется, пока Минхо уже подхватывает тарелку овсяной каши, небольшую миску с салатом и свежевыжатый сок. Всё размещается перед трибутом, в то время как тот едва успевает пробормотать еле слышное «спасибо» и, искоса поглядывая, осторожно усаживается напротив. Глупо как-то выходит. Мальчишка ведёт себя так, словно от него зависит, сбежит ли обязанный быть рядом ментор в следующее же мгновение, и ещё нелепее от того, что именно в подобное положение Минхо его и поставил. — А так… можно? — спрашивает иллюзионист, прежде чем взять в руку ложку, и Минхо, не отвлекаясь от собственной тарелки, кивает. — Если обратиться с приказом, да. Джисон не отвечает. Пробует на вкус поданную кашу, и она, кажется, приходится ему по душе. Хотя здесь, на самом деле, вряд ли от чего-то можно отказаться. Со своими предпочтениями воротят нос лишь капитолийцы, как тот же Хёнджин от всего, что связано с грибами, но тем, кто жил впроголодь, привередничать перед накрытым столом и в голову не придёт. И это, безусловно, не единственное, в чём приезжие отличаются от столичных. — Ты не первый, кого смущает прислуга, так что, думаю, они тоже к этому привыкли, — добавляет Минхо, и чужие чуть удивлённые глаза на миг поднимаются на него. Джисон предполагает, что, наверное, был слишком очевидным, не решаясь попросить безгласого выдать ему что-нибудь на своё усмотрение, но Минхо заметил вполне объяснимое замешательство ещё вчера. Проведя чуть ли не всё празднество за общим столом, было трудно не уловить, как Хан в момент стихал, стоило кому-то из прислуги подойти, чтобы забрать опустевшие тарелки, но такая реакция далеко не нова. Она свойственна всем, кому довелось провести детство за чертой бедности и приучиться к самостоятельности раньше, чем к ранним подъёмам в школу, потому Минхо прекрасно понимает, по какой причине совершенно иной порядок так тяжело принять. Сам приезжает сюда который год, а от паршивых ощущений избавиться по-прежнему не может. — Плохо спалось? Язык прикусывается слишком поздно. Он не знает, из каких побуждений продолжает этот неловкий разговор, напряжением которого впору резать манекены в тренировочном зале, но думает, что лучше бы просто спокойно доел и ушёл. Проку от того, что предпринимает попытки в дружелюбие, всё равно никакого не будет. Джисон же, в свою очередь, слабо кивает. Недолго молчит, пережёвывая, а после внезапно произносит: — Ты тоже рано встал. Минхо снова чувствует его взгляд. Думает, что Мейли наверняка бы съязвила, сказав нечто в духе «в гляделках с ним ты бы не выдержал и секунды», однако, вопреки представленному, всё-таки смотрит в ответ. Коротко. Так, что едва можно уловить, но для него это уже определённый прогресс. Особенно учитывая, что сейчас, помимо них, рядом совершенно никого. — Те же причины, — сухо поясняет Минхо, и дальше слишком ранний завтрак проходит в тишине. Он, доедая бекон, принимается за оладьи. Совсем по чуть-чуть макает их в абрикосовый джем, пусть необходимости экономить и нет, ведь позади ещё целый фужер с янтарной сладостью, запивает чаем без сахара и посматривает за панорамные окна, где над высотками уже взошло солнце. Джисон тем временем расправляется с кашей. Переходит к салату, распробывая свежие овощи, после чего быстро те уминает и, кажется, с минуту просто безмолвно сидит. Минхо, краем глаза подмечая это, поднимается. Подавая иллюзионисту такое же блюдце с парой оладий, едва слышно проговаривает, что они вкусные, однако парень, вместо того чтобы есть, лишь сверлит выпечку взглядом. В конечном счёте всё же несмело произносит: — Ты говорил, что дело не в удаче, а в шансах, — Минхо, сдерживая тяжёлый выдох, утвердительно качает головой. Одной фразы оказывается достаточно, чтобы понять, в какое русло пойдёт диалог, и он определённо не рассчитывал затрагивать подобные темы прямо сейчас, — Шансах, которые могут повысить менторы, но… Что могу сделать я? Джисон ловит чужие глаза своими. По всей видимости, чувствует себя уже не так дискомфортно, как когда только оказался за этим столом, но вот Минхо, незаметно сглатывая, быстро упирает всё внимание в тарелку. Несколько секунд молчит, думая, как ответить, чтобы затем выдать максимально сдержанное: — Следуй нашим указаниям. Большего и не нужно. И в сути своей всё так и есть. В неделю, предшествующую арене, тактика поведения трибутов представляет из себя по большей части слепое послушание собственным наставникам, вот только Джисону, судя по очередному вырвавшемуся вопросу, ёмкого разъяснения мало. — К примеру? На этот раз Минхо без колебаний кивает на поставленное им и так и не тронутое блюдце. Первый услышанный в поезде совет не повторяется, но по многозначительному взгляду иллюзионист вспоминает о нём ещё раньше, чем получает неприкрытую подсказку. — К примеру, жуй. Наблюдая, как ментор доедает последний кусочек оладьев, Джисон хмурится. С губ слетает недовольное и тихое: — Это не ответ. Минхо хмыкает. По-прежнему не поднимая глаз, делает ещё один глоток остывшего чая и, чуть поразмышляв, парирует уже более серьёзно: — Ответ. Просто не тот, который ты ожидал услышать. И своих слов я не забираю. Неделя перед играми, откровенно говоря, время, когда вам не нужно думать. Вы всего лишь исполняете. Менторы сами скажут, как следует вести себя на тренировках, в каком свете лучше предстать перед распорядителями и что говорить на интервью. Забивая голову ненужным, шансы себе ты точно не повысишь. Джисон, едва ли не перебивая, вновь спрашивает: — В таком случае, что мне делать на тренировке? — звучит нервно. Глухо, но всё ещё беспокойно, и Минхо клянётся, что слышит в его тоне отголоски каждого из прошлых трибутов. Гадкое ощущение липко оседает где-то внутри, а иллюзионист почти отчаянно продолжает, — Я ведь уже говорил, что не умею ничего, кроме фокусов. Мне не потягаться с теми, кто вместо обычных уроков боевые академии посещал, а убегать всё время не получится. Короткий выдох всё-таки невольно вырывается. Минхо хотел бы успокоить его. Хотел бы сказать что-то, что позволит хоть немного почувствовать себя увереннее, однако взамен по-настоящему нужных слов бормочет усталое: — Мы с Мейли обо всём расскажем, — фраза, произнесённая будто по им же составленной методичке, — В конце концов, Шухуа тоже будет полезно послушать, так что не торопись. Джисон смолкает. Понимая, что разговор, очевидно, пресечён, опускает голову к блюдцу, но оладьи, даже спустя минуты, проведённые в тишине, остаются целыми. Минхо знает, что кусок в горло не лезет. Понимает это по прикушенному краешку губы, напрягшимся скулам и застывшим на ребре тарелки глазам и сам нехотя вспоминает, как едва ли не так же, забито и встревоженно, сидел перед Мейли. Вот он действительно ничего не умел. Ни еду добывать, ни с ножами управляться, о чём могли подтвердить его многочисленные порезы, стабильно появлявшиеся каждую неделю в стенах кухни, да и ядовитое от обычного банально туго отличал, но ставшей на тот момент наставнице удалось убедить его в том, что отказываться от борьбы рано. Не знает, как, а удалось. И пусть Мейли так не считает, Минхо по-прежнему продолжает особенно тяжёлыми днями признаваться, что то, что он всё ещё дышит, исключительно её заслуга. Однако парень, что сидит перед ним — иной случай. Он не глуп. Минхо знает это наверняка, ведь уж кому, как не ему, и только поэтому, незаметно поглядывая на иллюзиониста, позволяет дать себе слабину. Он ненавидит это. Искренне терпеть не может нелепые крупицы сохранившейся в нём наивности, что медленно таяли год за годом, а теперь собирается отдать последние. Утешать себя остаётся только тем, что если он и прогорит, то уже точно и безвозвратно. К следующему сезону в таком случае не останется ничего. Вбирая в лёгкие побольше воздуха, Минхо уводит взгляд за окно. Думает пару мгновений и, наконец, совсем приглушённо проговаривает: — Может, фокусы показать на арене и не придётся, но не забывай, что практически все, исключая профи, такие же простые подростки из дистриктов, — Джисон выпадает из собственных переживаний. Поднимает глаза, смотря так, будто не он недавно превратил завтрак в преждевременное обсуждение подготовки, а Минхо невозмутимо продолжает, — Почти половина трибутов — дети младше семнадцати, едва готовые притронуться к оружию, но именно поэтому в течение всех трёх дней вы будете под присмотром тренеров. Борьба входит в обязательные тренировки. Вас обучат основам, а уж стоит ли уделять ей время индивидуально, каждый решит сам. — За такой короткий срок с уровнем профи всё равно не сравняться, — в чужом осторожном тоне явное сомнение, и Минхо с ним легко соглашается: — Не сравняться. Они головорезы с пелёнок. Сколько ни старайся, даже близко не сможешь обращаться с ножами так, как какая-нибудь девчонка из Первого, так что вам разумно будет сосредоточиться на уроках выживания. Отрываясь от переливающихся под рассветными лучами капитолийских высоток, Минхо складывает руки на груди. Откидывается на спинку стула и произносит: — Они и личные навыки — залог успеха. — А если навыков нет? Взгляд, переводящийся машинально, находит чуть придвинувшегося к столу иллюзиониста. Большие глаза смотрят в упор, и, наверное, Минхо бы стушевался, но всё внимание уже сконцентрировалось на овладевшем им недоумении. Трибуты могут себя недооценивать. Для недели перед играми подобная практика тоже нисколько не удивительна, однако этот парень, кажется, излишне критичен. — Тисовые ягоды ядовиты? — Что? Минхо тут же повторяет. — Тисовые ягоды. Ядовиты? Джисон несколько раз моргает. Едва ли успевает понять, к чему вопрос, и всё-таки неуверенно отвечает: — Да?.. — секунду подумав, он решает добавить, — Сама мякоть безвредна, но семена и листья… Дослушивать, впрочем, его не собираются. — Волчеягодник? Иллюзионист снова на мгновение теряется, однако на этот раз отзывается быстрее. — Ядовит. — Сныть? — Съедобна. — Аконит? — Ядовит. — Белладонна? Чужие брови хмурятся, будто их обладателю довелось услышать нечто глупое, и следует не менее озадаченное: — Ядовита… Минхо только продолжает. — Цикорий? — Съедобен. — Колоказия? — Сок ядовит, но если отварить клубни, будут похожи на картошку. Минхо несколько раз кивает. Джисон, приняв правила игры, видимо, готов отвечать и дальше, но внезапный тест по ботанике быстро превращается во что-то иное. — Что следует делать, если поблизости разразилось торнадо? Он стопорится. Опять хлопает глазами, пока не выдаёт сомневающееся: — Не знаю? — такой ответ, увы, не принимают. — На арене ты так не скажешь. Видя, как ментор отрицательно качает головой, Джисон задумывается. Минхо же просто-напросто интересно. Если они в самом деле «похожи мышлением», он должен услышать тому подтверждение. — Тогда искать укрытие в овраге или любой другой низменности? Паршиво. — Ты в хвойном лесу, и тебя застаёт сель. Где попытаешься укрыться? Не на деревьях. — Где-то на возвышенностях? Деревья, скорее всего, будет обваливать, так что лезть на них, наверное, опасно, но… — В какую сторону от потока побежишь? — Вбок. Минхо душит желание тяжело выдохнуть. На губах неосознанно мелькает беззлобная, едва заметная усмешка, впервые обращённая к иллюзионисту без капли привычной нервозности, а плечи вместе со сцепленными на груди руками расслабляются. Всё-таки он сообразителен. — А говоришь, навыков нет, — Джисон наконец убеждается, для чего была проверка. Хочет что-то возразить, однако в миг затыкается, когда слышит неожиданное, — Твоя бабушка прекрасно преподавала естественные науки. В жизни бы не поверил, что ты в них не разбираешься. — Параграфы из учебников были вместо сказок на ночь, — тихо-тихо бормочет иллюзионист, пряча глаза за спавшей чёлкой, и Минхо практически на ощупь чувствует, что коснулся личного. Это чревато и для него самого, но слова вырываются раньше, чем успевают обдуматься. — Не зря. Теперь можем сказать ей спасибо. В ответ лишь слабые кивки. Минхо смотрит сначала на чуть поникшего парня, а после возвращается к нетронутому блюдцу. — Ешь, — Джисон тут же поднимает голову. На мгновение пугается, что разговор снова сходит на нет, но Минхо спешит его успокоить, — И слушай внимательно. До того, как придётся спуститься в тренировочный центр, осталось чуть меньше трёх часов, так что чем больше запомнишь, тем лучше. Они начинают с основного. Минхо рассказывает про четыре тренировки, которые нужно пройти каждому в обязательном порядке, бегло упоминает всевозможные секции, хоть позднее их всё равно перечислит тренер, и советует, каким стоит уделить больше внимания и времени. Когда тарелка перед Джисоном всё-таки пустеет, время уже к восьми часам. К столу присоединяется Шухуа, быстро вливающаяся в обсуждение, после неё всем желает доброго утра Момо, тут же кличущая безгласого для чашки кофе, а ещё через полчаса в столовую входит и Мейли. Усталый вид, будто татуировкой выведенные мешки под глазами и молчаливость свидетельствуют о такой же отвратительной ночи, поэтому Минхо оставляет её в покое, самостоятельно раздавая указания трибутам. В девять на этаж прибывает безгласая. Шухуа и Джисон получают свои костюмы на ближайшие четыре дня — однотонные чёрные штаны и футболки с белыми нашивками номера их дистрикта, а к десяти Момо уводит двоих к лифту и провожает до самого тренировочного зала. Минхо ненадолго остаётся с Мейли наедине и, всё-таки не удерживаясь, спрашивает: — Может, останешься сегодня? Напарница, тупя взгляд в стол и попивая холодный сок, мелко качает головой. — Порядок. — Я правда могу сходить один, — не унимается Минхо, и от чужого немного приподнятого уголка губ жмёт в груди. Он видит, что Мейли плохо. Хочет хоть чем-то помочь, но заранее понимает, что не выйдет. Паршиво, но, как и ему, старшей будто легче довести себя до края, чем принять предложенную помощь. Минхо вырос, а опекать всё равно продолжают только его. — Я не сомневаюсь в тебе, — хрипло произносит Мейли и, осушая стакан полностью, поднимается, — Будь готов через час. С этими словами она уходит к себе в комнату, а Минхо всё продолжает сидеть за столом до тех пор, пока не возвращается Момо. Капитолийка, отстукивая до него каблуками, что-то обеспокоенно щебечет. Кажется, говорит о других трибутах, которых мельком довелось увидеть в зале, а после, заботливо приобнимая за плечи, отправляет собираться. Минхо, как и обычно, нисколько её настроя не разделяет, но за внимание благодарен. Совесть медленно откусывает от него по кусочку за то, что отплатить чем-то в очередной раз он не в силах.

