5. Показы и интервью.

Тренировочный зал в отсутствии наставников с остальными трибутами кажется непривычно холодным и враждебным. Хотя едва ли проведённые здесь три дня в целом вызывали минимальный диапазон приятных ощущений, но шутки ради Джисон, наверное, вполне не против назвать секции по выживанию уютными. Участки, имитирующие кусочки арены с травой и деревьями, совсем немного напоминали о доме, позволяя расслабиться, однако шум скрещивающихся копий быстро приводил в чувства. Сейчас давит не надоедливый лязг металла, а, как бы странно это ни было, его отсутствие. В гробовой тишине, перебиваемой только собственными шагами, Джисон проходит дальше. Некоторые из двух десятков распорядителей, восседающих в ложе на балконе, обращают к нему свои взгляды, и всё же большинство, даже не заметившее пришедшего трибута, становится подтверждением тому, что лелеять какие-то надежды этим вечером не стоит. Какой смысл думать о высоких баллах, когда капитолийская свита, как уже было выяснено, больше увлечена поданными блюдами? Они увидели всё, что хотели. Насмотрелись на профи, а значит, детишек, очевидно не способных пережить и бойню у Рога, не грех оставить без внимания. Джисон тоже мог бы пойти на принцип. Не демонстрировать вообще ничего, ведь так называемая публика всё равно в нём совершенно не заинтересована, однако остаток здравого рассудка велит не дурить. По крайней мере потому, что рассказывать позднее о своих выходках Минхо будет стыдно. Стенд с дисками, как и они сами, уже знаком. Ещё вчера, последовав чужому совету, Джисон осмотрел его от верхней полки до нижней, но сейчас, наблюдая за переливающейся под холодным светом сталью, ему с трудом удаётся вспомнить, как протянуть руку вперёд. В ладони оказывается, пожалуй, самая простая по форме пластина из всех. Квадрат с чуть вытянутыми углами больше остальных напоминает привычные игральные карты, и, не упуская это сравнение, Джисон посматривает в сторону выставленных почти в самом центре манекенов. Дети любят яркие шоу. Любят всё, что привлекает желающий необычного глаз, и вряд ли можно сказать, что распорядители не такие же. Наивно, но, быстро принимая решение, Джисон оставляет диск. Он направляется к секции маскировки. Наскоро пробегает взглядом по вытянутым столам, заполонённым всевозможными принадлежностями, которыми ещё недавно его учили пользоваться, и осматривает намешанные цвета. Из всего многообразия сделанных с помощью природных материалов красителей нужна лишь пара. Банка с травяным зелёным уже начата. По всей видимости, кем-то из прошлых трибутов, что решил показать свои умения сливаться с полевой местностью, зато тёмно-багровый цвет, так удобно схожий с кровью, не тронут. Подхватывая обе жестянки, Джисон торопливо вышагивает к запримеченным манекенам. Один за другим, в течение трёх минут, человеческие силуэты клеймятся зеленоватыми метками. Несколько крестов наносятся на горло, тройка — на кисти рук, но в основе своего перфоманса Джисон оставляет глаза. Самое уязвимое место, до которого способен добраться маленький диск. Он знает, что, возможно, своей задумкой только закапывает себя. Понимает, что в случае нескольких промахов по показушно намеченным мишеням облажается лишь сильнее, но назад дороги, увы, нет. Оставляя на полу зелёную краску и забирая с собой багровую, Джисон возвращается к стенду. Правая ладонь тут же цепляет квадратную пластину. Заученной хваткой берёт её поудобнее, как если бы пришлось метнуть вдаль очередную масть карты, а запястье на пробу закручивается. Вес, хоть и стал привычным, чувства уверенности не вселяет. Наоборот, от волнения в груди всё стягивает тугим удавочным узлом, и вдобавок к этому вновь начинает поднывать ребро, однако самовнушение то или нет, опознать уже не получается. Не теряя времени, Джисон опускает диск в банку. Краска тотчас ложится на металл тонкой плёнкой. Окрашивает его в багровый, будучи достаточно густой, чтобы не стечь полностью и сразу, и пачкает костяшки пальцев. Тратя всего пару секунд на прицел, Джисон позволяет первой пластине отлететь к манекену по центру. Маленькие крапинки падают каплями на пол ещё в полёте, но большая часть разбрызгивается в момент, когда острый уголок рассекает тыльную сторону ладони. Выглядит ровно так, как и задумывалось. Даже не проверяя, смотрят ли на него распорядители, следом за первым диском Джисон отправляет второй. На этот раз в горло. С мест, где вонзились пластины, тёмно-алыми нитями тянутся вниз ручейки, и мысль о том, что, возможно, это кажется на порядок правдоподобнее, чем предполагалось, тонет в охваченной тревожной дымкой голове, будто ещё одна укутываемая краской сталь. Он меняет захват. Бросает вертикально, ощущая, как с каждым попадающим диском отчего-то становится всё паршивее и нервознее, пока наконец не остаётся всего три нетронутых манекена. Наиболее удобные ему пластины заканчиваются, из-за чего приходится перейти на шестиконечные звёзды. Мышцы снова напрягаются. Плечевой сустав отзывается лёгким покалыванием, и, метая диск в последнюю метку, Джисон ожидаемо промахивается. Заранее понимает это, ведь чувствует, что отпускает на мгновение позже, в то время как вместо глаза металл косо разрезает скулу. Яркое багряное пятно, оседающее под зелёным крестом и тягуче стекающее ниже, не волнует его. На самом деле, вообще не имеет значения, учитывая прошлые два промаха из примерно трёх десятков запущенных пластин, но холодным ужасом обдаёт от другого. Джисон впервые смотрит на представший вид целиком, а окрашенные в цвет крови человеческие силуэты смотрят на него в ответ. Пожалуй, он всё-таки ошибся. Этого делать не стоило. Практически опустевшая банка с краской ставится на пол. Сотворённая картина наводит жути, и у Джисона едва находятся силы, чтобы оторвать от неё взгляд, но он оборачивается. Глаза поднимаются к распорядительскому балкону, и становится ещё более тошно от того, что заправляющим играми капитолийцам зрелище пришлось по душе. Этого нужно было добиваться. Положительная реакция гейм-мастеров — залог высоких баллов, и всё же, смотря на их слабые ухмылки, направленные на запятнанные манекены, никакого облегчения Джисон не чувствует. Дешёвый блеф. У него никогда не получится провернуть нечто подобное с живыми подростками. Не выйдет напасть первым, и если он это понимает, то распорядителям ещё только предстоит убедиться. Высокий мужчина, стоящий у самого края с бокалом в руке, ещё с полминуты разглядывает попавшие по намеченным глазницам диски. Мелко кивает на какие-то фразы сидящих позади него коллег, а после, не смотря на Джисона, оповещает, что тот может идти. Сам Джисон, избегая взглядом того, что учинил, быстрым шагом спешит к лифтам. Неосознанно сжавшиеся в кулаки руки по-прежнему неотличимы температурой от холодного металла. Угловатые цифры на часах, мерцая белым, выстраиваются в два двадцать пять. Минхо глубоко выдыхает. Мельком посматривает в сторону балкона, где удобно расположившиеся в креслах Момо и Джихё периодически потягивают кофе, а вместе с ними, упершись спиной в перегородку, увлечённо обсуждает что-то Мейли. Вряд ли нечто серьёзное, учитывая, как расслаблена подруга, но пока для нагнетающих разговоров и не время. Они даже не стали расспрашивать пришедшую не так давно Шухуа о показе. Всучили ей булку, чтобы ненадолго успокоить пустующий с самого завтрака желудок, поздравили с пройденной аттестацией, какой бы та в итоге ни оказалась, а после напарница посоветовала девушке погреться под тёплым душем. К полноценному обеду оставалось дождаться лишь одного. Вновь откидываясь на мягкую спинку дивана, Минхо переводит взгляд к коридору. В нём, помимо мельтешащих безгласых, неспешно сервирующих стол, разумеется, всё ещё никого, однако слух, бессознательно улавливая изменения среди всеобщего блеклого шума, позволяет понять, что чего-то не хватает. И найти этот самый недостающий элемент удаётся, только посмотрев вперёд. Хёнджин сидит напротив, скрестив руки на груди. С нескрываемым раздражением хмурится, и Минхо, наконец, вспоминает, что последний час тот рассказывал ему о своём неудачном опыте посещения очередной закрытой вечеринки, на которой в пух и прах рассорился с её же организатором. Ничего примечательного, если брать во внимание, что о легко распаляемом характере молодого стилиста знали даже люди абсолютно далёкие от игр, но слушать непрекращающиеся возмущения фоном было более чем неплохо. Без них, как бы ни хотелось это признавать, скрашивать медленно тянущиеся минуты ожидания гораздо сложнее. — Чего замолчал? — совершенно невозмутимо спрашивает Минхо, и Хёнджин, быстро смекая, что и малейшей капли раскаяния не получит, едва ли не взрывается: — Да потому что ты не слушаешь! Справедливо. Минхо не уследил, в какой именно момент выпал из экспрессивного монолога, поэтому препираться, безусловно, смысла нет, но в удовольствии закатить глаза, чтобы поддразнить, отказать себе не может. Хёнджин, дуясь на театральный жест, как малый ребёнок, распаляется пуще прежнего. — Правильно Момо говорила, становишься старше, а уважения у тебя к остальным всё меньше, — и с этим Минхо бы, на самом деле, поспорил. В конце концов, то, что он вообще не ускользнул к себе в комнату, бестактно оставив парня одного, действительно дорогого стоит, но едва ему удаётся произнести хоть слово, как настигает недоумевающее, — Правда, в чём дело? Твой ненаглядный всё равно ещё не пришёл. Удели немного времени мне. Отголоски задора испаряются, словно их и не было. Минхо, не моргая, смотрит на стилиста, надеясь, что тот и без его замечаний поймёт, какую чепуху сморозил, однако Хёнджин лишь тянется к низкому кофейному столику. Подливает в оба бокала розового вина, переставляя один поближе к противоположному краю, и, по нескромному мнению Минхо, продолжает нести бред. Теперь мысль о том, что, в общем-то, можно было и бросить капитолийца в этой гостиной, не кажется такой уж неправильной. — Тебе нужно расслабиться. — Я расслаблен, — тут же отрезает Минхо, на что получает насмехающееся: — Да ну? А как по мне, нервничаешь так, будто вместо него на показе отдуваешься. Закидывая ногу на ногу, Хёнджин вальяжно растекается по спинке кресла. Делает глоток из своего бокала, и Минхо прикладывает немало усилий, чтобы оставить расцветающую самодовольную ухмылку без внимания. Спокойно ответить тоже выходит с трудом. — Он мой трибут. — Как и Шухуа, — кивает стилист, мелко качая фужером из стороны в сторону. Нежно-розовая жидкость, еле плещущаяся о середину хрустальных стенок, оставляет почти невидимые капли, — Вот только она уже вернулась, и сейчас ты трясёшься явно не из-за неё. — Я не… Минхо не успевает даже возразить, как его раздражённо перебивают: — Дорогой, ты себя видел? Твои глаза последние десять минут буквально не отлипают от коридора, о чём тут ещё говорить? Он очевидно не прибежит раньше положенного, перестань высматривать его. Поймали. Подловили на том, что Минхо совершенно не мог контролировать, и чувство собственной уязвимости в ту же секунду укалывает одновременно и в надломленную гордость, и под сердце. Не остаётся ничего, кроме как нападать в ответ. — Ну, знаешь ли, смотреть по сторонам всяко лучше, чем на твою шевелюру, — чужие брови от услышанного смешно вскидываются. Хёнджин подаётся вперёд, чтобы поставить бокал, и, вновь моментально хмурясь, едва не обиженно поглаживает собранные в топорщащийся хвостик позади пряди. Теперь к ожидающему их уже через день интервью волосы выкрашены в яркий, похожий на цвет спелого яблока, красный. — Чем тебе кармин не угодил? Кивая в сторону Момо, выряженной в коктейльное платье такого же оттенка, Минхо проговаривает: — Он на каждом шагу здесь. Надоел уже. Хёнджин на подобный аргумент лишь фыркает. — Ага, только ты точно так же жаловался в прошлом году на голубой. Извини, но не я лично модные стандарты задаю. И на этом им бы по-хорошему закончить. Больше не возвращаться к тому, с чего небольшая перепалка началась, потому что прока в ней при любом раскладе не много, однако стилист, умудряющийся приставать к нему с помощью писем в течение всего не посвящённого играм года, не отпускает его и сейчас. — Ну а если серьёзно, — более тихо начинает он, и из голоса пропадает всякое недовольство и ребячество, — Что в этом парне такого? Вопрос, на который Минхо без малейшего сомнения не желает отвечать. Не желает и банально не может даже себе. — Не помню, чтобы ты хоть кого-то рекламировал так же, как его. Да и отношение… Я ведь тоже не первый сезон наблюдаю за вашей с Мейли работой. Вы в любом случае пытаетесь позаботиться о каждом трибуте, это всё понятно, но… он другой, да? — Такой же, как все остальные, — сухо бормочет Минхо, не смея поднять взгляда, пока пальцы обособленно обдирают кожу вокруг ногтей. Не столько враньё, сколько попытка убедить в прозрачной лжи. Однозначно провальная, потому что Хёнджин ни на миг слабому отрицанию не верит, но по-другому просто не получается. — Был бы таким же, ты бы и вёл себя соответственно, — ненадолго смолкая, он с прежним непониманием добавляет, — Разве так плохо верить в него? То, что ты боишься, естественно, и всё-таки… Минхо предпочитает на незаконченные рассуждения не отвечать. Лишь мимолётно поднимает на стилиста глаза, передающие, как ему кажется, всё красноречивое нежелание углубляться в неприятные темы, и прикусывает язык, чтобы удержать на нём пару едких, совершенно не лестных фраз. Хёнджин в их положении, очевидно, не виноват. И если для Минхо, как он и сказал, естественно бояться, то для капитолийца точно так же нормально не понимать в полной