***

На пол с глухим стуком падает сперва голова одного, затем второго манекена. Пятнадцатилетняя девочка, кажется, Шин Юна, в мгновение ока разделавшись с мнимыми противниками, смахивает со лба вылезшие из хвоста прядки волос, усмехается, когда к ней подходит восемнадцатилетний парень с её дистрикта, и по его же просьбе перекидывает ему нож. Сама отходит на несколько шагов назад, запрыгивая на доходящую до поясницы платформу, и болтает ногами. Прищуренный взгляд сверкает в приглушённом освещении тренировочного зала. Выдаёт жуткую кровожадность, а её земляк, в свою очередь, с такой же завидной скоростью отсекает по несколько конечностей новым принесённым тренером манекенам. С ними столкнуться на арене точно не захочется, и Джисон, подумав об этом, переводит внимание на другой конец гигантского помещения. Там, совсем не скрывая собственного мастерства, резво размахивает топором темноволосый парнишка. Ли Феликс с Седьмого дистрикта, а в секции с копьями пробует себя его напарница по несчастью Сон Юци. Этих двоих Джисон запомнил ещё со вчерашнего Парада, ведь именно к ним после схождения с колесниц присоединилась девушка-ментор со смазанной помадой, и, если признаваться честно, ужас они внушали не меньше, чем прошлая пара с ножами из Второго. Минхо советовал не светить своими талантами в открытую. Велел приберечь всё для дня индивидуальных показов, чтобы было чем удивить распорядителей, однако веснушчатый парень, видимо, наравне с профи, скромничать даже не собирался. Впрочем, Джисону только на руку. По чужим наставлениям он незаметно наблюдает за фактическими соперниками с самого начала тренировки. Первая половина дня, вплоть до ланча, была посвящена общим обязательным упражнениям на выносливость и ловкость. И пусть вслух Джисон, конечно, не пожалуется, для него она стала новым добавившимся в копилку неприятным воспоминанием. Под командованием главного тренера они перебирались по высоте через пропасть. Кольца, на которых нужно было повиснуть и самостоятельно передвигать их вперёд, оказались достаточно скользкими, из-за чего добрая треть трибутов, не удерживаясь, просто падала вниз, но Хану удалось дойти до конца. Нередкие силовые нагрузки в виде сбора шатра неожиданно для него дали свои плоды, и всё-таки в остальном занятие положительных впечатлений не оставило. Учитывая, что все профи с ожидаемой лёгкостью прошли полосу, осадок и вовсе был удручающим. Вторая тренировка представляла из себя нечто, совсем отдалённо похожее на салки. Почти как в детстве, когда дети с околицы прыгали по кочкам на пригорке, пытаясь догнать друг друга и осалить, вот только Джисон никогда в такое не играл, и подумать не мог, что однажды придётся принимать участие в куда более ожесточённой версии безобидной игры. Перепрыгивая с одной неровной платформы на другую, трибуты старались не попадаться тренерам. Те, на самом деле, их и не ловили. Лишь резко перебегали то вперёд, то назад, размахивая длинными дубинками, пока подростки всеми силами уворачивались, и помогали подняться, стоило кому-то упасть. С реакцией у Джисона, как выяснилось, всё вполне приемлемо. Внимание к деталям было взращено ещё с детства, иначе мастерству иллюзий и не обучиться, и всё же, не успев один раз вовремя отпрыгнуть, он ударился голенью о самый край платформы. Чтобы понять, что к вечеру там расцветёт синяк, задирать штанину не приходилось. После всех отпустили на ланч в расположившуюся рядом столовую. Джисон не решился сесть один. Присоединился к Шухуа, немного удивлённой, что земляк не стал строить из них соперников, и, молча поев, они разбрелись по секциям. Большая часть трибутов по понятным причинам ушла в сторону оружейных стендов, а Джисон, решив начать с изучения нескольких хороших узлов, мог только думать о том, как ему завтра не поздоровится. Даже если сегодня он в чём-то и мог составить конкуренцию, завтра, когда придётся взяться на обязательной тренировке за оружие, будет достижением, если ему повезёт не пырнуть себя под грудную клетку. Страшно. До холодеющих ладоней страшно, но пока он перевязывает очередной узел и, находя взглядом парня из Третьего, наблюдает, как тот проходит тест на съедобные и несъедобные растения. Ким Сынмин. Если не изменяет память, его одногодка. Заканчивая с узлами, Джисон тяжело выдыхает и выпрямляет затёкшую спину. В памяти мелькают слова Минхо о том, что стоит уделить время секции с ловушками, поэтому, недолго думая, он переходит к ней. Двадцать минут на теорию от тренера, несколько попыток с его подсказками, и удаётся освоить самые простые силки, с помощью которых, вероятно, даже получится поймать какую-нибудь мелкую тушку. Уже не отслеживая, сколько он здесь торчит, Джисон снова оседает в траве. Ловко перекручивает меж пальцев тонкую леску, возможно, излишне заигрываясь с ней, и пробует поставить двойную петлю, но отвлекается, улавливая приближающиеся шаги. — Талантливые руки талантливы во всём, — отмечает Шухуа, тут же присаживаясь рядом, и подхватывает из травы одну из специально разбросанных здесь веток. Небольшой ножик, по всей видимости, взятый со стендов с оружием, вырезает из неё что-то похожее на крючок, и Джисон пытается вспомнить, видел ли сегодня девушку в этой секции. Кажется, нет. — Это имело бы смысл, если бы в ловушки попадались трибуты, — с бесцветной усмешкой парирует он и пока доделывает свою петлю, Шухуа вырезает колышек, чтобы затем вогнать его в почву. — Может, случится чудо, и кто-нибудь по глупости попадётся, — Джисон не понимает, добрая ли это шутка или злая ирония, но решает промолчать, — Сможешь заставить этот моток исчезнуть? Поднимая глаза, он видит почти истраченную леску. Несколько оборотов тонкой нити по своему диаметру чуть больше монеты, и, принимая её, Джисон на пару секунд задумывается. Вертит маленький моток в ладони, а после, накрывая его второй, резко ту отводит. Вскинутая рука, в которой мгновение назад была нить, пуста, и Шухуа с интересом кивает вниз: — Спрятал его в другой руке? Джисон демонстрирует обе пустые ладони, а после тянется в траву чуть позади себя и выуживает из неё моток. — Я не успел придумать, как подать это лучше, поэтому просто тихо скинул в сторону. — Но я не заметила, — Шухуа забирает леску и слабо улыбается. В глазах свойственный детям восторг, и Джисону на короткий миг становится тоскливо, — Тебе нужно чаще этим пользоваться. Распорядители пару раз указывали в твою сторону, думаю, маленький фокус на Параде всё же не остался без внимания. Она тратит оставшиеся мотки, чтобы сделать петлю и привязать её к крючку, а Джисон поднимает взгляд на балкон в другом конце зала, где открывается обзор для восседающих в креслах гейм-мастеров. Одни из самых богатых капитолийцев, облачённых в дорогие костюмы, наверняка спят и видят, на какую арену закинуть две дюжины готовых биться до смерти подростков, и следят за ними с самого начала тренировки. Хотя «следят», наверное, громко сказано, ведь в какой момент на них ни посмотри, они всё заняты разговорами между собой и поеданием новых и новых принесённых блюд, но в теории, как объяснял утром Минхо, именно эту надменную свору и предстоит впечатлять на индивидуальных показах. Джисон не представляет, как заинтересовать тех, кому зажаренный поросёнок кажется в разы привлекательнее всего окружающего, и приходит к выводу, что здесь действительно остаётся надеяться лишь на чудо. Теперь для него это в самом деле злая ирония. — Таких, как они, наивными трюками не купить. Шухуа хмыкает и, подтягивая ближе ветвь посаженного около них куста, закрепляет ловушку. — Для иллюзиониста, постоянно дающего представления детям, ты слишком прагматичен. Джисон снова предпочитает отмолчаться. Доделывает собственные силки, проверяя, затянутся ли они вообще, и переводит тему, расспрашивая у девушки, когда она успела научиться ловушке с крючками. Та рассказывает, что утром подсмотрела способ в одной из записей прошлых игр. Это был шестьдесят четвёртый сезон с Мейли, и Джисон задумывается о том, что изучить игры их менторов, пожалуй, было бы полезно. После интересуется, как у Шухуа успехи в освоении лёгкого одноручного клинка. В отличие от него, она в этот день прошлась не только по малопопулярным секциям, но и провела полтора часа с инструктором по борьбе, и, как оказалось, небезрезультатно. В том, что выбор изящной дочери мэра, практически принцессы дистрикта, пал на схожий с рыцарским меч, определённо что-то было. Поднимая голову, девушка оглядывает зал. Прищуривается, явно ища кого-то, а когда находит, кивает в сторону. — Видишь мальчика из Десятого? — Джисон прослеживает за чужим взглядом и останавливается на секции по маскировке, — Пара из Четвёртого точит на него зубы. — На него? Шухуа кивает, одновременно с этим пробуя поставить ещё одни простенькие силки, пока Джисон непонимающе осматривает хрупкого, явно уступающего другим по массе трибута, что сосредоточенно переносит травяной орнамент себе на кожу. В мыслях совсем не укладывается, чем мог насолить четырнадцатилетний кудрявый мальчишка с бедных окраин успешным, вызвавшимся добровольцами профи, и от фантазий, в которых взрослая девчонка из рыболовного без усилий сворачивает тонкую шею, по спине бежит холодок. — Я подслушала их разговор, когда выбирала оружие. Его ментору, — Шухуа снова указывает в сторону мальчика, — Под конец Парада удалось заключить договор с одним из крупнейших спонсоров. Видимо, бесятся, что рыбка нашла наживку повкуснее. Оценивая подкол, Джисон беззвучно усмехается: — Им ли переживать из-за контрактов. Глаза устремляются к другому концу зала, где со знанием дела орудуют трезубцами. Парень насквозь пронзает манекену глотку, пока девушка, у которой Джисон запомнил лишь имя, Казуха, отражает удары тренера и при этом успевает исполнить пару акробатических элементов. Ещё один дуэт, вместо контакта с которым предпочтёшь приставленный к виску автомат. — Мне кажется, на арене страшно встретить не кого-то из них, — будто слыша, о чём он думает, Шухуа так же поднимает взгляд к продолжающим показушничать перед распорядителями профи, — Хотя, возможно, для некоторых это и не имеет значения, но для меня было бы гораздо ужаснее столкнуться с тобой. Джисон смотрит на девушку, и уже через мгновение она смотрит в ответ. От осознания серьёзности услышанных слов внутри всё обмирает. — Я бы не смогла убить тебя. Даже если бы мы остались последними. Леска прочно затягивается на ветке, закрепляя поставленные силки. — Почему? Джисон на самом деле не понимает. Знает, что, окажись они в подобной ситуации, сам бы едва заставил себя сдвинуться с места, однако не может понять, по какой причине согласилась бы упустить возможность вернуться домой та, которой и до судьбоносной Жатвы жилось более чем хорошо. Её ждут. Ей есть ради кого бороться, так почему… — Не только дети любили твои представления. И не только им ты помогал верить в лучшее. Убить тебя значило бы убить что-то светлое. Я бы не смогла. То, что Шухуа имела в виду себя, до Джисона доходит лишь тогда, когда она уже отправляется к другой секции, оставляя его одного. Он по-прежнему не понимает. Его смерть переживут. Дети или она сама — не так важно, однако Джисон уверен в том, что значимого следа своим уходом не оставит. Потому что существуют вещи хуже, и пока они есть, очередной погибший трибут не имеет веса. Хотя, может, он что-то упускает. Действительно ошибается, ведь замечая тысячи деталей, распознавать их смысл Джисон так и не научился, но спросить, как бы то ни было, не у кого. В этот момент он сожалеет только о том, что во всём тренировочном зале не найти секции, способной рассказать о человеческих чувствах.