мере его опасений. Хотя в этом плане команды подготовки, безусловно, отличаются от простых граждан, являющихся далёкими от внутренней кухни зрителями. Они больше взаимодействуют с трибутами. Пусть и первостепенно создают шоу, чётче остальных понимают, что перед ними не актёр, готовящийся отыграть роль, а живой человек. Практически ребёнок, чья жизнь вскоре оборвётся, и даже так, для сравнения с тем, что приходится переживать менторам, этого осознания недостаточно. Ведь не им потом возвращаться домой с заколоченными в деревянные гробы останками. Не им позднее смотреть в глаза оставшимся в живых родственникам, и не им дважды в год брести на кладбище, останавливаясь в разных его частях перед дешёвыми каменными плитами. Земля, год за годом, так и будет вскапываться. Персонажи, некогда любимые публикой, продолжат ею стремительно забываться, а Минхо, какими бы тёплыми чувствами не проникался глубоко внутри к молодому стилисту и его приближённым, никогда не сможет отделаться от паршивого ощущения пропасти между ними. Они живут в разных мирах. До абсурда полярных и поэтому понять друг друга, как того хочется, не смогут. Если бы Минхо и решил со всей накопившейся ненавистью ткнуть Хёнджина носом в несомненную несправедливость, всё равно бы не стал. Может, они и не друзья, но миновавшие четыре года наглядно показали, что в его жизни, к сожалению или счастью, Хван тоже занимает не последнее место. Спустя минуту тишины Минхо встаёт. Так и не притрагиваясь к собственному бокалу с вином, всё же оставляет стилиста и уходит в столовую, где безгласые уже выставили первые блюда. Настроение, и без того не поднимающееся последние несколько часов выше относительно приемлемой отметки, падает куда-то вниз. Наверное, теперь находится на уровне тренировочного зала для трибутов, и Минхо, пытаясь от него абстрагироваться, подхватывает графин. Обыденно игнорируя помощь прислуги, наливает в гранёный стакан воды, но мысль осушить его залпом моментально испаряется, стоит по этажу разнестись: — С возвращением! Быстро реагируя на задорное приветствие Хёнджина, Минхо переводит взгляд к коридору. Джисон, поначалу растерянно замерший при виде стилиста, мелко кивает, однако уже в следующую секунду неуверенные шаги несут его дальше. Через середину большого зала прямо к сервированному столу, в то время как Минхо, неосознанно прослеживая за чужими движениями, не может отвести глаз от заляпанной чем-то руки. Багровые пятна на костяшках — не кровь, и когда ему всё-таки удаётся это разглядеть, иллюзионист уже стоит перед ним. Измотанный. Готовый без сил осесть на пол в любое мгновение, и ещё прежде, чем разомкнувшиеся пересохшие губы наконец найдут, что сказать, Минхо протягивает стакан. Джисон тормозит. Не сразу перенимает предложенную воду, но лепечет тихое «спасибо» и, по всей видимости, только сейчас замечая жажду, полностью всё выпивает. Минхо, в свою очередь, вновь читая во взгляде напротив немой вопрос, отвечает в том же приглушённом тоне: — Переоденься и возвращайся. Нужно пообедать. Спустя десять минут вся команда Девятого дистрикта собирается за столом. Непринуждённые разговоры, в основном заводимые Момо и Хёнджином, продолжаются в течение всей трапезы, пока трибуты, уплетающие тарелку за тарелкой, кажется, в них даже не вслушиваются. Минхо, откровенно говоря, тоже. В отличие от Мейли, занявшей себя беседой с Джихё, медленно разделывается с кусочком пирога из мраморной говядины, а когда подают десерт, почти машинально переставляет небольшие чашечки с фруктовым мороженым к сидящей напротив Шухуа и разместившемуся правее от неё Джисону. Следуя совету ментора, они распробывают сладость, и, как только первая пара разноцветных холодных шариков неторопливо съедается, Момо в нетерпении всё же решается спросить о показах. И теперь уже приходится сосредоточиться. Шухуа рассказывает, что, как и планировала, показала распорядителям результаты нескольких занятий с мечом. Продемонстрировала освоенный не без помощи тренера кувырок, при котором не выпускала оружие из руки, и завершила цепочку быстрых многочисленных выпадов акробатическим элементом, схожим с тем, что исполняла в секции с трезубцами девушка из Четвёртого. Мейли одобрительно кивает. Честно резюмирует, что подобная программа вполне способна набрать выше шестёрки, а Момо, в красках представляя картинку перед глазами, и вовсе приходит в восторг, почти хватаясь за предплечье сидящей рядом Джихё. Хёнджин, также отпуская похвалу, интересуется, как всё прошло у Джисона. И тот, пусть отчего-то тушуется, делится тем, что сотворил с манекенами. Не переставая копошиться чайной ложкой в десертной чашке, объясняет смысл пришедшей в последний момент задумки, и на этот раз Момо поражённо ахает. Минхо, смотря на иллюзиониста практически не моргая, ничего не говорит, однако его мысли легко озвучивает поднимающий очередной бокал Хёнджин: — У нас, похоже, в этом сезоне дуэт из прирождённых артистов. — Одной артистки и одного провокатора, — с усмешкой поправляет Мейли и немедля рассказывает непосвящённым стилистам о случившемся на тренировке инциденте и обозлённом парне из Четвёртого. Джисон снова переключает всё внимание на еду. Лишь изредка поглядывает в сторону Минхо, пытаясь понять, что на самом деле думает ментор насчёт его небольшой выходки, а тот до самого конца обеда в общих обсуждениях больше и не участвует. Неутешительные предположения о том, к чему в итоге приведут действительно провоцирующие действия, всё никак не выходят из головы, и ещё паршивее становится от того, что Минхо знает их цену по себе. Найденная Мейли схожесть с иллюзионистом день ото дня давит только сильнее, однако теперь даже отречься от неё у Минхо никак не получится. Решение всё же пойти на поводу у просьбы этого парня официально становится самым глупым из всех, которые он когда-либо принимал. К половине седьмого все уже рассаживаются в гостиной в ожидании результатов. Шухуа, занимая место между Мейли и Джихё, по просьбе Момо ещё раз рассказывает, как на простой импровизации исполнила несколько выпадов с тренировочных платформ, капитолийка с нескрываемым восхищением её нахваливает, а Хёнджин, прихватив ту же недопитую бутылку розового вина с бокалом и уместившись в кресле, не оставляет попыток пристать к почти засыпающему Минхо. Когда из душа возвращается Джисон, стилист по-прежнему продолжает уламывать ментора хотя бы попробовать угадать возможные баллы его подопечных, но, благо, заставка с гербом на большом экране телевизора, предвещающая начало программы, сменяется прямым эфиром. Минхо едва удаётся сосредоточиться. Джисон, севший от него по левую сторону, пусть и оставил расстояние, всё ещё находится непривычно близко. Напрягает на каком-то подсознательном уровне, и поэтому подлокотник широкого чёрного дивана, к которому приходится прижиматься, становится единственной доступной в этот момент моральной поддержкой. А внимание, наконец, не без усилий фокусируется на вступительной речи. Мастер церемоний Сон Донхён в который раз восторженно поздравляет граждан Панема с ежегодными играми. Сверкает белоснежной улыбкой, заговорщически подсказывая наверняка смотрящим эфир спонсорам навострить уши, и, как только поправляет воротник смокинга, принимается оглашать итоги. Под озвучиваемый номер Первого дистрикта появляется фотография девушки. За именем и фамилией следует полученное число, а ведущий, отпуская короткий комментарий, незамедлительно переходит ко второму трибуту. Пара, выступающая под менторством Гониля, весьма ожидаемо получает по десятке и девятке, и Мейли почти скучающе хмыкает. Дальше, впрочем, дела обстоят не менее предсказуемо. Представительница Второго, пятнадцатилетняя Шин Юна и самая младшая из состава профи, зарабатывает наравне со своим совершеннолетним напарником десять. Ребята из Третьего не прыгают выше шестёрки, а Четвёртые отхватывают идентичные дуэту Первых десять и девять, однако числа тех, кто идёт уже после, Минхо не запоминает. Пропускает два дистрикта мимо ушей, уходя куда-то в свои мысли, пока неожиданно не слышит тихое и абсолютно непонимающее «Почему…». Мельком брошенный в сторону озадаченного Джисона взгляд переводится на экран, где находит гаснущее фото Ли Феликса. Тройка парня из Седьмого становится самым низким баллом из всех до этого оглашённых. Минует Восьмой дистрикт. Каждый, в мгновение смолкая, заметно напрягается, и даже Хёнджин, выглядящий сегодня беззаботнее обычного, перестаёт вертеть полупустой бокал. Невпечатляющая оценка, безусловно, не станет поводом для расстройства. Не для менторов, проходящих через подобное не второй и не третий год, но для трибутов, что бы их наставники им ни внушали, несчастные цифры вес, так или иначе, возымеют. Превратятся в рычаг давления, сопровождающий до самого выхода на арену, потому что семёрка Минхо, полученная в его давнем шестьдесят восьмом сезоне, по собственному опыту донимала ещё прилично. Семь — не плохо. Не плохо, ведь Мейли искренне хвалила, однако и недостаточно хорошо, чтобы самому облегчённо выдохнуть. По крайней мере, так казалось. Шухуа же от озвученного «восемь» светлеет на глазах. Момо, едва не вскрикивая, победно хлопает спрятанными в тонкие перчатки ладошками. Радуется за девушку, пожалуй, на порядок больше, чем та за себя, а Джихё протягивает стакан с чем-то полупрозрачным к стакану Мейли. Фужеры звонко отстукивают, и, пока дочь мэра, наконец, выдыхает, принимая от всех поздравления с ослабленной многочисленными переживаниями улыбкой, важничающий в экране телевизора Донхён переходит далее по списку. Минхо, позволивший себе отвлечься лишь на пару секунд, чтобы также похвалить, возвращает внимание к чужой проявившейся фотографии. Десять баллов, следующие за именем иллюзиониста, переворачивают что-то внутри. Лёгкие откровенно отказывают. Подводят, не делая нужного вдоха, и Минхо в самом деле порывается разделить общий восторг, вызванный неожиданно высокой оценкой, вот только тот стремительно глушится в его ушах до блёклого фонового шума. Он слышит, как сыплются очередные комплименты от Момо. Улавливает искренние поздравления Шухуа, по-прежнему довольной и своей работой, разбирает произнесённое Мейли безобидное «Неплохо для колдунчика-провокатора», и чокается со всеми, когда Хёнджин выдаёт горделивый тост за обоих трибутов Девятого дистрикта, однако вместо продлившейся совсем недолго радости топится охватывающим тревожным осознанием. Теперь, задумываясь над этим как следует, Минхо понимает, что ничего хорошего в двузначном числе нет. Нет и в той ситуации, в которой им пришлось оказаться, быть не могло. Оставшуюся часть программы все досматривают лишь для формальности. Смотрят на баллы ещё шести трибутов, из которых наиболее неподдельный интерес вызывает только Со Чанбин, угрюмый парень из Двенадцатого, кажется, способный удушить кого-нибудь одним сгибом локтя, и получивший девятку, а после ведущий прощается, и экран тухнет. Празднество, в свою очередь, продолжается. Стилисты воодушевлены. Наравне с Момо не могут умерить эйфорию, возвращаясь к обсуждению предстоящего интервью и образов, которые нужно подготовить, и трибуты безмолвно удивляются, как загорается в предвкушении даже всегда спокойная относительно своего напарника Джихё. Минхо, спустя какое-то время замечая, что все слишком увлечены протекающей беседой, оставляет стакан. Бесшумно поднимаясь с места, ускользает на балкон, однако всё равно ощущает спиной чей-то взгляд. Хёнджин предпочитает на его уход никак не реагировать. Легко игнорирует, будучи к подобному просто привыкшим, и как ни в чём не бывало кличет безгласую за ещё одной бутылкой вина. От него, правда, приходится быстро отвлечься, чтобы переключиться на едва слышное: — Его… что-то беспокоит? Джисон, подавшись чуть вперёд, смотрит так, будто виноват в изменившемся настроении ментора сам. Совсем немного хмурится, и это ненаигранное беспокойство порождает растекающуюся на губах стилиста ухмылку. — Не знаю, — произносит нарочито небрежно. Перенимает у прислуги поданный алкоголь и, подливая в бокал розовой жидкости, словно невзначай предлагает, — Пойди и спроси. А трибут действительно логичному совету следует. Размышляя всего секунду, покидает гостиную, пока Хёнджин только откидывается на мягкую спинку и делает довольный глоток. Если этот парень такой же, как все остальные, то он без всякого сопротивления позволит накормить себя тарелкой запечённых шампиньонов. Впрочем, есть подозрения, что добиться этого получится в любом случае. Минхо снова сидит в кресле. Вообще-то планировал вернуться к команде через пару минут, но едва коснулся бархатной обивки, как обратно встать уже не смог. Размяк на ней, наблюдая за медленно спускающимся к горизонту солнцем, и сам не заметил, что от нервозных мыслей пришёл к тому, что закаты в их дистрикте теплее. Не красивее. Виду заброшенной пашни вряд ли удастся сравниться с переливающимися крышами города, отблёскивающими друг от друга тысячью солнечных зайчиков, однако однозначно живее. Здесь всё будто ненастоящее. По-странному искусственное, и солнце, всегда выставляющее столицу в выгодном для неё свете, тоже чудится очередным достижением технологического прогресса. Спать, как бы то ни было, всё равно хочется. Дверь позади глухо щёлкает. Не оборачиваясь, Минхо внутренне умоляет, чтобы неким пришедшим оказалась Мейли, с которой было бы так кстати поговорить, или, на худой конец, вновь зовущая его за стол к ужину Момо, но все надежды, увы, напрасны. На периферии зрения мелькает не расчёсанная после душа макушка, а мешковатая одежда шуршит о кресло по правую сторону. Тяжёлый выдох сдерживается исключительно ради приличия. Они молчат по ощущениям вечность. Всё никак не нарушают тишину, перебиваемую приглушёнными возмущениями Хёнджина, доносящимися из гостиной, и Минхо бы, на самом деле, это безмолвие устроило, если бы он не чувствовал всем телом чужое навязчивое желание заговорить. Глаза, не выдерживая, всё-таки поглядывают вбок. Находят опущенный взгляд, прикушенный краешек губы с беспокойными, мельтешащими на одном месте руками, слишком явно свидетельствующими о том, что иллюзионист подбирает слова, и раздражение тут же укалывает под грудную клетку. Минхо не любит это. Терпеть не может, когда к нему ищут подход, хоть знает, что всем своим существом постоянно других к этому принуждает, но и изменить паттерн поведения тоже не пытается. Бесполезно. Мешающая конфликтность, излишнее недоверие и отчуждённость — подарок пройденных игр. От приобретённых качеств не избавиться, поэтому куда проще, когда люди банально отказываются с ним контактировать или делают это по минимуму, не мучая ни себя, ни его, но этот парень, видимо, проще не хочет. Так же, как и Минхо не хочет, чтобы с ним возились. — Говори, — выходит достаточно твёрдо. Почти как приказ, и он старается добавить тону каплю безразличия, — Спрашивай, что хочешь. Прямо. Взгляд возвращается к трибуту, хлопающему глазами и будто неуверенному в том, правильно ли он всё расслышал. Минхо повторяет. — Прямо. Как есть. Понимаешь? В ответ заторможенный кивок, за которым следует тишина. Минхо борется с тем, чтобы со вздохом не удариться затылком об кресло. — Я уйду, если ты не спросишь, — и стоит этим только пригрозить, как Джисон, едва дослушав, всё же выпаливает: — Что-то не так с моими баллами? Что ж, возможно, Минхо ожидал чего-то и похуже. — Ты совсем ничего не сказал, — продолжает иллюзионист, а пальцы обособленно от него нервозно перебирают край ткани на широких рукавах. Минхо думает, что дай ему сейчас в руки карты, те бы под концентрирующимся беспокойством просто разлетелись, — Не сказал, но выглядел так, будто эта десятка — худшее из того, что можно было получить, и я уже не знаю… — Тебе завысили оценку. Джисон смолкает. Снова поднимает непонимающий взгляд, и ловить себя на том, что приходится подбирать верные слова, оказывается почти иронично. — Не пойми неправильно, — Минхо звучит так, словно пытается утешить. Это совсем не то, что он хочет донести, но смотрящие на него глаза, в которых стремительно рисуется красноречивая метафора жалости к ободранному тощему коту, нисколько не помогают, — Ты не слаб. Я не это имею в виду. — Я не обижаюсь, — бесцветно буркает Джисон и тем самым вынуждает Минхо резко и почти требовательно зашипеть: — Послушай. Иллюзионист не спорит. Всем своим видом показывает, что ждёт объяснений, и мысли в очередной раз предпринимают без малого героическую попытку собраться в кучу. Уж лучше бы здесь была Мейли. — Твоя десятка не идёт ни в какое сравнение с тем, что показывали на своих аттестациях профи. Подумай, как девчонка из Второго заработала свои десять. А как её земляк? Каждый высокий балл обоснован навыком, способным убить. Диски на такое, естественно, не горазды. У них есть свой максимум, и даже представление, которое ты решил устроить, ситуацию не спасает. Джисону с весьма очевидной истиной остаётся только мысленно согласиться. Он видел, как кичились своими умениями на тренировках Вторые, Первые и особенно Четвёртые. Кому-то из них даже оружие для выбитых вражеских хребтов не пригодится, что уж говорить о возможностях, открывающихся с Рогом Изобилия, который шестеро в первые сутки наверняка и захватят. Их баллы более чем оправданы. Джисон не глупый, понимает. Минхо, в свою очередь, объясняет дальше: — Оно могло бы потянуть на восемь. Может, с натяжкой на девять, потому что распорядители действительно нередко дарят лишний балл за неординарность, но никак не на десять. Не тогда, когда парень из Четвёртого заработал девятку. Джисон вскидывает брови, кажется, только сейчас осознавая, к чему вёл ментор. — У него девятка? Он почти не запоминал баллы других. Больше беспокоился о своих, да и первая половина дня вымотала так, что в целом соображать удавалось с трудом, но теперь… На его замешательство невесело усмехаются. — Дошло? Они хотят стравить вас, — немного погодя и давая время переварить услышанное, Минхо продолжает, — Мейли ведь говорила вам, что во время выставления итоговой оценки могут учитывать поведение на тренировках. Здесь именно этот случай. Он полез к Десятому, ты к нему. Вот результат. С минуту они не произносят ни слова. Минхо, сказав всё, что нужно было, смотрит на высотки, отражающие мягкий оранжевый свет неба, а Джисон, прикусив щеку, думает. И, наверное, в его положении удивляться всё-таки нечему. — Они рассчитывают, что он взбесится из-за балла и расправится со мной на арене? — поднимая глаза к ментору, он видит, как тот слабо жмёт плечами. — Им нужно шоу. — А если провокация не сработает? Минхо вновь переводит внимание к иллюзионисту. Смотрит так, будто услышал настоящую глупость, и не замечает, как брови раздражённо хмурятся. — Твоя ведь на него сработала. С чего бы надеяться, что с этой такого не произойдёт, — пытаясь не горячиться, он добавляет, — Даже если нет, распорядители найдут способ, как вас столкнуть. В их руках вся арена. Понадобится — вверх дном её перевернут. Джисон знает. Знает, что и без результата индивидуальных аттестаций парень-профи, вероятно, решил бы убить его одним из первых, однако сейчас почему-то старается об этом совершенно не думать. Перед смертью не надышишься, и всё же попробовать никто не помешает. — Ну… что сделано, то сделано, — спустя пару мгновений проговаривает Хан, после чего, наконец, неуверенно спрашивает, — Разве не так? Подобную фразу говорила и Мейли. За пять дней, на самом деле, сложно было не заметить, что мнения у обоих менторов Девятого дистрикта во многом схожи, поэтому Джисон полагает, что Минхо легко согласится с ним. Практически не сомневается и, что неудивительно, оказывается прав. — Так, — Минхо кивает. Едва заметно качает головой, вот только к тому, что он говорит дальше, Джисон подготовиться не успевает, — Но я хочу, чтобы ты имел всё это в виду и был осторожным. Дыхание по-нелепому перехватывает. Чужой голос всё ещё немного недовольный. Настойчивый, однако Джисон улавливает во внезапной требовательности нечто иное. Странно получается. Он заявил о своём невозможном желании выиграть сам, но, слыша, что его действительно поддерживают, постоянно теряется. Нелепо, наверное, намереваться победить, когда нисколько в это не веришь. — Буду, — тихо отвечает Джисон, и ему тут же вторят: — Будешь. Ты в большей опасности, чем другие, по своей вине, так что теперь неси ответственность. Он ожидает, что Минхо снова уйдёт. Им больше не о чем разговаривать, потому ментору впору бы вернуться к остальным, оставив его, как в ночь перед последним днём тренировок, однако по прошествии пары минут Джисон слышит лишь неожиданное: — Сколько раз промазал? Глаза, обращённые не к нему, смотрят за стекло. Совсем чуть-чуть щурятся от выглядывающих из-за зданий закатных лучей, льющихся прямо на балкон, и Джисон, в свою очередь, наоборот, не отрывая взгляда от острых черт профиля, отвечает: — Три. — А метнул? Зрительного контакта по-прежнему не добиться. — Около тридцати. Минхо приглушённо мычит. Медленно моргает, выглядя разморённее обычного, пока Джисон не решается спросить: — Хорошо? Над вердиктом почти не задумываются. — Недурно. Губы трогает слабая улыбка. Джисон отворачивается, устремляя всё внимание к панораме загорающегося фонарями и вывесками Капитолия, и в этот момент чувствует себя куда спокойнее, чем во время оглашения результатов. Показ пройден. До конца вечера можно расслабиться, вот только завтра о неумолимо утекающем времени забыть уже не получится. Два дня, и он окажется на арене. В месте, что по велению чужой руки может из райского уголка перестроиться пазлом в геенну, способную забрать последний вдох, но даже до этого нужно ещё дожить. Сперва интервью. Прямой эфир перед всем Панемом и три минуты игры на потеху публике. Джисон едва ли представляет себя рядом с сияющим ведущим, что называл сегодня по телевизору его балл. Понятия не имеет, на какие вопросы придётся отвечать и уж тем более как отвечать, но выбора, как и всегда, нет. Три минуты, по крайней мере, не пятнадцать. Солнце практически полностью закатывается за горизонт. Оставленный им след расплывается по небу ярким абрикосовым цветом, и Джисон, ещё несколько мгновений рассматривая сливающиеся между собой оттенки, будто смешанные в секции по маскировке, внезапно вспоминает, что хотел спросить о планах на завтра. Уже почти обращается к ментору, однако, в миг застывая, ни слову сорваться с языка так и не позволяет. Опущенные ресницы мелко подрагивают. Макушка под своим весом кренится в сторону, на пару сантиметров съезжая по обивке кресла, а черты лица, будучи расслабленными, кажутся на порядок утомлённее обычного. Джисон тихо выдыхает. Сам прижимается затылком к мягкой спинке, считая каждый мерный подъём чужой грудной клетки, и размышляет, насколько на самом деле выматывает менторство. Впрочем, это, если так подумать, было понятно давно. Он не единожды замечал прибывшую после очередного сезона игр фигуру на околице. Не раз замечал и на торговом, и от встречи к встрече, пусть их взгляды даже не пересекались, свинцовая усталость, бегущая по сосудам победителя вместо крови, внешне отражалась всё сильнее. Многих эта угрюмость отталкивала. Возможно, в какой-то степени пугала, но Джисон ничего подобного и близко не чувствовал. Мог ли, если дети окраин, являющиеся его постоянными зрителями, однажды рассказали, как тот самый хмурый парень поделил меж ними целую сумку с продуктами? Наверное, всё-таки нет. Джисон по-прежнему, подобно Хёнджину, не назовёт собственного ментора душкой, но упрятанную в нём мягкость определённо видит и, по правде говоря, желает рассмотреть целиком. Он не знает, как долго остаётся на балконе. Теряет ход времени, пока небо от нежно-персиковых цветов переходит к темнеющим синим, а в голову закрадывается мысль, что уснуть здесь, не в одиночестве комнаты, было бы вполне неплохо. Может быть, но проверить не удаётся. Дверца позади едва слышно отворяется. Распахнутые глаза быстро находят аккуратно заглядывающую внутрь Мейли и тут же проверяют, не потревожился ли чужой сон. Минхо не просыпается. Слабо морщится, видимо, всё же улавливая звук, однако больше никак не реагирует. Взгляд Мейли также проходится по спящему напарнику. В мгновение становится бесконечно сочувствующим, а после, когда переводится на соседнее кресло, девушка лёгким жестом указывает в сторону столовой. Джисон, понимая безмолвную команду, тихо поднимается. — Давно уснул? — приглушённо спрашивает Мейли, стоит дверце за ними осторожно прикрыться, и остаётся только отрицательно качнуть головой. — Мы обсуждали результаты показов. Потом уже разморило. На его слова наставница понимающе кивает. — Ему спокойнее спится рядом с кем-то, — словно подтверждая какие-то свои мысли, отвечает она и вновь смотрит на Джисона, — Ты тоже давай. Поужинай и на боковую. Завтра важный день, будете готовиться к интервью. Не упуская момента, Джисон интересуется: — Как? — Обычно мы подходим к каждому индивидуально, — Мейли жмёт плечами. Упирается одним в стекло, отделяющее их от балкона, и складывает руки на груди, — Встаём в восемь. Четыре часа я и Момо занимаемся с кем-то, четыре часа Минхо. После меняемся и уже ближе к ужину собираемся вместе. Ничего сверхъестественного. — Я могу побыть сперва с вами? Выпалив вопрос без раздумий, Джисон в ожидании смолкает. Видит, как спустя секунды уголки чужих губ растягиваются в снисходительной усмешке и как нарочито медленно склоняется чуть в бок макушка с собранными в хвост волосами. Всё тело неосознанно напрягается, когда до слуха доходит беззлобное: — Если хочешь побольше времени провести с Минхо, сказал бы прямо. И опять прямо. Возможно, менторы Девятого похожи куда больше, чем предполагалось, но на это ответить Джисон уже не может. Банально не в состоянии. Мейли, впрочем, ничего от него и не требует. — Вообще, как правило, мы так и поступаем. Вторая половина дня длиннее, так что парни уходят к нему, а девушки к нам. Чисто из логических соображений. Тем для обсуждений больше, времени требуется соответственно, сам понимаешь. Джисон отпускает мелкий кивок, будто действительно понимает. Зарабатывает мимолётную улыбку, а затем с уставшим «Иди отъедай щёки» наставница отправляет его к остальным в столовую. Сама остаётся со спящим Минхо, пока Джисон, наконец, присоединяется к ужину. За столом снова о чём-то спорят Момо и размягчённый вином Хёнджин. Последний на мгновение отвлекается. Игриво подмигивает, замечая подошедшего трибута, и сразу же возвращается к устроенным с капитолийкой дебатам, а Шухуа, место около которой Джисон решил занять, жалуется, что от этих двоих уже трещит голова. Джихё, расположившаяся напротив, только одаряет их понимающим взглядом и, достаточно показательно игнорируя шумного коллегу, продолжает трапезу. Последовать её примеру в подобной обстановке кажется самым правильным решением. Они расходятся к одиннадцати. Ещё один не менее выматывающий день завершается, а Минхо, просыпаясь лишь к часу, возвращается вместе с читавшей в соседнем кресле Мейли по комнатам. Cказанное ею «Колдунчик неплохо справился с охраной твоего сна» не выходит из головы до тех пор, пока он вновь не закрывает глаза. Теперь до утра.