***

Прощаясь с женщиной, что всё никак не хотела отпускать его последние два часа, Минхо едва удерживает на лице грозящуюся треснуть улыбку. Усталый протяжный выдох самостоятельно срывается с губ, стоит высокому силуэту на массивных каблуках наконец-то скрыться за дверьми, и в сердцах он молебно извиняется перед Момо за то, что вообще когда-то смел думать о её излишней болтливости. Особа, поймавшая его под конец вечера, оказалась гораздо хуже. Без умолку говорила обо всём, что только взбредало в усеянную мелкими кудрями голову, при том нисколько не касаясь ни игр, ни трибутов, отпускала странные шутки про дистрикты, будто Минхо был не уроженцем одного из них, постоянно в смехе хваталась за его ладонь и несколько раз жаловалась на одолевающую её в последнее время скуку. Минхо был готов разбить поданный безгласым бокал и осколками изрезать себе перепонки, лишь бы не слышать более всего этого откровеннейшего бреда. Он проторчал здесь весь день, лавируя от одного скопления капитолийских богатеев к другому. Всеми силами старался заслужить внимание каждого кажущегося ему надёжным спонсора и не смел взгляда косого на кого-то кинуть, чтобы в конце концов услышать о том, что некой мисс неожиданно тоскливо? Ради таких, как она, из ожесточённой бойни на маленькой арене сделали настоящее грандиозное шоу. Ради таких, как она, каждый год из обеспеченной столицы в нищие дистрикты тянется вереница из двадцати трёх заколоченных ящиков, и только из-за подобных ей он сам по-прежнему здесь. Простое убийство детей стало скучным. Но тем, кто просит зрелищ, нуждающихся в хлебе, разумеется, не понять. Оглядываясь через плечо, Минхо смотрит на растянувшийся во всю стену экран. Под сияющим заголовком «Вечерние коэффициенты» второй строкой идёт запущенный со вчерашнего дня и точный до секунд отсчёт, а ниже — таблица трибутов. Номер дистрикта, пол, рост с весом, возраст, обновляющиеся в течение суток шансы и, наконец, небольшая, чуть двигающаяся фотография. Глаза тут же находят Шухуа и Джисона. Семнадцать к одному и шестнадцать к одному. Не так плохо, как могло бы быть, и всё же даже рядом не стоит с однозначными числами профи. Хотя едва ли Минхо вообще понимает, по какому принципу здесь раз за разом одна цифра сменяется на другую. Столкнувшись с рейтингом в первый год своего менторства, он искренне пытался в нём разобраться, однако бросил эти попытки, как только услышал от Мейли: «Оставь. Держу пари, большинство из распорядителей и сами не в курсе, как он работает». И, как оказалось, не обращать внимания на показатели действительно было куда более полезно, чем постоянно гнаться за ними, держа на прицеле. Минхо останавливается на строчке с кудрявым мальчиком из Десятого. В свои четырнадцать тот весит на без малого одиннадцать, но шансы у него, нужно признать, приличные: восемнадцать к одному. Всё-таки Чан прекрасно рекламирует собственных трибутов и, подумав об этом, Минхо осматривает атриум. Сейчас уже менее людно. Окна, принимающие ставки, вот-вот закроются, обслуживая последних желающих заложить приличную сумму, компании собравшихся капитолийцев постепенно расходятся, а большинство менторов и вовсе возвращаются в главное здание тренировочного центра. Минхо тоже хочет. После бессмысленно потратившей его время дамочки голова раскалывается, и накладывающиеся на это четыре часа сна жизнь легче определённо не делают, но считает правильным дождаться Мейли. Она, в свою очередь, до сих пор сидит в окружении весьма статных леди. Зато Чан, наоборот. Учтиво кивая на прощание уходящему мужчине, остаётся за низким столиком один, и Минхо, практически не задумываясь, направляется к нему. По пути подхватывает у безгласого тарелку с морепродуктами, петляет меж другими занятыми диванчиками, и как только падает на такую же мягкую софу напротив, ловит пару недоумённых глаз. Определённо более измученных, чем обычно. — Спасибо, — на ёмкую благодарность Минхо только качает головой, без слов говоря, что это не имеет значения. На самом деле имеет. Для Чана уж точно, ведь, помимо рыбы и того, что выловлено из воды, мясо он есть не может. — Как успехи? — Минхо не знает, чего ждёт, подсаживаясь с подобными вопросами. Спонсорство и все эти капитолийские любезности наверняка сидят в печёнках и у наставника Десятого, но больше им обсуждать будто и нечего. Только если кривить душой, делая вид, что ничего не происходит, и пустословить о, к примеру, невероятно вкусном кальмаре, однако и этот вариант кажется проигрышным. Незачем лицемерить, когда и суток не прошло с момента, как они вместе напивались. — Подписал контракт для Ынчэ, — без всякой горделивости и хвастовства отвечает Чан, пережёвывая креветку, и тон его звучит так, что можно подумать, словно подпись была поставлена на смертном приговоре. Минхо на секунды выпадает из разговора, находя среди толпы Гониля. Тот, приобнимая достаточно молодого капитолийца за плечи, ярко улыбается ему. Что-то отвечает и провожает до самой улицы, чтобы передать подъехавшему шофёру, а мужчина в возрасте, нисколько не удивляясь, усаживает очевидно пьяную тушу на задние сидения. Машина уезжает, в то время как ментор Первого дистрикта, поправляя воротник чёрной рубашки, уходит вместе с товарищами из Второго и Четвёртого. — А с мальчишкой что? — всё-таки спрашивает Минхо, возвращая внимание к Чану, и тут же получает не менее сдержанное: — Для него вчера нашёл. Ли Сонсу в этом сезоне решил пойти на риски. Известное имя, числящееся в рядах самых влиятельных спонсоров, не удивляет. Не удивляет, и всё же слабый укол зависти даёт о себе знать. — Долго уговаривал его? Чан отрицательно мычит. — Минуты три, — направленный в его сторону ошарашенный взгляд оказывается настолько красноречивым, что ему приходится добавить, — С ним была его двенадцатилетняя дочка. Основным аргументом стало «Папа, этот мальчик милый». Минхо неуверенно усмехается. Ситуация ощущается как нечто запредельно нереалистичное и одновременно с этим действительно возможное, и от того голова почти идёт кругом. Инфантильный дух столичного общества во всей его красе. Он пытается вспомнить, видел ли на Параде с Чаном и тем мужчиной вьющуюся около них наряженную девочку, но это, очевидно, бесполезно. Толпа настолько пестрила контрастными тканями нарядов, что заметить юную капитолийскую леди не удалось бы даже при всём желании, однако в памяти невольно всплывает иное. И спросить об этом как нельзя кстати можно у того, кто об обстановке в спонсорских кругах порой осведомлён куда больше, чем Момо. — Ты не пересекался на балконах с мужчиной в тёмных очках? — вспомнив об одежде, Минхо заканчивает, — Очках и сером костюме. Звучит, наверное, дико. Прошлым вечером на улице собралась сотня тысяч горожан. Шанс того, что Чан мог столкнуться именно с тем незнакомцем, по предположениям всё же принадлежащим к касте спонсоров, ведь балконы предназначались исключительно для прослойки сливок, ничтожно мал, и всё-таки Минхо спрашивает. А Чан, к его удивлению, кивает. — Лично не сталкивались, но издалека видел. Предложил ему контракт? Значит, всё же спонсор. — Нет. Не представилось возможности, — решая опустить момент с поднятым в его сторону бокалом, Минхо интересуется, — Что о нём известно? Чан откидывается на мягкую спинку аквамаринового бархата. Смотрит куда-то в сторону и неопределённо жмёт плечами. — Почти ничего. Появился в этом сезоне из ниоткуда, прессе практически никаких комментариев не давал. Но состояние у него, поговаривают, наравне с Хёнсоком и Шихёком. — Поговаривают? — Он ни с кем не общается. Подтвердить некому. Это Минхо уже понял. И похоже, мужчина не только с коллегами дружбу не водит, но и в целом предпочитает светиться перед публикой как можно меньше. За весь прошедший день никто похожий на него в атриуме так и не мелькнул. — Такие, как он, обычно сразу примыкают к составу профи, — задумчиво проговаривает Чан, и Минхо с ним мысленно соглашается, — Чего кота за хвост тянет, непонятно. — Думаешь, мутный? Чужие плечи вновь чуть дёргаются. — Не знаю. Но статус тёмной лошадки среди остальных он точно себе заполучил. Минхо прослеживает за едва мигающим пристальным взглядом. Находит за высокой барной стойкой Соён, молчаливо перемешивающую яркий коктейль трубочкой, и сидящего