***

Четыре часа с Мейли и Момо, на удивление Джисона, проходят весьма безобидно. Сразу после завтрака, на котором ему и Шухуа впервые довелось увидеть капитолийку без парика со своими, как оказалось, прямыми чёрными волосами и чёлкой, они разделяются. Шухуа остаётся вместе с Минхо в гостиной, а Джисон отправляется в комнату к Мейли, куда через пару минут заявляется и Момо. Она приносит спрятанный в чехол классический костюм. Вынуждает Джисона переодеться, и два последующих часа девушки тренируют его к интервью. Следить за расправленными плечами не в новинку. Выступая в дистрикте перед толпой, просто нельзя было не держать осанку, поэтому с тем, как подать себя внешне любящей изящество публике, Джисону справиться удаётся. Момо едва ли обучает его чему-то новому. Наблюдая за всеми жестами, которые так или иначе использует трибут, только удовлетворённо кивает, и вскоре от предстоящего интервью они переходят к арене. Мейли напоминает про находящиеся там в каждом уголке сотни камер. Ещё раз объясняет, что хоть в эфир и попадают тут же монтирующиеся кадры, из-за чего при желании распорядители могут вырезать всё, что трансляции не угодно, лучше ничего провокационного не говорить и тем более не делать. Момо, совсем не тушуясь, уточняет, что речь об оскорблении власти. Власти, Капитолия и, разумеется, самих Голодных игр. Не то чтобы Джисон собирался ухудшать своё и без того незавидное положение, но к сведению информацию всё-таки принимает. По прошествии ещё двух часов они обедают. Пересекаются все за общим столом, и даже во время еды Мейли продолжает давать советы касательно того, чего не стоит говорить на камеры как на интервью, так и на арене. В частности, предупреждает не распространяться о бедном положении дистриктов. Это, что довольно очевидно, опять-таки камень в огород власти и возведённого после Тёмных Времён строя, поэтому подарков от спонсоров в случае случайно обронённых критичных фраз можно не ждать. Шаткая гордость столичного общества почти забавляет. Менторы отправляют своих подопечных по комнатам на небольшой десятиминутный перерыв. По всей видимости, отсылают, чтобы что-то между собой обсудить, и Шухуа с Джисоном послушно уходят. Ненадолго остановившись в коридоре, расспрашивают друг друга о прошедших консультациях, а затем, желая удачи на дальнейших, расходятся. Отчего-то нервно. Джисон сидит на краю кровати, бесцельно перебирая в руках по-прежнему хранящуюся у него колоду карт, и считает секунды. Другие трибуты сейчас так же волнуются? Готовятся в последние выделенные для них часы, репетируя речи, или упиваются Капитолийской роскошью, будучи в себе абсолютно уверенными? Джисон не видел на лицах профи и капли беспокойства, когда те шли на индивидуальные аттестации. Ни намёка на тревожность, и, скорее всего, завтрашний день дастся им даже легче, чем день показов. Завидно, но ничего не поделать. Время перерыва истекает. Джисон возвращается в гостиную, напрочь забывая оставить карты, а замечает это, лишь стоит на его руки упасть взгляду ментора. Минхо, как бы то ни было, сидя в кресле, которое ещё вчера занимал Хёнджин, кажется, ничего против них и не имеет. — Обычно после консультаций с Момо и Мейли все падают без сил, — бесцветно отмечает он, а сам Джисон, располагаясь на диване напротив, в самом его углу, смотрит несколько непонимающе. — Почему? — Носить костюм и не опускать подбородок ниже требуемого — тоже своеобразный труд, — немного помолчав, Минхо добавляет, — Однажды Момо настолько взбесилась на не умеющего держать спину ровно парня, что почти привязала к его лопаткам торшер. Мейли пришлось отослать её попить кофе. Джисон неосознанно вспоминает все маленькие и редкие моменты, когда капитолийка раздражалась. Перебирает один за другим, однако всё равно не может представить её, поднимающую собственными руками светильник и уж тем более вытворяющую нечто такое, что и близко не стоит с рамками общепринятых манер. В бежевых брюках, усеянной самоцветами кофте и со своими натуральными волосами она, конечно, выглядела более настоящей и приземлённой, но совершенно полярные образы по-прежнему не стыковались. — Она казалась мне милой. — Она милая, — спокойно соглашаясь, Минхо кивает, — До тех пор, пока её не вывести. Джисон слабо усмехается. Машинально перебирает подушечками пальцев колоду, медленно пролистывая её, в то время как ментор не отводит от незатейливых движений взгляда. Внимательно следит, будто заворожённый, а после, тяжело выдыхая, видимо, решает начать. — Раз с поведением у тебя проблем нет, перейдём сразу к речи. В поезде уже обсуждалось, как мы собираемся показать тебя публике, так что просто представь, что я Донхён, и отвечай соответствующе. Если понадобится, поправлю. Складывая руки на груди, Минхо прислоняется к мягкой спинке. Выжидающе смотрит, словно трибут должен сказать «принято», а сам Джисон не мигая глядит в ответ и как-то излишне честно выдаёт: — Для капитолийского интервьюера ты не очень-то улыбчивый. Чуть сощуренные глаза укалывают так, что хочется съёжиться. Промелькнувшая в голове мысль считывает малоэмоциональную реакцию комичной, а ментор, в свою очередь, только снисходительно шипит: — Ага, а ещё я не желаю счастливых Голодных игр на каждое «здравствуйте». Мы определённо чем-то отличаемся. Молодец, что заметил. На удивление, начинают они достаточно хорошо. Минхо, перенимая на себя роль ведущего, спрашивает сперва о простом. Как ему Капитолий, нервничает ли он, какое впечатление на него произвели тренировки, показ и сам выделенный под проживание центр. Интересуется о работе с командой подготовки, а затем переходит к чему-то более личному. Тому, что касается Джисона напрямую, и здесь иллюзионист уже начинает уклоняться. Осознанно или нет, сводить вопрос к другому, и Минхо, хоть и понимает, что банальной обворожительности, вероятно, хватит, чтобы купить добрую треть зрительского зала, всё равно просит быть немного искреннее. Джисон кивает. Действительно пытается, но очередной ответ выходит со скрипом, и приходится взять минутную передышку. Минхо приносит им пару стаканов с водой. Усаживаясь обратно в кресло, смотрит на очевидно уставшего Хана, а после делает большой глоток. Прошло чуть меньше двух часов. Они успели перебрать, наверное, сотню вопросов, заданных когда-то в самых разных интервью, и всё же этого до сих пор недостаточно. Джисон упорно не желает давать нужных подробностей, а Минхо не желает упускать потенциальных спонсоров, готовых повестись на трогающие их денежные сердца истории. — Пробуй представить кого-то, кого ты знаешь, — в конце концов произносит он, отставляя собственный стакан на кофейный столик, — Если не идёт открываться публике, думай, что болтаешь с Хёнджином или Момо. Так должно быть проще. Во взгляде Джисона неуверенность. Он, по ощущениям, сторонится такой перспективы на порядок больше, однако они продолжают. С Шухуа в этом плане всё-таки было легче. — Итак, Парад, — Минхо коротко выдыхает и наскоро формулирует вопрос в том виде, в каком мог бы подать его ведущий. Мысли, как назло, перемешиваются в одну вязкую кашу, — Стоит признать, вниманием камер тебе действительно удалось завладеть. Костюм прекрасно передал тематику дистрикта, но ещё толпой не остался не замечен фокус с колосьями. Расскажи о нём. Джисон несколько секунд молчит. Мелко и много кивает, не позволяя дежурной улыбке сойти с губ, а затем сдержанно проговаривает: — Я даю представления у себя дома. Команда подготовки узнала об этом и предложила показать небольшую иллюзию зрителям. Опять. Минхо понятия не имеет, куда испарилась вся чужая решимость, обычно демонстрируемая в шатре перед детьми, но настолько лаконично отвечать — это нужно ещё постараться. Оставить всё как есть, увы, они не могут. — Представления? — он задаёт уточняющий вопрос, на что Джисон только ещё раз кивает. Приходится спросить конкретнее, — И давно ты ими занимаешься? — С четырнадцати. — Значит, с юношества. Как ты к этому пришёл? Джисон вновь замолкает. Откровенно теряется, и Минхо, приподнимая брови, безмолвно велит следовать прошлому совету. Не получается. Полные сомнений глаза, смотрящие на него, опускаются к ладоням с картами, а совсем немного размыкающиеся губы не произносят ни звука. Некомфортная тишина продолжается с полминуты. Такая трата времени на интервью была бы настоящей катастрофой, но пока они здесь и лишь репетируют, Минхо позволяет собраться. За пару секунд принимает решение перейти к другому вопросу, однако Джисон внезапно заговаривает. — Мой дедушка очень любил фокусы, — дыхание тут же придерживается, — Бабушка признавала только естественные науки, то, что приносило пользу и было, как она говорила, задокументировано, но он считал, что среди всеобщих правил обязательно должно быть хоть что-то, что может за них выйти. Даже если в качестве иллюзий. Не упуская шанса развить тему, Минхо продолжает: — Получается, ты последовал его примеру? Он обучал тебя? Джисон мотает головой. — Всего паре фокусов, — тон голоса меняется. Отходит куда-то далеко от поставленного сценичного, становясь приглушённым, пока пальцы продолжают уже на подсознательном уровне перетасовывать колоду, — Меня, на самом деле, не очень всё это интересовало. Я всегда был больше похож на бабушку. Очаровательная улыбка, растворяясь, в считанные мгновения блекнет. Трибут окончательно выходит из образа, и Минхо слишком поздно осознаёт, что с ним делятся теми самыми нужными подробностями не как с интервьюером. Плохо, но он не предпринимает ничего, чтобы остановить это. А одно из представлений, связанных с бродячим фокусником, резко ломается. Едва ли Минхо когда-нибудь мог сравнить преподающую в их школе строгую учительницу с её ярко улыбающимся на переменах внуком. Мальчик, как и она, был умным. Настолько, что классу Минхо достаточно часто приходилось слышать однообразные причитания в духе «Мой внук младше вас, лоботрясов, на два года, а без проблем перескажет программу выпускников», однако это, пожалуй, было единственным их сходством. Джисон казался другим. Сиял среди тусклых стен школы, маленькой звёздочкой проносился по наполненным хмуростью улицам околицы, и его поистине волшебное обаяние не оставляло равнодушным никого. Возможно, предзнаменовывало укрытое шатром будущее уже тогда, поэтому сейчас, слыша, что иллюзии мальчика не привлекали, Минхо ощущает, как всё, что он о нём знал, крошится пеплом. Почти как те карты, которые нередко страдали от огонька спички. — Она постоянно ворчала на него. Говорила заняться чем-нибудь полезным, когда дедушка показывал мне фокусы, а я смотрел, хотя почему-то свято был уверен в том, что бабушка права. Потом его не стало, — Джисон остаётся спокойным. С виду будто абсолютно безразличным, и всё-таки Минхо замечает соскальзывающую подушечку пальца с ребра колоды. Внутри грудной клетки практически неощутимо поднывает, — Оказалось, что бабушка никогда и не считала всё, что он показывал, бесполезным. Плакала ночами. Хранила все тетрадки с его заметками. Самодельные карты вообще в отдельной шкатулке прятала. Боялась, что я случайно испорчу. Чужой взгляд по-прежнему не поднимается, а Минхо молчит. Он не хочет думать, как много людей знают о том, чем сейчас делится иллюзионист. Не хочет, но искренне боится того варианта, в котором будет единственным. Уже научен, чем хранение подобных сокровенных вещей чревато, и из понятных соображений повторять болезненный опыт не горит. — Чуть меньше чем через два года не стало и её, — Минхо помнит. Тогда Джисону было, кажется, около тринадцати, — Меня загребли в муниципальный приют. Еды давали, но в остальном жилось отвратительно. Обеспечивать себя самому, чтобы бежать обратно на околицу, тоже не получалось. Полгода провёл так и тогда уже решил выучиться по дедушкиным тетрадям. Натренировал несколько номеров, а через пару месяцев вышел на улицы. Так и пришёл к этому. Иллюзионист прочищает горло. Ведёт плечом, не отнимая внимания от карт, и с одной из них проделывает незамысловатый трюк с секундным исчезновением. — Поначалу только ради денег старался. Большую часть тратил на материалы, совсем немного откладывал, а потом… потом, спустя два года, переселился на околицу. И без выступлений уже не мог. Не только из-за того, что кормиться на что-то нужно было, а просто. Может, наконец, понял, почему бабушка не считала дедушкины занятия бесполезными, не знаю. В любом случае стоило задуматься над этим пораньше. — А родители? — осторожный вопрос задаётся уже не от лица интервьюера. Звучит искренне, отходя от того, чем изначально был их разговор, и Джисон эти изменения, по всей видимости, тоже ощущает, — Они…? — Сбежали с дистрикта ещё до моего первого дня рождения. Меньше всего ожидая подобного ответа, Минхо переспрашивает: — Сбежали? — Ночью через одну из дальних пашен, — Джисон несколько раз кивает, пока чередует в ладонях красные масти с чёрными, — В те годы ведь ещё только устанавливали эти высокие заборы под круглосуточным напряжением. Ток целую неделю пускали с перебоями. Точно не знаю, но, думаю, им удалось уйти в момент, когда сеть была в отключке. — Их поймали? — Наверное, — фраза останавливается где-то на грани между отрешённостью и сухостью, — Скорее всего, догнали и расстреляли. Бабушка говорила, что видела, как на утро торопился куда-то отряд миротворцев. В любом случае вряд ли им бы удалось прожить в диких условиях хотя бы сутки. С чувством ответственности, с которым оставляешь собственного ребёнка на пожилых родителей, далеко не уйдёшь. Джисон проговаривает всё равнодушно. С безучастностью, какой можно позавидовать, но Минхо его, впрочем, более чем понимает. Сложно испытывать что-то к тому, кого не знал. Он свою мать видел лишь на фотографиях и хоть, безусловно, благодарен ей, серьёзнее чувствами отплатить не в силах. — Такие истории для телевидения точно не подойдут, — в конечном счёте еле слышно резюмирует Джисон, а Минхо внезапно вспоминает их утренний разговор в столовой. Тот, что произошёл после небольшой перепалки о баллах на второй день тренировок. — Ты поэтому так сказал? — ему удаётся поймать чужой взгляд и, к удивлению, под его тёмным блеском из-под падающей чёлки не отвести собственный, — Что есть смысл верить в победу, если борешься ради кого-то. Он, на самом деле, уже всё понял. Понял, но почему-то захотел услышать очевидным догадкам подтверждение. — А разве это не правда? — легко спрашивает Джисон, и от смиренного тона вновь колет в груди, — Кому-то вернуться домой нужнее. Кого-то ждут. Меня ждать некому. Он снова опускает глаза к тасуемым картам. По сути, всего лишь констатирует факты, ведь с точки зрения рациональности всё так и есть, но можно ли оценивать рационально нечто подобное? Применима ли прагматичность хоть к чему-то, связанному с играми, которые уже являются пиком бесчеловечности и абсолютной неоправданной жестокости? Никто не в праве распоряжаться жизнями простых детей. Никому не дано решать, чьё возвращение домой важнее, однако Минхо не может возразить так, как следовало бы. Потому что он был в Туре Победителей. Видел, как страдают семьи, оставшиеся без единственного кормильца. Видел, как плачут матери, потерявшие сыновей, и как дрожат губы младших, чьи старшие так и не сдержали обещания ещё раз встретиться. Минхо не считал, что был достоин победить. Возможно, до сих пор не считает, но вслух больше об этом не говорит. По крайней мере, в присутствии Мейли. — Бороться всегда можно для себя, — всё-таки проговаривает он, хотя ещё мгновение назад решительно призывал себя ничего не отвечать, и с языка слетает настоящая глупость, — А ждать… будут как минимум двое менторов. Джисон неожиданно для него поднимает голову. Приходится прикусить щеку, чтобы почти не дыша вынести пристальный взгляд, в то время как сам иллюзионист едва ли моргает. Явно хочет о чём-то спросить, набирая в лёгкие воздух, но приоткрытые губы тут же смыкаются без возможности позволить словам вырваться. Минхо опять говорит быстрее, чем думает. — Спрашивай. В смотрящих на него глазах по-прежнему густо разливается сомнение. Джисон вязнет в неуверенности настолько, что перестаёт перебирать в руках карты, и Минхо, в свою очередь, остаётся только попробовать его убедить, что всё в самом деле нормально. — Меня раздражает, когда со мной церемонятся. На этот раз долгие уговоры оказываются не нужны. — Твой брат, — сердце Минхо падает на самое дно грудной клетки. У тела чудом получается не вздрогнуть, а Джисон, как и было велено, спрашивает, — Он ведь не дождался тебя? Лучше бы промолчал. Лучше бы Минхо действительно не настаивал, вместо этого вернувшись к консультации, которой они оба благополучно решили пренебречь, но, как и всегда, он предпочёл действовать, совершенно не заботясь о том, что может потом пожалеть. С ним это происходит постоянно. Минхо от случая к случаю чувствует себя всё беспомощнее, однако сейчас отвратительная уязвимость, буквально заставляющая впасть в оцепенение, ощущается на порядок сильнее. Возвращаясь в день Жатвы, он в который раз убеждается в том, что этот сезон явно не очередной. Уж точно не тогда, когда впервые за всю его менторскую карьеру трибут без всяких на то предпосылок бередит незажившие раны. А Джисон нервничает. Репетативно оттягивает уголок карты, пока тот бесшумно не подтягивается на место, и, не отводя глаз, всё смотрит. Минхо знает, что выглядит потерянным, но быстро собраться, как бы ни старался, не выходит. — Не дождался, — тихий голос звучит ровно. Достижение, а радости от него никакой. Джисон же, наконец, получая ответ, по-прежнему нерешительно спрашивает: — Проблемы с лёгкими? Практически год на больничной койке… Наступает очередь Минхо уводить взгляд. Опуская его к собственным рукам, он совсем мелко кивает. Удивляться тому, что иллюзионист знает, не приходится. Со старшим семьи Ли была знакома половина дистрикта. Околица и северные территории, застланные смогом заставленных там заводов, особенно, и Мейли, до игр жившая неподалёку от них, как раз тому подтверждение. Она и шанс Минхо в шестьдесят восьмой сезон решила дать отчасти лишь потому, что знала его брата, о чём уж говорить, когда репутация берущегося за любую работу парня шла впереди него. Но всё это сыграло злую шутку. Мало наследственного слабого иммунитета. Минхёк никогда не знал меры, и Минхо в жизни не простит себя за то, что не был в мольбах перестать изводить организм более настойчив. Впрочем, не простит, как и за то, что сам по глупости привёл их к такому ужасному финалу. — Его убили, — произносит он ещё прежде, чем Джисон вновь успевает что-то спросить, и тем самым вынуждает его поражённо смолкнуть. Об этом в дистрикте уже никому, исключая Мейли, неизвестно. Болезнь — удобный предлог. Неудивительно, ведь на протяжении трёх лет Минхёку становилось всё хуже, однако в менторских кругах правду знали. Либо знали, либо, так или иначе, догадывались, потому что подобные случаи до банального естественны. Если нельзя тронуть трибута и победителя, всегда можно тронуть его семью. И не сложно догадаться, почему большинство «любимцев» Капитолия решают в течение многих лет держать рты на замках. — То есть?.. Всё-таки едва слышно проговаривает Джисон, и Минхо почти не верит в то, что собирается рассказать. Он не обязан. Не должен и в целом способен пресечь весь разговор прямо сейчас, но чувствует, что просто не в силах. За искренность платят искренностью. А продолжать оставаться в долгах Минхо не желает больше всего на свете. Уж тем более не перед ним. — За пару дней до конца игр я столкнулся с одним из профи, — он помнит те решающие двое суток, будто всё было недавно. Часто видит в кошмарах, но не чаще, чем момент, когда распорядители выпустили на арену ставящих финальную точку шестьдесят восьмого сезона переродков, — Уже смеркалось. Он загнал меня на дерево, а когда попытался влезть сам, не заметил, как сунул руку в дупло прямо на паутину модифицированного каракурта. Его укусили. Ядом лихорадить стало, потом через полчаса вырубило ненадолго, и я решил, что нужно бежать, пока он в отключке. Кое-как стал спускаться, потому что этот парень при встрече нож мне в плечо успел докинуть, а как только до земли полтора метра осталось, главный спонсор, видимо, и антидот выслал. Джисон припоминает нечто подобное. В прямом эфире всё это увидеть не удалось, ведь именно в тот период непродолжительная беготня от приюта закончилась собственным переселением, но вчера после ужина на пересмотр сезона Минхо время таки нашёл. Смутные предположения лишь начинают складываться неясной цепочкой, однако он бы предпочёл, чтобы они оказались неверны. — Он от звука парашюта очнулся, а я сдуру на соседнюю ветку перебрался и спрыгнул, чтобы перехватить. Ему от слабости уже даже не подняться было, так что я просто убежал. Прямо на ходу этот раствор вылил, за ним шприц выкинул. Парень умер через полчаса, — коротко выдыхая, Минхо мельком поднимает взгляд, — Знаешь ведь, что чем ближе конец игр, тем дороже подарки? Джисон кивает. — К финалу обычная пачка галет может стоить, как пара магазинов на площади. Ну а то лекарство, видимо, украшалось ценником в человеческую жизнь, — Минхо замечает, как иллюзионист, обмирая, придерживает дыхание. Сам опускает глаза к прозрачной столешнице и, пока кожа вокруг ногтей снова обдирается, продолжает, — Мейли говорила мне, когда всё закончилось, что спонсор, потративший в никуда крупнейшую за тот сезон сумму, недоволен. Рассказала, как он рвал и метал, добравшись до распорядителей, но я даже всерьёз не воспринимал. Думал только, как поскорее попасть домой. Наконец, попал, а в комоде около застеленной постели нашёл шприц. Расплатился. Минхо, на самом деле, тысячи раз представлял иной исход. Если бы он выиграл без убийства того профи. Если бы вернулся и оплатил Минхёку лучших врачей, может быть, даже прямиком из Капитолия, и скупил бы все ранее недоступные лекарства. Будучи прикованным к кровати почти весь последний год перед пятнадцатилетием Минхо, брат увядал с каждым месяцем и определённо бы без должного лечения долго не прожил, но ведь победа дала бы шанс. Шанс, который у них двоих отобрали. Они не попрощались. Так и не увиделись, однако, что самое ужасное, старшему не сообщили о его победе. Сердце Минхёка остановилось за сутки до того, как Минхо объявили победителем шестьдесят восьмых игр, и он в жизни не поверит, что это было сделано не намеренно. «Бан Шихёк берёт всё и сверх» — выражение, принятое среди самих спонсоров, но коснувшееся, к сожалению, и его. — Они… отправили кого-то отсюда? — совсем глухо спрашивает Джисон, и Минхо тут же качает головой. — Вряд ли. Скорее, подослали находящихся в дистрикте миротворцев, но это и не важно. Не важно. По крайней мере, потому, что им обоим уже достаточно. Откровений, выпавших на сегодня, точно хватит, и Минхо, недолго думая, подводит метафоричную черту: — Просто знай, к чему могут привести провокации. Не только профи не любят, когда их дразнят. А Джисон, пусть посыл и улавливает, в следующее же мгновение тускло парирует: — Мне некого подставлять. — Кроме себя, — отрезая, Минхо ощущает, как в голос возвращается прежняя твёрдость, однако к чуть более громким тонам всё ещё не переходит, — Ты говорил, что будешь осторожным. В ответ вновь еле заметно кивают, и чтобы произнести следующее наставление, хватает всего лишь поймать чужой взгляд. — На арену никто вместо тебя не выйдет, так что будь и не дури. Тема окончательно закрывается. Минхо поднимается с места, подхватывая пустые стаканы, и поспешно уходит к стойкам с едой, пока Джисону остаётся только перебирать карты в попытках переварить всё услышанное. Чувство, что разговор произошёл не взаправду, отогнать оказывается довольно трудно. Набирая лёгкого перекуса на двоих, Минхо, в свою очередь, отчаянно пытается сделать вид, что всё под контролем. Он, вообще-то, не голоден. Вовсе нет, но накладывает фруктов, словно лишь для того, чтобы занять руки, и упорно игнорирует их лёгкую дрожь, сопровождаемую немного участившимся пульсом. Осадок после осознания, о чём им удалось поговорить, слишком странный. Всё обсуждение, наверное, не заняло и часа. Не миновало даже шестидесяти минут, а он умудрился нарушить абсолютно каждое данное себе до Жатвы обещание и притом рассказать то, чего никогда никому не собирался. Просто поразительно. Это далеко не те рекорды, которыми стоит гордиться, но почему-то, что и беспокоит его сильнее остального, ему совершенно не жаль. Сердце, безусловно, болит. Готово оторваться от всех сосудов, чтобы сжаться в комок, ведь и по прошествии пяти лет он обжигается об воспоминания о Минхёке, как об кипяток, однако горькие ощущения парадоксально кроются обнимающим облегчением. Ни следа от