близко к ней грузного капитолийца. Тот разговаривает о чём-то с ещё одним броско выряженным мужчиной. Активно жестикулирует, громко смеясь, и приобнимает наставницу Седьмого, чтобы она, наконец, включилась в их диалог. А иного выбора у неё и нет. Улыбаясь, девушка откидывает пряди волос за спину, что укрывает принадлежащий не ей пиджак, и Минхо, не в силах на всё это смотреть, отводит глаза. То, как Чан еле заметно морщится, остаётся без ненужных комментариев. Спустя ещё несколько минут освобождается Мейли. Она, прощаясь с кивающими ей дамами, идёт через весь атриум к выходу, и Минхо, бросив короткое «увидимся» Чану, спешит за ней. Нагоняет, едва не сталкиваясь с безгласым, только у разъезжающихся дверных створок. — Как прошло? Мейли мельком оборачивается через плечо, и уже вместе они оказываются на улице. Свежий ветер бьёт в лицо, а небо, окрашенное вечерним закатом, постепенно темнеет. Мысль о его сходстве с абрикосовым джемом пропадает так же быстро, как и появляется. — Думала, ты ушёл раньше, — подруга ослабляет чёрный галстук, на ходу расстёгивая ещё одну пуговицу воротника, и проходит по обочине к главному зданию, куда их подвезли на машинах ещё вчера утром, — Терпимо, но они сказали, что им нужно время на подумать. С губ срывается усмешка, и просачивающееся в ней раздражение говорит за себя. Этим вечером, очевидно, компостировали мозги не только Минхо, но он рад, что с особой, встретившейся ему под конец, Мейли дело иметь не пришлось. Уверен, что если бы можно было, она бы оттаскала ту женщину за волосы. На этаже их встречает Момо и накрытый стол. Они переодеваются, наконец стягивая официальные костюмы, наскоро принимают душ, ужинают, и к семи капитолийка уходит за трибутами. Минхо чувствует себя до невозможного устало. Настолько, что думает, что уже даже не сможет полноценно участвовать в обсуждении прошедшего дня, вместо этого просто безмолвно существуя где-то около доходящих до слуха диалогов, а в конечном счёте и вовсе ускользнёт к себе в комнату, когда часы не пробьют ещё и десяти, однако всё складывается иначе. Он проводит весь оставшийся вечер за общим столом. Вникает в каждое слово, произнесённое не менее вымотанными трибутами, и, кажется, расспрашивает об их первой тренировке на порядок больше, чем Мейли. Запал спадает, стоит речи вновь зайти о спонсорских контрактах. Момо рассказывает, что, побывав на какой-то деловой встрече, зарекомендовала своих драгоценных трибутов всем, кому только могла, делится, как познакомилась с парой хороших знакомых одного серьёзного богатея, и с предвкушением оповещает, что по наводкам завтра к атриуму со ставками должен прибыть некто из важных шишек. Минхо, почти засыпая, не запоминает ни одного имени и не валится лицом в пустую тарелку лишь потому, что Джисон, поднимаясь из-за стола, желает всем спокойной ночи. Распахивая глаза, он ловит на себе чужой взгляд прежде, чем иллюзионист скрывается в коридоре. Сам всё же уходит спать двумя минутами позже. Следующим утром Минхо снова за столом, хотя на циферблате часов нет ещё и половины восьмого. Он неспешно разделывается с фруктовым салатом. В очередной раз старается не вспоминать о кошмарах прошедшей ночи, что лишь транслировали собственные воспоминания, и в целом это удаётся, ведь внимание переключается на подсевшего напротив Джисона. То, что он невольно подписался на ведение «утренних уроков по выживанию», Минхо осознаёт только на моменте, когда уже рассказывает иллюзионисту о том, в какое время суток будет безопаснее всего развести костёр. От арены они опять возвращаются к тренировкам. Минхо по-прежнему советует уделять больше времени секциям, способным помочь в диких условиях, ведь никогда не знаешь, какой навык пригодится, будь то создание укрытия в непогоду или самостоятельное плетение сети, но в конечном счёте всё сводится к оружию. — Если так хочешь сосредоточиться на самообороне, выбирай нож, — понимая, что эту тему им в любом случае не оставить, Минхо принимается разъяснять, — Его легко освоить за счёт компактности, и по сравнению с остальным оружием он более доступен. На несколько копий или топоров на арене обычно приходится десятка четыре всевозможных ножей. В выживании тоже не последнюю роль играет. Условные ловушки будет ставить гораздо легче. Джисон молчит. Смотрит в тарелку хлопьев с тёплым молоком, бесцельно водя в ней ложкой, но беспокойство, рассеянное дымкой вокруг него, так и прёт. И Минхо бы, по-хорошему, не лезть в это. Сделать вид, что не заметил, проигнорировать, продолжить раздавать наставления. — Они размякнут, — прошлые года менторства — отличное свидетельство того, что у него никогда не получалось, — Хлопья. Если так и будешь сидеть, станут кашей. Чужие глаза на мгновение поднимаются к нему. Джисон переминается на стуле, и нервозность кажется практически осязаемой. Минхо тихо выдыхает. — Расскажи. И чтобы иллюзионист действительно заговорил, требуется, к удивлению, меньше минуты. — Мне нечего демонстрировать распорядителям. За одни теоретические знания высоких баллов не поставят, а силками и ловушками никого не удивить. Всё, в чём я хорош, на играх не поможет, и я… — Забудь о баллах, — серьёзно отрезает Минхо, даже не давая закончить, — Это не твоя забота. Просто тренируйся, пока это дозволено. А сколько наберёшь — не имеет значения. Джисон, однако, тут же решается поспорить. — Имеет. Спонсоры не захотят тратиться на того, кто едва заработает пятёрку. — Со спонсорами разбираюсь я. Видя нахмуренные брови, иллюзионист тушуется. Хмурится совершенно идентично, явно всё ещё не соглашаясь, а Минхо, в свою очередь, ловит себя на том, что неосознанно подался ближе к столу. Увеличивая дистанцию, он прижимается обратно к спинке стула. — Ты просил помочь, — тон, пусть и пытается быть спокойным, не теряет капли раздражения, — Я помогаю. И если я говорю, что баллы не имеют значения, значит, они не имеют. Я подпишу для тебя контракты при любом раскладе. Набери ты хоть три этих несчастных балла, но подпишу. Так что прекращай. Каждый занимается тем, чем положено, и твоя задача тебе прекрасно известна. Чересчур. Всё, что произнёс Минхо, кажется ему чересчур и слишком, но теперь слов не забрать. Он, безусловно, погорячился. Едва ли у него вообще было право в чём-то заверять, когда за спиной ни одного лично вытащенного с арены трибута и практически нулевой опыт в самостоятельном заключении контрактов, однако он сделал это. И ответственность за глаза, что всё-таки доверяют, нести исключительно ему. — Ты верил, что у тебя получится выиграть? Спустя какое-то время спрашивает Джисон, и Минхо, не смотря на него, нехотя отвечает. — Если отвечу «нет», подам тебе плохой пример. Он и впрямь не верил. До самого конца не мог принять, что победил, но возвращение в дистрикт окатило будто ведром ледяной воды. И тогда уже стало понятно, что выигрышем его бьющееся сердце точно не назвать. Пара коротких мгновений тишины, и Джисон неуверенно проговаривает: — Но тебя дома ждали. Когда есть ради кого бороться, наверное, есть смысл и верить, нет? С языка срывается лишь грубое: — Проверишь на себе. Джисон хочет сказать что-то в ответ, но замолкает. Дальше разговор не вяжется, как и последующее обсуждение тренировок, и остаток утра проходит практически так же, как и вчера. Только на этот раз, когда Момо, сопроводив трибутов в тренировочный зал, возвращается, Минхо просит: — Вызвони мне Хёнджина. Пусть найдёт колоду игральных карт. Остриё ножа вонзается в ядро мишени, расположенное аккурат в области сердца. Тринадцатилетняя девчонка из Шестого, стоящая в очереди перед Джисоном, мелко вздрагивает, и не проходит и пары секунд, как резкий звук прошедшей в механизм стали раздаётся вновь. Человеческие силуэты загораются алой каёмкой один за другим. Загораются, так же стремительно гаснут, пока очевидно чувствующий себя в своей тарелке парень отточенными приёмами запускает четыре оставшихся клинка, а тренер, наблюдающий за всем со сложенными на груди руками, только одобрительно кивает. Иного, впрочем, от Первого дистрикта ожидать и нельзя. Рассекаются лёгкие, перерезается горло, но все остальные броски попадают исключительно в сердце, и от утренней мысли Джисона, что в целом всё, может быть, не так уж плохо, не остаётся и следа. Тренер, как