свойственного ноющего послевкусия. А Джисон, по сути, не сказал ни слова. Не сделал ничего, чтобы вызвать подобный эффект, но, к удивлению, этого «ничего» для Минхо оказалось много. Не иначе как чудо. Чудо, определённо далёкое от простой иллюзии, и чувствовать его — подарок, который так хочешь и не смеешь пожелать. Минхо понимает, что привыкнуть к нему опасно, поэтому заставляет себя нелепые желания подавить. Уж с этим-то при имеющемся опыте справиться не сложно. С несколькими тарелками он возвращается в гостиную. Ставит перед Джисоном порезанные фрукты, маленькие булочки, начинённые шоколадом, и кружку тёплого вспененного молока, но ещё прежде, чем ему удастся сказать, что они ненадолго вернутся к теории, иллюзионист внезапно спрашивает: — Хочешь, погадаю? Вопрос выбивает из Минхо весь дух. Вынуждает поднять непонимающий взгляд и нелепо заморгать, а приоткрытые от шока губы, всего раз обратно смыкающиеся, только спустя пару секунд выговаривают: — Смеёшься? — ответ, впрочем, звучит куда невозмутимее, чем неожиданное предложение. — Нет, — Джисон смотрит на него простодушно. Так, будто ничего странного во всём этом не видит, а ловкая ладонь одним лёгким движением раскрывает веер из карт, — Почему должен? Минхо не сдерживается от едва слышной нервной усмешки. Усаживается обратно в кресло, поражаясь, как после таких разговоров трибуту пришло в голову что-то столь ребяческое, но подыгрывает и уточняет: — На что? Джисон лишь равнодушно жмёт плечами. — Могу на будущее. Он играется с колодой, отдавая всё своё внимание ей, пока Минхо, наблюдая за этим, отпускает скептическое: — Думаешь, оно меня интересует? — Говоришь так, словно веришь, — парирование заставляет задумчиво смолкнуть. Это верно. Пожалуй, единственное, во что Минхо мог бы поверить, так это в то, что ничего счастливого ему не светит, однако для предсказания неутешительных исходов не понадобятся даже карты. Победителям жить, как хотелось бы, без тревог и беспокойств, не уготовано, и потому перспектива всё-таки встретить старость в их условиях по-прежнему не кажется привлекательной. — А ты? — поднимая глаза, Минхо договаривает, — Веришь? И теперь, учитывая то, что он знает об изначальных отношениях иллюзиониста с фокусами, услышанное не удивляет. — Нет, — Джисон на пробу делает глоток из прозрачной кружки. Отпивает совсем чуть-чуть, и Минхо не может не заметить, с какой стремительностью пропадает с верхушки напитка воздушная пена. Видимо, та приглянулась трибуту на порядок больше самого молока. — И к чему тогда всё это? На сей раз Джисон отвечает не менее бесхитростно. — Просто так, — отставляя кружку на место, он переводит взгляд на ментора, — Значит, не хочешь? Время к пяти. До ужина осталось не так много, а обсудить им ещё нужно предостаточно, однако Минхо, противореча сам себе, командует: — Делай. Джисон сразу оживляется. Вновь воссоздавая из колоды веер, вытягивает его над столом мастями к себе и просит выбрать пять карт. Дальше по указаниям они откладываются, а ладони наскоро всё перетасовывают. — Кто-то серьёзно в это верит? — спрашивает Минхо, пока наблюдает за тем, как быстро пролистываются рубашки с золотой сеточкой, и в глазах слабо рябит. Приходится проморгаться. — Дети, — пожимая плечами, Джисон снова велит вытянуть карту. Выкладывает её на стол, чтобы после ещё раз перетасовать, а затем добавляет, — И женщины с торгового. Хотя, когда я только начинал выступать, ко мне целый месяц, раз в неделю, приходила пара старшеклассников. В один день девушка, в другой — парень, и оба гадали на возлюбленных. Я думал, что они имеют в виду друг друга и просто боятся признаться, а оказалось, что влюблена там в него была только девушка. Парень гадал на невесту из обеспеченной семьи. Минхо бесцветно хмыкает. — И как? Женился? Джисон мотает головой, и стоит чужой руке выбрать вторую карту, опять тасует. — Нет. Ему отказали, но, честно, и поделом. Слишком хамоватым был. — А девушка? — Влюбилась в другого и вышла замуж, — Минхо не улавливает, как уголок губ насмешливо тянется вверх. Какова ирония, — Сейчас дочку ждёт. Раньше, кстати, всегда за гадание по монете оставляла. Сердобольная до ужаса. Вытягивается последняя карта, и, наконец, на стол рубашками вверх выкладываются все три. Джисон говорит перевернуть за ребро ту, что находится в ряду справа, а как только его просьбе следуют, на долгие мгновения задумывается. Выпавшая десятка треф одаряется каким-то слишком тяжёлым взглядом для карты, что могла бы значить нечто хорошее. — Всё настолько мрачно? — недоумевающе проговаривает Минхо и, хоть всерьёз к происходящему не относится, искренне не понимает, почему так внезапно застыли глаза напротив. Джисон, однако, в противовес собственной реакции выдаёт иное. — Нет, — делая короткую паузу, он принимается объяснять, — Наоборот. Ты будешь счастлив. Найдёшь то, что давно искал, встретишь ещё много рассветов и закатов. Бессонные ночи уйдут, хотя кошмары останутся, и всё-таки выносить их будет легче. Вряд ли ты ожидаешь подобные перемены, но они превратятся в неотъемлемую часть твоей жизни, и, правда, станет лучше. Не выдерживая такой откровенной наивности, Минхо язвительно шипит: — Прямо-таки. Похоже на одну большую шутку. Ту, в которой ему пророчат вселенское счастье, мир, любовь и пушистую зверушку в придачу, однако для него ни одна из этих категорий доступной не кажется. Его будущее — прожженные одиночеством годы и душащее до последнего вдоха менторство. Ни более, ни менее, и переубеждать в очевидном прока совершенно нет. — Выглядит так, будто ты просто соврал, — чтобы утешить, но Минхо решает конец фразы умолчать. Желания по случайности свести всё в очередные откровения у него точно нет. Джисон, в свою очередь, хмурится. — Нет, — уверенность в чужом голосе растворяет все намерения спорить, и Минхо осаживает себя, понимая, что, возможно, действительно реагирует излишне эмоционально. В конце концов, это всего лишь ребяческая забава, на которую он согласился сам. Глупо, конечно, но распаляться на какие-то предсказания — последнее, что ему стоило бы делать. Иллюзионист тем временем продолжает: — Я серьёзно. Эта карта означает обретённое спокойствие. Не в плане окружающего мира, но… нечто более личное. Новая точка душевной опоры в каком-то смысле. Сложно объяснить. Выслушав заключение, Минхо коротко мычит. Разумеется, ни одному слову не верит, однако, вспоминая про другие карты, кивает на них: — А эти тогда для чего? — Первая рассказывает о прошлом, вторая о настоящем, — видя во взгляде ментора немой вопрос, Джисон добавляет, — В дедушкиных тетрадях было написано, как гадать лишь по трём. По-другому не умею. Минхо думает несколько секунд. Тянется ко второй карте, чтобы перевернуть, а иллюзионист на показавшуюся пятью остриями вниз восьмёрку пик быстро отвечает: — Сомнения. Может быть, какая-то запутанность. Моральная тяжесть и упадок сил. Точнее обозначений не вспомню. Минхо давит в себе саркастичный смешок. — Даже это звучит правдивее, чем будущее, — не давая возможности хоть что-либо ещё сказать, он собирает разложенные по столу карты в колоду. Придвигает к краю напротив отодвинутые ранее тарелки и, больше не теряя времени, возвращает их к тому, ради чего и оставили распорядители лишний день перед выходом в эфир. — Завтра ты до вечера с Хёнджином. После интервью и ужина говорить обо всём будет некогда, так что больше времени нам не представится. Резкая серьёзность отзывается на теле мурашками. Джисон вновь вспоминает, зачем они вообще здесь сидят, и щекотливое ощущение извечно находящейся где-то подле тревоги подкрадывается со спины. — В последний раз. Слушай и запоминай. И Джисон слушает. По большей части молчит, медленно сжёвывая яблочные дольки, абрикосы с киви и постепенно переходя к булочкам, а Минхо, практически не давая себе передышки, пытается вспомнить всё, что хоть как-то может пригодиться на арене. Он повторяет банальные основы. Дважды предупреждает не пить воду из источников, пока её не удастся обработать, трижды велит быть внимательнее, чтобы по возможности не оставлять никаких следов своего пребывания на местности, напоминает про некоторые тонкости охоты в лесу, и, когда наступает время ужина, кажется, твердит уже как мантру: — Не суйся в поножовщину у Рога, — голос едва держится, чтобы не начать хрипнуть. Спасает только очередной глоток воды, а Минхо связки жалеть и не думает, — Услышал? Будь там хоть автомат с десятком обойм, не суйся. И если Пир внезапно объявят, тоже не смей ходить. — Но… Даже не дослушивая, чем Джисон хочет возразить, он обрывает: — Нет. Это указание, а не совет. Не лезешь, и точка, — иллюзионист почти дуется, кусая оставшуюся булку, однако больше поспорить не решается. В коридоре, наконец, слышатся мешаемые с уставшими голосами шаги, и напоследок Минхо заверяюще произносит, — Увижу у Рога — лично попрошу распорядителей выслать записку, что больше тебе не помогаю. Через секунду после озвучиваемой угрозы показывается потягивающаяся Мейли. Момо с Шухуа, не менее вымотанные и наверняка желающие поскорее упасть по постелям, идут за ней следом, и, как только переводят внимание на Джисона с Минхо, капитолийка предлагает приступить к ужину. За длинным столом, пусть большинство стульев и пустует, места ни предстоящему интервью, ни играм нет. Все разговоры сводятся к чему-то отвлечённому. Поверхностному и, наверное, в контексте прошедших суток совершенно не значимому, но никто и не возражает. Они обсудили всё, что могли. Теперь остаётся лишь ждать. Трибуты отправляются спать в половине десятого. Момо, также уходя к себе в комнату, поочерёдно приобнимает дорогих ей наставников, желая спокойной ночи, и столовая практически пустеет. Погружается в тишину, но ровно до тех пор, пока её не нарушает Мейли. — Мы решили оставить старый концепт, — приглушённо произносит она, отпивая немного крепкого чая из своей кружки, и Минхо, едва соображая, переводит на неё непонимающий взгляд. Речь о Шухуа, но что конкретно подруга имеет в виду, до него не доходит. — То есть? Ответ не заставляет себя долго ждать. — То есть я разрешила ей делать всё, что вздумается. Помнишь, мы предполагали, что у неё с семьёй проблемы? — Минхо кивает. Выводы, после того как они узнали от Джихё о многочисленных следах побоев на спине девушки, напросились сами, — В общем, так и есть. Папаша постарался. Мейли еле заметно морщится. Наверняка в очередной раз прокручивает в голове доверенную ей и Момо тайну, а Минхо вспоминает, как бледен был мэр на Жатве в момент зачитывания договора. Он, очевидно, боялся не за дочь. Скорее, за то, что с её помощью о мерзких выходках прознают на телевидении, и от этого становится ещё противнее. В таком случае заставлять Шухуа притворяться бесконечно сожалеющей о расставании с семьёй, с их стороны было бы действительно бессердечно. Они всё понимают. Тоже не бесчувственные и не станут лишать выбора, когда будущее уже и так отнято. Дать ей возможность самостоятельно распорядиться хоть чем-то — единственное, что они способны позволить. — И как ты объяснила ей? То, почему можно отказаться от потенциально выгодной стратегии. — Она всё знает, — Мейли тянется к пустому стакану, вероятно, чтобы подлить в него алкоголя, однако передумывает. Придвигая фужер, бесцельно крутит его в руке и сверлит взглядом. Голос становится ещё тише, — Понимает, что не выиграет. Девочка ведь не глупая. Минхо не отвечает. Опускает глаза к собственному блюдцу с недоеденным десертом, чувствуя, что кусок в горло больше не лезет. Аппетит, наверное, не вернётся уже до утра, а Мейли продолжает: — Я расспросила у неё, откуда задатки на акробатику взяла. Знаешь, что ответила? — оставляя стакан в покое, она откидывается на спинку стула, — Вычитала как-то в старой книжке про цирковое искусство. Узнала, что у фокусников ассистенты были, и загорелась идеей гимнастические номера показывать. Занималась в тайне, а этот поймал её, посчитал всё чушью и дурь решил выбить. Мол, мало того, что вместо преемника жена дочку родила, так та ещё и по улицам собиралась шастать. Пули в лоб выродку недостаточно будет. Столовая снова звенит тонкой тишиной. Подсвеченные цифры на часах напоминают, что им тоже пора идти спать, однако ещё прежде, чем кто-нибудь из них поднимется с места, Мейли шепчет тихое: — Ненавижу это всё. Минхо с ней как никогда солидарен.

***

Джисон аккуратно дотрагивается до пряжки широкого кожаного пояса, затянутого на талии, и тут же тихо шипит, когда Хёнджин раздражённо шлёпает его по ладони. — Не дёргайся, я сказал, — немного невнятно из-за зажатых меж губ булавок произносит стилист, возвращаясь к воротнику жилета, и Джисону остаётся только устало выдохнуть. Остриё иголки каждый раз мелькает в опасной близости от его подбородка. Ему бы по-хорошему действительно не рыпаться, чтобы обойтись на интервью без проштопанной кожи, над которой так старательно работала весь день команда подготовки, однако стоять служащим миротворцем на протяжении вот уже получаса скучно. Джисон занимает себя рассматриванием белых кристалликов, выложенных витиеватым узором на чужом чёрном пиджаке, и не без лёгкой паники думает о том, что им совсем скоро выходить. Вообще-то он мог присоединиться к остальным около тридцати минут назад. С образом Шухуа закончили раньше, чем предполагалось, так что девушка спокойно дожидалась назначенного времени в компании менторов, но стоило Джисону наконец облачиться в подготовленный костюм, как Хёнджин смерил его нахмуренным взглядом. — Почему воротник прошит синими нитями вместо чёрных? На искренне недоумевающий вопрос не смог ответить ни Ёнджун, стоящий позади, ни Дженни, а стилист уже спустя минуту, закрепив кожаные вставки тонкими булавками, принялся распускать швы. На уговоры помощников не делать этого, просто прогнал тех погулять, и даже когда в комнату постучалась Джихё, рявкнул, что уж лучше он прошьёт незаметным чёрным, чем из первых рядов будет наблюдать за тем, как подсвечивается софитами этот переливающийся тёмно-синий. И пусть работал Хёнджин методично, стабильно раз в пять минут проклиная того, кто перепутал заявленные в заказе оттенки, и жалуясь, что этот сезон однозначно можно считать самым невезучим на пошив в его карьере, время по-прежнему поджимало. Не то чтобы Джисон вообще хотел спускаться куда-то с отведённого им этажа, но страх опоздать и вовсе также присутствовал. Проходит ещё чуть меньше десяти минут. Стилист прикусывает последнюю булавку с поблёскивающим на наконечнике розовым камнем, спускаясь всё ниже к поясу и почти заканчивая, а дверь в комнату вновь отворяется. Поднимая голову, Джисон придерживает дыхание. — Момо начинает беситься, — оповещает Минхо, пока неторопливо подходит ближе, на что Хёнджин только закатывает глаза и в пару секунд расправляется с ещё несколькими сантиметрами кожаных вставок, — Девять минут до начала эфира. Вытягиваемая нить едва не обрывается от того, как резко игла тащит её за собой. — Спасибо, дорогой, — Хёнджин, ни на мгновение не отводя взгляд, слащаво лепечет благодарность и не менее приторно добавляет, — Часы, кстати, находятся правее от меня. А Минхо останавливается в полуметре. Тщательно рассматривая костюм, не замечает того, как в ожидании вердикта смотрит на него Джисон, и в мыслях хвалит как самого стилиста, так и команду подготовки. Все определённо поработали на славу. Отвести внимание просто не удаётся, и теперь образ трибута по праву можно назвать одним из самых завораживающих, что Минхо когда-либо видел. Вместо часто используемых туфель — лакированные ботинки на высокой шнуровке. У икр они выкрашены двумя белыми полосами, перекликающимися с тем же цветом блузки, а складками к ним спускаются чёрные кожаные штаны. Под широкий, сделанный из аналогичного материала и удачно утягивающий талию пояс заправлен запахивающийся без пуговиц жилет. Ткань полностью усеяна мелкими, переливающимися от иссиня-чёрного к фиолетовому стразами, и угольный воротник оставляет достаточно пространства для того, чтобы увидеть завязанные на блузе в бант ленты. Рукава широкие. Лёгкие и струящиеся к ладоням, и чем-то напоминают рубашку, в которой иллюзионист выступал в дистрикте. Минхо смотрит выше. Волосы вновь уложены на обе стороны, но слабыми волнами тянутся назад. На глаза, несмотря на оставленный открытым лоб, падает несколько прядей, и в голове не возникает ни одного желания, кроме как пожать Ёнджуну руку за потрясающий результат. Впрочем, как и ответственной за макияж Дженни. На веках небольшие стрелки с еле заметным слоем персиковых теней. Оттенком чуть ярче подкрашены губы, а левая щека увенчана аккуратными контурами трефовой масти, и у Минхо в самом деле складывается ощущение, будто перед ним капитолийская звезда. Бродячий фокусник из бедного, укрытого смогом дистрикта сиял бы в правящей столице ярче всех, но норовящие вырваться слова всё-таки прячутся глубоко внутри под несколькими замками. Сказать их сейчас, когда уже завтра трибута ждёт арена — всё равно что посмеяться. Хёнджин дошивает последние стежки. Закрепляя нить, быстро обрезает её, и, как только отходит на пару шагов назад, спрашивает: — Идеально, скажи? — он смотрит на Минхо, а тот, в свою очередь, не успевая толком среагировать, произносит короткое: — Сносно. Стилист довольно улыбается. В последний раз поправляет перешитый воротник и бант и нарочито показушным тоном обращается к Джисону: — Видишь? В его понимании «сносно» — «настолько хорошо, что дух захватывает», так что твой ментор по отношению к тебе даже больше душка, чем ты думаешь. Минхо стреляет в капитолийца острым осуждающим взглядом. Он, однако, совершенно его не замечает, на ходу осыпая себя хвальбой, насколько же он гениален, раз успел вручную исправить чужой косяк, и стремительно ускользает, пока комната погружается в неловкую тишину. До эфира пять минут. Хотя, по сути дела, выход их дистрикта приходится на седьмой час, тогда как сама программа начинается в шесть, но Момо извечно настаивает прибывать гораздо раньше, потому и страдают от суетливости все. В том числе и менторы, ведь несмотря на то, что к толпе зрителей они не выходят, надевать официальные костюмы приходится. — Нервничаешь? — сам не зная почему спрашивает Минхо, на что замерший после ухода стилиста Джисон только слабо мотает головой. Храбрится. Очевидно пытается сделать вид, что не волнуется, и получается, на самом деле, неплохо, однако прочувствовать тонкий, как нити на воротнике, след тревоги можно. — Тебе и не нужно, — ещё раз проходясь по иллюзионисту с ног до головы, Минхо заключает, — Просто улыбнись, и половина сидящих там дам уже будет на твоей стороне. Им пора уходить, и он пропускает Джисона вперёд. Идёт за ним следом, присоединяясь к ожидающей в гостиной команде, и не успевает Мейли толком рассмотреть старания Хёнджина, как выряженная на удивление в чёрное платье Момо подталкивает их всех к лифту. Спускаются в окутывающем напряжении. Его, кажется, не чувствуют только Джихё и Хёнджин, которого стилистка настойчиво убеждает не сбегать со зрительских рядов сразу после показа их дистрикта, потому что это банальное неуважение к коллегам, а Хван, в свою очередь, ожидаемо от неё отмахивается. Заявляет, что куда больше уважает своё драгоценное время, и Минхо вспоминает, как буквально пару дней назад этот же парень упрекал его за невоспитанность. Язвительный комментарий всё-таки остаётся неозвученным во избежание спора, что очевидно приведёт к долгим дебатам. Как только добираются до отстроенной перед тренировочным центром сцены, откуда доносится шум предвкушающей зрелище толпы, приходит пора разделиться. Стилисты, желая своим подопечным удачи, торопливо отправляются к предназначенному для них первому ряду, а Момо, Мейли и Минхо провожают трибутов до самой уже потихоньку формирующейся около правого закулисья вереницы будущих соперников. Шоу начинается. Подготовительное помещение, скрывающее от вечерней прохлады улицы, глушит громкую музыку, но та всё равно играет из понапичканных везде небольших экранов. На сцене вовсю красуется перед сотнями камер Сон Донхён. Его костюм слепит так, что быстро устающий взгляд хочется спрятать за солнцезащитными очками, и становится жаль несчастные глаза подростков, вынужденных сидеть с ним практически лицом к лицу. Шухуа и Джисон напряжённо посматривают за трансляцией. Мейли повторяет сказанную в день показов фразу, говоря, что интервью — далеко не самый страшный этап, и гораздо страшнее будет подниматься на арену, а после похлопывает двоих по плечам. Момо, поочерёдно вбирая в свои руки ладони каждого, призывает не беспокоиться понапрасну. С небывалой искренностью заверяет, что у них всё получится, и Минхо остаётся лишь согласно кивнуть. Голос ведущего вызывает О Хэвон — девушку из Первого дистрикта, так что, чтобы не маячить здесь, менторы вместе с Момо уходят к левому закулисью. Там все будут встречать собственных трибутов, и прежде чем скрыться, Минхо ловит взгляд Джисона. Прошёптанное одними губами «Всё будет хорошо» вновь отсылается исключительно ему. Когда они попадают в так называемую зону ожидания, Гониль уже хвалит только подошедшую и одетую в длинное сверкающее платье девушку. Та, несомненно довольная своим блистательным выступлением перед всем Панемом, сразу же направляется с эскортом к этажу Первого дистрикта, и женщина, коей на вид дашь чуть больше тридцати, едва за ней поспевает. Позади скопления менторов, надзирающих за дистриктами профи, подперев стену спиной, стоит Соён. Чан вполуха слушает чужое интервью двумя метрами левее, и команда Девятого также решает расположиться от остальных обособленно. Остаётся почти в самом конце ведущего к вестибюлю коридора и ждёт. А трёхминутные выступления летят одно за другим. Сон Донхён, приветствуя каждого трибута, обязательно приобнимает его. Еле касается, заводя одну руку за спину, и сразу же переходит к вопросам, как и в прошлые года, поразительным образом умудряясь не повторяться. Перед публикой предстаёт самоуверенная Шин Юна. Горделиво принимая похвалу за впечатляющий балл на индивидуальных показах, она обещает капитолийцам, что уже завтра устроит им шоу, и в её словах по какой-то причине не удаётся усомниться. Положительное впечатление на толпу производит казавшийся равнодушным на Параде Ким Сынмин. Парень из Третьего отвечает ведущему неоднозначно, балансируя на грани доброй шутки и высмеивания, однако, даже если сам Донхён немного теряется, собравшиеся горожане довольно хохочут. Большего в его случае, наверное, и не нужно. На интервью с профи из Четвёртого Минхо сосредотачивается. Вслушивается до последней секунды, вот только ничего особо сверхъестественного, за исключением шумного прощания, Кан Тэхён не выдаёт. Безусловно, кичится своими шансами на победу, но это, пожалуй, всё, на что он способен в условиях телевидения, поэтому интерес к нему пропадает ещё быстрее, чем появляется. Зато стоит на сцене показаться тринадцатилетней Ли Хеин, как зрительский зал умилённо вздыхает. Пугливая девочка подходит несмелыми шагами. Её нежно-лиловые туфельки не дотягиваются до пола, когда она осторожно умещается в кресле, а тихий голос, норовя сорваться, дрожит. Прикладывая ладошки к груди, Момо шепчет, что под объективы камер будто вытащили беззащитного котёнка, и Мейли не удерживает на языке сухого «повтори нам это завтра». Минхо думает, что даже на эту малышку найдётся тот, кто захочет поставить, но каковы шансы хрупкого одуванчика — вопрос уже совершенно другой. Последним наиболее любопытным кадром становится Ли Феликс. Парень язвит направо и налево, но едва ли в нём можно разглядеть высокомерие, присущее добровольцам-профи. Он явно из другого теста. Упрятанная агрессия кажется направленной к самому Капитолию, и Соён, наблюдающая за вторым подопечным вместе с удачно выступившей Юци, тихо ругается. Наверняка понимает, что будь интервью на минуту длиннее, столица получила бы