и было обещано, обучил их азам. Сперва показал, как управляться с классикой, демонстрируя несколько базовых замахов на простых манекенах. С помощью помощников позволил закрепить изученное, сойдясь с трибутами в коротких спаррингах, и лишь после перешёл к такому же обязательному блоку метания. Джисон думал, что сойдёт с ума. Едва ли разрешал себе моргать, стараясь запомнить всё: от правильного захвата ножа до стойки, с которой его следует бросать, но память, несмотря на все переживания, не подвела. Выработанный алгоритм засел наравне с выученной установкой силков, и теперь оставалось только его применить. Очередь, выстроенная к механизму, шла вразнобой. Кто-то ринулся метать первым, кто-то, наоборот, пытался оттянуть небольшой тест до последнего, а Джисон, не успев даже сообразить, к каким бы хотел себя отнести, оказался в этой импровизированной цепочке прямо посередине. Сейчас делает последние броски уже парень из Четвёртого. За ним, чуть поодаль, должен пойти кудрявый мальчик, в сторону которого пара с рыболовного как раз продолжает стрелять косыми взглядами на протяжении всей тренировки, и Джисон не может отделаться от постепенно растущей необъяснимой настороженности. Как оказывается, ощущения не ошибаются. Последний нож попадает в район желудка. Тренер, подзывая следующего трибута, отходит на несколько метров, чтобы перезапустить механизм с новой расстановкой людских силуэтов, а мальчик, не проходя и пары шагов, с грохотом падает на пол. Лязг выпавших клинков вынуждает мужчину обернуться, однако всё, что он произносит — это равнодушное «поднимайся». Парнишка так и поступает. Кое-как встаёт, морщась от очевидно болезненного удара коленями и руками, в то время как у Джисона не получается отвести взгляда от стоящей не так далеко девушки. Четвёртая прошла тест одна из первых. Ушла к секции с трезубцами, вернувшись с парой для себя и напарника, и падение, произошедшее только что, вне всяких сомнений, было инициировано ею. Все видели, как подставленный конец холодного оружия заставил мальчика запнуться. Видели, но, если и посчитали выходку подлой, вслух ничего не сказали. Это само собой разумеющееся. Никому не нужны проблемы с компанией профи, надменно глядящих на всех, кроме друг друга, а значит, каждый сам за себя. Джисон, как бы ни хотел подобному воспротивиться, тоже прикусывает язык. Пойти наперекор советам Мейли и Минхо, чёрным по белому указывающим не наживать себе ни союзников, ни врагов — последнее из того, что ему можно было бы сделать. С тихим шумом перезапускается механизм. Мальчик подбирает выроненный нож, наклоняясь, чтобы дотянуться и до остальных, но не успевает ухватиться за рукоятку, как это делает парень из Четвёртого. Все клинки в одной его руке, а в немигающем взгляде что-то гнусное и безжалостное. Он протягивает собранное замершему Десятому. Подаёт лезвиями вперёд, ожидая, пока тот заберёт, а парнишка, прекрасно понимая, что иначе никак, душит паникующую неуверенность. Джисон чувствует, как неосознанно придерживает дыхание. Почти коснувшейся ладони не удаётся перехватить клинки, ведь в короткий миг те подкидываются вверх. Делают резкий оборот в воздухе, проскальзывая остриями в паре сантиметров от кончика носа и смугловатых щёк, и мальчик, испуганно отшатываясь, снова чуть не падает. Тренер оборачивается ровно в момент, когда ловко пойманные ножи оказываются в руках Четвёртого, а противная ухмылка, играющая на его губах, прячется. Мужчина командует приступать. Клинки, поданные теперь стороной рукояти, всё же возвращаются, вынуждая парнишку забыть о произошедшем и сосредоточиться на проверке, в то время как парень из Четвёртого уходит к напарнице. В очереди позади слышатся перешёптывания Вторых. Сбоку переглядываются схожими ехидными взглядами профи из Первого, и Джисон, пытаясь абстрагироваться от их приглушённых смешков, отворачивается. Смириться с тем, что его это не касается, по ощущениям так же сложно, как и не волноваться за предстоящие индивидуальные показы. После обеда, из-за того, что метание ножей затянулось, трибутов ожидает ещё одна обязательная тренировка. Для профи весьма скучная, а для доброй половины подростков куда более располагающая, чем возня с оружием. Довольно молодая женщина с убранными в пучок волосами показывает им, как разжигать костёр. Наглядно демонстрирует несколько разных способов, включающих в себя как знакомое трение, так и вращение со сверлом, но в качестве закрепления навыка предлагает использовать изученный вариант с кремнем и лезвием от ножа. Джисон, случайно оказавшись ближе всего, пробует первым. Много от него, на самом деле, не требуется. Он наскоро подготавливает обрамлённое камнями гнездо. Мелко крошит сухой листвы, подбрасывая к ней щепки со срезанной коры с кусочками веток, а затем, как учили, перехватывает осколок кремня. Это не спички. Так просто маленький огонёк не получить, и поначалу, видя крошечные мерцающие искорки, Джисон думает, что в доработанном им же фокусе ненароком займёт роль подожжённой карты, однако быстро старается неутешительные мысли отбросить. Грубоватые движения высекают с десяток вспыхивающих капель. Припасённый в виде всё того же куска древесной коры трут поглощает их, постепенно собирая на самом краю, и Джисон, аккуратно поднося его ближе, раздувает осевшую вспышку. От разожжённого слабого язычка пламени загорается пара собранных в общую кучу травинок. С них всё медленно перекидывается на листья, кончики веток, а с тех, наконец, не без помощи самого Джисона, на щепки. Тренер удовлетворительно кивает. Принимается тушить, а из выстроившейся чуть поодаль кучки трибутов выходит парень с Четвёртого. Джисон, замечая его на периферии зрения, такого раздражённого и уставшего заниматься, как ему, вероятно, кажется, ерундой, внезапно перестаёт отдавать собственным действиям отчёт. Поднимается с земли, успевая незаметно поправить костюм, пока подошедший трибут требовательно протягивает раскрытую ладонь. Он выше на пять сантиметров. Почти такого же телосложения, хотя точно на год или два младше, но для того, кто так легко обращается с трезубцем, это, наверное, неудивительно. А ещё, что свойственно профи, парень высокомерен. Не говорит ни слова, будто запятнает язык, обратившись к ничего не стоящему бедняку из Девятого, и молча приказывает передать кремень. Джисон, ни секунды не думая над тем, что за этим последует, позволяет глупой затее взять верх. Камень подбрасывается прямо перед чужим носом. Прежнее презрение в глазах сменяется коротким недоумением, а Джисон быстро ловит пролетевший в опасной близости к коже острый край и прячет в ладони. Четвёртый откровенно теряется. Резко тянется вперёд, порываясь забрать нужное силой, но Хан вновь перебрасывает камень наискосок, чтобы тут же поймать его уже в другую руку. Терпение парня лопается. Он хватает Джисона за правое запястье, но, к собственному удивлению, находит в разжатой ладони лишь осколок обычной горной породы. Кремень, требующийся для высечения пламени, оказывается во второй, левой и вскинутой вверх руке. Тренер сдержанно велит им разойтись. По какой-то причине не подходит ближе, в то время как Четвёртый, осознавая, что его обвели вокруг пальца, переводит взгляд на всё ещё схваченного Хана. Джисон ощущает внезапный удар кулаком под рёбра. Едва не складываясь пополам, он роняет оба камня наземь. Прикусывает правую щеку, чтобы не зашипеть, а когда поднимает голову, женщина с криком «Я же сказала разойтись» отводит парня на пару метров в сторону. Тот, впрочем, вновь ударять и не собирается. Цедит себе под нос взбешённое «Клоун», но Джисон, что это немного не его профиль, решает не отвечать. Ему достаточно пары трибутов, сдерживающих рвущиеся смешки. Стоящая с самого края Юци шепчет что-то своему земляку. Феликс, складывая руки на груди и наклоняясь к ней, только мотает головой, однако пляшущее в глазах злорадство, относящееся к профи, выдаёт. Остальные по-прежнему молчат. Всё по тем же причинам не подают голоса, и всё-таки безмолвность оказывается весьма красноречивой. То, с каким удивлением смотрит на него выглядывающий из-за чужих спин мальчик из Десятого, Джисон так и не замечает. Через десять минут он сидит в соседней пустующей секции по маскировке. Прикладывает к ноющему ребру вынесенный другим тренером лёд, думая, как мило, что они заботятся о трибуте, который с большей вероятностью с арены даже не вернётся, пока не обращает внимание на подсевшую рядом Шухуа. — Когда я говорила чаще пользоваться своим талантом, я не имела в виду дразнить им профи, — Джисон позволяет себе невесело хохотнуть. Ребро отзывается на безобидное действие слабым неприятным покалыванием, и приходится с досадой отметить, что парень на играх мог бы справиться и без любимого трезубца. Одних тяжёлых кулаков для победы над доброй третью подростков хватит с лихвой. — Это вышло непроизвольно, — Джисон не врёт. У него не было намерений мстить за случившийся перед обедом инцидент. В том, чтобы вступаться за не имеющего к нему отношения мальчишку, прока никакого, но в момент, когда из стоящих неподалёку трибутов двинулся Четвёртый, всё рациональное забарахлило. Украдкой зацепив кремень за пояс штанов и скрыв футболкой, Джисон так же быстро подобрал схожий остроугольный камень, а после дело оставалось лишь за малым. Побесить, раскрыть в конце маленький обман и отхватить. Последнее, конечно, было лишним, но теперь уже ничего не исправить. — Расскажешь менторам? — интересуется Шухуа, посматривая вбок, где последняя пара ждёт своей очереди разжечь костёр, и Джисон без раздумий отвечает: — Да, скрывать всё равно нет смысла. В другом конце зала, в оружейном блоке, снова собрались профи. Они громко над чем-то смеются, по всей видимости, поддразнивая самую младшую из них, Юну, а та будто в шутку направляет в сторону каждого так называемого союзника нож. Улыбается, когда парень из Первого выхватывает у неё средней длины клинок, и с угрозами бежит за ним, а остальные в очередной раз заливаются смехом. Джисон чувствует диссонанс, о котором в его положении странно говорить вслух. — И всё-таки мне тебя точно не убить, — тихо бормочет Шухуа, когда последние два трибута наконец заканчивают с разведением огня и расходятся по секциям. Им, если так подумать, стоило бы поступить так же. Время, отведённое на тренировки, как бы то ни было, не бесконечно. — Тебе не придётся, — слова легко срываются с губ, но, осознавая своё поменявшееся положение, Джисон добавляет. И выходит это почти смиренно, — Парень из Четвёртого расправится со мной быстрее. В семь за ними приходит Момо. Уже привычно приобняв за плечи, ведёт к лифту, прямо в нём начиная расспрашивать об успехах и неудачах, а на этаже, в гостиной, они сталкиваются с менторами. Те, судя по всё ещё не переодетым костюмам, вернулись всего несколькими минутами ранее. Через полчаса наступает время ужина. Мейли, как и прошлым вечером, интересуется, не было ли меж трибутами конфликтов и стычек, и Джисон, искоса поглядывая на увлечённого тарелкой рагу Минхо, теряет былую уверенность. Рассказывать о произошедшем уже не хочется, но Шухуа, отвечая на вопрос, вновь заводит речь об обозлённых на парнишку из Десятого Четвёртых. Делится тем, что произошло на сегодняшнем тесте по метанию, а Мейли, выслушав, в ответ вспоминает свой сезон, на котором один из особо агрессивных старших не побоялся ударить в челюсть нагрубившего ему младшего. Получается, что в их случае подножка — довольно безобидный расклад. Можно ли назвать таковым удар под рёбра, Джисон не знает, но, надеясь смягчить углы, всё-таки решается рассказать. К его удивлению, относительно шумную реакцию выдаёт только Момо. Ахая, она начинает причитать, что провокация профи ничем хорошим обернуться и не могла, в то время как Мейли, кажется, в большей степени воспринимает случившееся равнодушно. Разумеется, соглашается с тем, что нарываться не стоило, однако что сделано, то сделано, и раз Джисон посчитал нужным поступить так, то должен быть готов к очевидным последствиям. Едва ли, конечно, он может назвать себя готовым хоть к чему-то, но сейчас, когда беспокойные мысли заняты другим, подумать об этом не выходит. Минхо, сидящий по правую сторону от Мейли, молчит. Совершенно никак не реагирует, и это напрягает Джисона куда больше, чем если бы он просто его отчитал. Вплоть до конца ужина ни одного слова от ментора Хан так и не получает. На часах около полуночи. В гостиной, как и в столовой, никого, но практически по всему этажу горит свет, и глаза первые несколько секунд с непривычки щурятся. На балконе так же горят ночники. Тёплый свет путается в чужих волосах, мягко ложится на кожу, и Джисон, неуверенно делая небольшие шаги вперёд, быстро забывает о том, что вышел за водой. Мелко дёргаясь на звук отворившейся стеклянной дверцы, Минхо резко оборачивается. Несмотря на то, что выглядит невероятно сонным и едва не засыпает в мягком кресле, реагирует быстро, а Джисон внезапно для себя спрашивает: — Можно? Неловко. Так, будто они вернулись в первое утро перед тренировками, и создаётся ощущение, что все разговоры были напрасны. Минхо, тем временем, вновь переводит взгляд к панораме города. — Спать бы шёл, — и пусть бормочет со слабым осуждением, в противовес ему не прогоняет. Джисон удерживает облегчённый выдох. Усаживается в такое же кресло, стоящее чуть поодаль, и поджимает к себе колени, чтобы обвить руками. Сквозь стёкла слышится шум ночного Капитолия. Рассекающие трассы машины, гул веселящихся горожан, совсем приглушённо играющая откуда-то музыка и горящие окна высоток. Столица, по всей видимости, и не думает о сне, но у неё, в отличие от трибутов, в распоряжении всё время мира. Время и многое другое, что было отнято. Джисону чуждый вид быстро наскучивает. Всё ещё чувствуя лёгкую скованность, он посматривает влево. Видит, как мерно вздымается чужая грудь, прячутся в рукава чёрной кофты ладони и как в медленно моргающих глазах отражаются разноцветные огоньки многоэтажных зданий. Джисон не знает, почему решил навязаться. Наверное, стоило бы вернуться в кровать. Попытаться подготовиться к последнему отведённому на тренировки дню и выспаться, чтобы ненароком не свалиться под объяснения тренеров без сил, но рациональность снова дала сбой. И жалеть ли на этот раз, понять сложно. — Я думал, ты будешь злиться, — тихо проговаривает Джисон и не отводит взгляда. В ответ, впрочем, на него уже привычно не смотрят. — Должен был? Да. По крайней мере, так кажется Джисону, и то, что Минхо без лишних слов понимает, о чём речь, становится для него лишь ещё одним подтверждением. — Ты имеешь право. Я… поступил глупо. — Поступил, как поступил, — почти то же самое сказала и Мейли, — Не на меня ведь потом профи с трезубцем охоту откроет. А вот такого она не говорила. Не говорила, и даже так Джисон не может поспорить. Вероятность того, что ему не удастся прожить на арене и суток, теперь только выше. Безусловно, он сам виноват, поэтому колючие слова не задевают, но глаза по какой-то причине всё равно опускаются к собственным коленям. Правда, ненадолго. — Болит? — Минхо смотрит на него. Уже не звучит так сухо, и в голосе неожиданно появляется что-то успокаивающее. Незнакомые ноты, схожие с шелестом колосьев и совершенно несвойственные ментору, такие приятные, что по-странному перехватывает дух. Джисон теряется, осознавая, что впервые за несколько прошедших дней вместо известного победителя игр видит в человеке напротив простого парня, — Ребро. Помотать головой, как и заставить её прийти в чувства, удаётся с трудом. — Хорошо. Мешаясь с неразборчивым шумом улицы, шёпот оседает по углам балкона. Джисону хочется поговорить так подольше. Услышать ещё что-нибудь, что не было бы похоже на их обсуждения тренировок по утрам, однако короткий миг, будто в самом деле был сонным наваждением, уступает место реальности, в которой он по-прежнему заложник вытянутой на Жатве карточки. — Ты сказал, что всё, в чём ты хорош, на играх не поможет, — начинает Минхо, и Джисон нехотя вынуждает себя сконцентрироваться, — Я подумал над этим и захотел кое-что проверить. Отрываясь от спинки кресла, он тянется в карман кофты. Всего через секунду достаёт из него небольшую картонную коробочку, а после, безмолвно указывая ловить, перекидывает в чужие руки. Джисон неуверенно распечатывает её, к собственному удивлению находя внутри игральные карты. Белоснежные. С насыщенным алым, контрастным чёрным и аккуратными, лишёнными единого изъяна мастями. Туз, лежащий в самом верху, расписан мелкими-мелкими узорами, пока рубашки оплетаются такой же тонкой золотистой сеточкой, и пусть это, очевидно, не самоделка, выглядит завораживающе красиво. Ладони, действуя обособленно, перетасовывают всю колоду. Аккуратно ощупывая несколько карт, проверяют на прочность, и Джисон лишь спустя половину минуты понимает, что слишком увлёкся. Поднимая глаза, он спрашивает: — Проверить, можно ли купить баллы за фокусы? Подушечки пальцев вновь перебегают по краям, мягко пролистывая карту за картой. Материал заметно отличается от того, с которым приходилось работать дома, и потому непривычно. — Нет. Распорядители, может, в какой-то степени и идиоты, но не настолько, — снова откидываясь назад, Минхо продолжает, — Я хочу, чтобы ты метнул диски. Видел их в углу около оружейных стендов? Джисон отрицательно качает головой. — Никто не замечает. Они небольшие и убить кого-то не способны, но оставить без глаза или дезориентировать — вполне. Ты ведь на ужине говорил, что в блоке с метанием несколько ножей почти попали по жизненно важным органам, но просто перекрутились. С дисками таких проблем не будет. Проще говоря, вреда меньше, стабильности больше, а с твоей меткостью тем более останешься в выигрыше. — Предлагаешь научиться бросать их меньше чем за сутки? — с нескрываемым скепсисом уточняет Джисон, на что Минхо тут же парирует: — Ты всё умеешь, — вскидывая левую ладонь, он легко произносит, — Метни карту. На одном из давних представлений Джисон действительно развлекал детишек чем-то подобным. После основной программы играючи запустил половину колоды точно в брёвна, на которых держался шатёр, и пусть юные зрители с восхищением смотрели, как стремительно пролетали карты над несколькими рядами, вонзаясь в древесину, от номера пришлось отказаться. Уголки карт страдали, и со временем всё наверняка становилось бы хуже, а жертвовать ими Джисон был не готов. Сейчас он примерно понимает, что хочет от него Минхо, но, смотря на слабо освещённую ночником кожу, отказывает почти интуитивно: — Нет. Чужие брови в недоумении хмурятся. — Метни. — Не буду, — уже куда возмущённее противится Джисон, заставляя Минхо раздражённо фыркнуть. — Знаешь, я пережил нечто побольнее мелких царапин, — тем не менее он дёргает рукав кофты вверх. Прячет ладонь полностью, до самых кончиков пальцев, и недовольно цедит, — Давай. Между их креслами не больше полутора метров. Места, чтобы размахнуться, не так много, но, садясь поудобнее, Джисон всё же пытается. Он всё ещё помнит, как делать захват. Помнит, что для коротких дистанций всегда было удобнее отправлять от себя карту горизонтально, и, вытягивая одну из колоды, вскидывает локоть. Уголок, противоположный зажатому меж фаланг, касается запястья, а кисть, следуя мышечной памяти, закручивается. Выдох. Чтобы карта долетела до ткани, ударившись о неё острым концом, хватает мгновения. Она плавно падает вниз, скатываясь по обивке, и Минхо, тут же наклоняясь, поднимает её. — Диски можно метать теми же методами, что используешь при бросках карт, — восьмёрка пик протягивается вперёд, практически сразу же перенимаясь Джисоном, — Они тяжелее, но у тебя есть опыт, так что приноровишься быстро. Просто подойди завтра к стендам. Будет достаточно привыкнуть к тому, как форма ощущается в ладонях, и выбрать ту, что удобнее, а на показе уже сориентируешься. — А если не получится? На перебивающий вопрос Минхо отвечает весьма просто. — Ну, если бы ты постарался, это было бы нам обоим в плюс, согласен? Всё, что может сделать Джисон — неуверенно кивнуть. Знать, с чем выступать перед распорядителями, безусловно, лучше, чем беспокоиться насчёт того, как удивить их простейшими ловушками и знанием ядовитой флоры, но менее взволнованно от этого чувствовать себя не получается. Минхо, видимо, в очередной раз прекрасно его смятение замечает. — Не забивай голову, — мягко. Так, как уже спрашивалось о ребре, и Джисон не может отделаться от мысли о том, что хочет чужому голосу верить. Потому что в себя, как бы ни пытался, пока не получается, — И не засиживайся. Поднимаясь с места, Минхо уходит, а Джисон, минутами позже всё-таки наливая в кристально-чистый стакан воды, следует совету и отправляется в кровать. Колода карт, сложенная обратно в коробку, прячется под подушкой. Последний день тренировок пролетает быстрее, чем первые два. Утром Джисон встречает Минхо за столом. Слушает новые наставления, набивая щёки сладкой булкой, каких не найдёшь даже в центре города их дистрикта, а через час из комнаты выходит Шухуа. Мейли, присоединяясь к завтраку вместе с Момо, выглядит уже не такой уставшей, как в прошлые дни, и быстро вливается в общее обсуждение, раздавая советы касательно оставшегося перед показами времени. К ужину они вновь собираются в столовой. Долго не задерживаются, ведь менторы отсылают их спать в одиннадцатом часу, а утром, наоборот, поднимают немного раньше. Нервы натягиваются похуже тугой тетивы на металлических луках в секции стрельбы, но что Шухуа, что Джисон не пропускают ни слова от своих наставников и напряжённо кивают на напоминания о том, что до низких баллов никому нет дела. Даже если это и так, утешает, к сожалению, не слишком. Когда приходит пора спускаться, переодеваясь всё в те же тренировочные костюмы, они останавливаются у лифта. Мейли похлопывает их по плечам, заверяя, что это далеко не самый страшный этап, и гораздо страшнее будет давать интервью, и на её лёгкую улыбку не выходит не потянуть уголки губ в ответ. Минхо напоследок лишь сдержанно желает удачи. Прикусывая щеку, Джисон смотрит на него до последней секунды. Едва ли сам понимает, что хочет найти в тёмных глазах, но перед тем, как уйти, ощущая аккуратные подталкивания провожающей их Момо, ловит чужой беззвучный шёпот. Минхо убеждает в том, что всё будет хорошо, и ни на что другое надеяться попросту не остаётся. Всех трибутов сгоняют в столовую рядом с тренировочным залом. Джисон, как во все прошлые дни, садится за столик напротив Шухуа, и начинаются тяжёлые, только больше заставляющие переживать часы ожидания. Женский голос, раздающийся из динамиков раз в пятнадцать минут, вызывает к распорядителям. Дистрикты идут по порядку друг за другом, и когда под шумные подбадривания профи уходит на показ Шин Юна, Шухуа тихо проговаривает, что завидует Второй лишь из-за того, что ей не пришлось долго ждать. Джисон соглашается, ведь одни прошедшие до неё полчаса дались невероятно сложно. Пытаясь хоть как-то отвлечься и скрасить медленно идущее время, они приглушённо переговариваются друг с другом. Шухуа рассказывает, как задерживалась на площади с пакетом продуктов, если видела, что Джисон даёт короткое представление гуляющей толпе, и с теплом отзывается, что многие незамысловатые фокусы приходились по душе даже её матери. На вопрос, кто вскоре у той должен родиться, отвечает, что сын. Её брат и долгожданный отцовский преемник. Джисон, в свою очередь, пересказывает, как однажды на него нажаловалась сварливая женщина, перед лавкой которой он показывал номера собравшимся детям. Она с чего-то решила, что своим «баловством» иллюзионист может непонятным образом разбить ей витрины или, того хуже, что-нибудь украсть, а потому вышла его прогонять. Шухуа еле слышно прыскает, узнавая, что Джисону пришлось убегать от гонящейся за ним с метлой хозяйки. Через час вызывают последнего профи. Парень из Четвёртого уверенной походкой вышагивает к залу, очевидно, нисколько в своих навыках не сомневаясь, а ещё меньше чем через полтора часа наступает очередь Седьмых. После Юци уходит Феликс, что провёл всё время, проспав на столешнице, и Джисон удивляется, как ему вообще удалось в подобной обстановке расслабиться. Впрочем, наверное, когда руки орудуют топором лучше, чем вилкой, беспокоиться и не о чем. Минует ещё один час. В столовой становится всё более пусто, а безразличный голос, наконец, чеканит «Е Шухуа». Джисон, наскоро бросая ей «ни пуха», получает короткий кивок и не замечает, как носок плотно зашнурованного ботинка продолжает глухо отстукивать по серому полу. Руки, сцепленные на столе в замок, холодеют до температуры льда, пока сердце с каждым ударом будто падает куда-то вниз, пару раз отбивая и по занывшему ребру. Всё это, однако, скоро приходится отодвинуть на второй план. Вызывают его.