в свой адрес неприкрытые проклятья, но, признаться честно, Минхо бы с удовольствием на это посмотрел. Минуют Восьмые. На сцену всходит Шухуа, и Момо восхищённо ахает, видя, как операторы захватывают благородную улыбку в свете софитов. В ней нет вычурности. С лёгким, воздушным платьем бежевого оттенка, распущенными пшеничными волосами и аккуратными туфлями она действительно напоминает принцессу, и Донхён ожидаемо не упускает возможности сравнить дочь мэра с особой королевских кровей. А отвечает Шухуа соответственно. Она искренна. В её открытости к любому диалогу Минхо убедился ещё вчера, поэтому удивляться, когда на расспросы о плачущей на Жатве матери девушка лишь делится своими чувствами, не приходится. Тёплая тоска, сквозящая в каждом слове, трогает до глубины души. Играет с сердцами сентиментальной толпы, из-за чего в один момент Момо не выдерживает. Её слезам Минхо верит. По крайней мере, потому, что капитолийка знает то, что никогда не будет дано остальным, а Шухуа, как он и думал, до самого конца интервью об отце так и не упоминает. Не подставляет его, поведав об издевательствах целой стране, однако это и понятно. Мстить в её ситуации мог бы кто угодно, но не она. Как только Шухуа сходит к ним по небольшой лестнице, Момо утирает собравшиеся в уголках глаз капли. Тут же принимается нахваливать, а стоит ей подойти ближе и коснуться чужих ладоней, испуганно охает. Обнажённая кожа от стремительно падающей на улице температуры ледяная, поэтому, ни секунды не медля, капитолийка ведёт девушку к вестибюлю. — Доберётесь сами? — внезапно задаёт вопрос Мейли, и у Минхо даже не остаётся времени для ответа. Пока он только машинально кивает, не успевая осознать, на что именно подписался, напарница проворно убегает вслед за двумя, а всё внимание сосредотачивается на экране. Лишь тогда до него доходит, что его оставили одного намеренно, однако, как бы то ни было, подумать об этом придётся уже потом. Сейчас наравне со всем Панемом внимательный взгляд приковывается к вышедшему на сцену силуэту. Сон Донхён приобнимает Джисона. Моментально отмечает незаурядность подобранного образа, ведь, как правило, парням редко позволяют выйти в чём-то, кроме стандартных костюмов, и камеры на пару мгновений показывают крупным планом сидящего в первом ряду Хёнджина. Тот ухмыляется. Выглядит куда горделивее Юны из Второго, и иллюзионист с абсолютно обезоруживающей, в момент очаровывающей практически каждого улыбкой благодарит его. А ведущий драгоценных минут не теряет. Спрашивает про узор на щеке, следом за ним вспоминая и фокус на Параде, и Минхо не сдерживает себя от облегчённого выдоха. Всё-таки два часа консультации по интервью зря не прошли. Из сотни возможных сценариев репетиция одного оказалась полезна, и Джисон, заранее зная, как отвечать, в самом деле не теряется. Рассказывает. Всё ещё не так подробно, как хотелось бы, опуская детали с дедушкой, однако с завораживающей таинственностью вынуждает внимать своим фразам как смолкнувших леди, так и заинтересованных мужчин, а затем, по прошествии минуты их диалога, неожиданно тянется к Донхёну. Отряхивая будто от пыли широкий воротник смокинга, заставляет в руке появиться карту и, провертев ту в ладони, произносит: — Шестёрка червей обычно предзнаменует удачу. Карта вновь пропадает. Отмирающий ведущий хлопает, из-за чего к немому восхищению присоединяется и толпа, а после со смехом признаёт, что в самом деле подобного не ожидал и был поражён. Дальше разговор ведётся о маленьких зрителях из дистрикта. Джисон делится, как на протяжении вот уже нескольких лет с помощью фокусов раздаёт детям сладости и весьма ловко обходит тему голодовки. Капитолийцы воспринимают добрые жесты как простые подарки к чаю. Абсолютно не предполагают, что одна печенюшка для малышей с околицы — не то, чем можно побаловать себя на полдник, а самый настоящий праздник, и Минхо мысленно хвалит продуманную подачу. Страшная реальность, обёрнутая в красивый фантик благородства, точно продастся хорошо. Последним вопросом Донхён интересуется, что Джисон думает о своих шансах на победу. Подмечает, что, если говорить откровенно, они довольно высоки, а иллюзионист ненадолго смолкает. Вероятно, даже умышленно оттягивает время, чтобы заинтриговать публику, но, в конце концов, оглядывая её, всё же заключает: — Если вы верите в чудо, думаю, всё возможно. Ведущий соглашается. Напоследок шутит, что у такого умелого парня наверняка должен быть туз в рукаве, которым он ещё непременно всех удивит, однако Хан сию же секунду парирует: — В таком случае мне стоит забрать его из вашего кармана. Сон Донхён, понимая намёк, медленно и неуверенно тянется в карман собственного смокинга. Выуживая оттуда туз пик, с прежним хорошо читаемым на выразительном лице удивлением возвращает карту Джисону, и под шумные возгласы изумлённых горожан они, наконец, прощаются. Последнее, что видит Минхо перед тем, как ведущий вновь объявит следующего — размещённая на сердце ладонь и отвешиваемый Ханом поклон. Всё прошло куда лучше, чем предполагалось. Гораздо лучше, и он клянётся, что чего-то настолько околдовывающего рассудок за весь свой менторский путь ещё не встречал. Больше и не встретит, и сомнений в этом совершенно никаких. Минхо едва удаётся прийти в чувства. Мысли в голове перемешиваются, беспорядочно сменяясь и встревая меж запутавшихся других, однако ему приходится все их экстренно успокоить. С другого конца коридора спускается Джисон. Наставники оставшихся трёх дистриктов почти не провожают его взглядами, предпочитая сконцентрироваться на постепенно движущейся к финалу программе, а сам иллюзионист поднимает уведённые в пол глаза. Замечая стоящего поодаль ментора, прибавляет в шаге, и Минхо уже собирается поздравить его, но, успевая подойти всего на полметра, давится застревающими в горле словами. Джисон врезается в него. Быстро преодолевая оставшуюся между ними дистанцию, утыкается в плечо, пока руками отчаянно обвивает поясницу, а Минхо, поражённо замерев, боится сделать даже вдох. Правда, не дышит. Не может заставить себя банально пошевелиться, ощущая растущую от заставших врасплох объятий панику, но ещё больше пугается, когда прямо в рёбра отдаётся чужая дрожь. Джисон с трудом выдыхает. Мелко дрожит, будучи совсем неспособным остановить это, и душащая тревога сменяется вспыхнувшим осознанием. Всё-таки переволновался. Несмотря на то, как уверенно выглядел перед десятками тысяч капитолийцев, разумеется, был невероятно напуган, и лишь поэтому сейчас сжимает его грудную клетку так, будто иных вариантов нет. Словно по-другому от охватывающего страха не спастись, и Минхо соврёт, если скажет, что не понимает. Вот только обычно рядом была Мейли. За прошедшие четыре года успокаивала всех именно она, пока Минхо хоть как-то старался сохранять и без того пресекаемую между ним и трибутами черту, а теперь пресекать, считай, и нечего. Ему нужно просто увести Джисона наверх. Выпутаться и пойти с ним к остальным, однако, буквально слыша, как лёгкие напротив рвутся от сбитого дыхания, он сам не в силах заставить себя сделать шаг. Он проиграл. В этих играх не смог бы победить с самого начала, и раз так, то больше бороться нет смысла. Занемевшая рука несмело ложится на укрытую жилетом спину. Осторожно считает кожей бесконечное множество страз, пока вторая ладонь находит место выше, и Минхо перестаёт отдавать своим действиям отчёт. Всё скопившееся в иллюзионисте волнение выливается на него без остатка. Отдаётся рваными выдохами, а он их только всецело принимает, позволяя прижатому ближе телу размякнуть ещё больше, и на пробу успокаивающе ведёт по лопаткам. Джисон держится за позволенные объятия, как за последнее, что у него есть. Наконец чувствуя хоть что-то, кроме настигшего осадка, сосредотачивается на ощущениях тепла и по-прежнему пытается выровнять подводящий пульс. Не хочется ничего, но знает, что надо. А Минхо, в свою очередь, неосознанно запоминает каждую секунду. Нерешительно тянет руку к тёмным волосам, всего лишь укрывая их, однако фаланги всё равно проводят по прядям. Поглаживают в почти убаюкивающем жесте, приминают, как ветер укладывает на пашнях колосья, и Джисон ловит давно забытые прикосновения одно за другим. Он мог бы легко привыкнуть к такому, потому что всего двух минут уже оказывается достаточно. — Молодец, — тихий шёпот становится добивающим. Минхо проговаривает это не подумав. Произносит то, что, как чувствует, нужно, а иллюзионист, не в состоянии даже ответить, продолжает цепляться ладонями за его пиджак. В конце концов, Минхо плюёт абсолютно на всё. Немного склоняя голову, невесомо касается виском чужой макушки, чтобы спрятать трибута окончательно, и шепчет на грани слышимости. О том, что он справился. Что лучше выступления и пожелать было нельзя, и что спонсоры передерутся за возможность подписать контракт, пока не замечает, как Джисон дышит ровнее и ровнее. Хватка на пояснице перестаёт давить. Иллюзионист просто прижимается к нему, кажется, забывая, где они находятся, а Минхо, поднимая взгляд, встречается им с Чаном. Внутри всё на миг замирает. Ментор Десятого смотрит на то, как плывёт его рука по спине, до невозможного понимающе, бесконечно горько, и эта самая горечь заставляет осознать их положение в полной мере. Сочувствующие глаза отводятся к спускающейся пятнадцатилетней Ынчэ, а Минхо внезапно ощущает приступ тошноты. Лишь из-за того, что ярким напоминанием вспыхивает предстоящее вечером прощание, и теперь… Он сам загнал себя в очевидную ловушку. Сам и разбираться с этим тоже будет самостоятельно. Ему приходится отстраниться. Своими же руками расцепить окольцевавшие его объятия и всячески избегать взгляда смотрящего только на него Джисона. Потому что иначе он легко прочтёт в его собственном то, что так не хочется произносить вслух. — Идём. Упорно игнорируя, как сломлено прозвучал голос, Минхо подталкивает иллюзиониста вперёд. Меньше чем на минуту вновь укладывает ладонь на спину, чтобы сопроводить в атриум, однако уже в лифте безобидное касание сводится на нет. Как и всё общение между ними за оставшийся на обратном отсчёте вечер. Ужин проходит несвойственно тихо. После возвращения Минхо и Джисона к трапезе присоединяется Хёнджин. Стилист рассказывает о том, что остался отсмотреть интервью Десятых лишь из уважения к Лисе, которая не раз выручала его и в этом сезоне работала над образами для четырнадцатилетнего мальчишки, а затем, по окончании эфира, возвращается и Джихё. За столом становится немного оживлённее. Завязываются какие-никакие разговоры, однако что трибуты, что менторы по большей части продолжают молчать и отдают предпочтение еде. То, что ужин последний, напоминает бокал Хёнджина, ни разу не наполнившийся алкоголем. Оставляя полуторачасовое застолье позади, все отправляются в гостиную. По телевизору крутят повтор интервью, и пока стилисты обсуждают наряды остальных, Момо искренне расхваливает трибутов за поистине очаровывающие выступления. Мейли интересуется у Джисона фокусами с картами. Реагируя быстрее него, Хёнджин отвечает, что перед примеркой костюма предложил иллюзионисту выбрать несколько штук из колоды, чтобы провернуть что-нибудь незамысловатое, а сам Джисон добавляет, что скинул туз в карман ведущего после полуобъятий. Шестёрка червей же, наоборот, была припрятана в рукаве. Досталась в нужный момент и таким же образом спряталась туда обратно, так что благодарить за эффектность можно, пожалуй, свободный крой блузки. Отыгрывает завершающий программу гимн. Экран телевизора гаснет, вынуждая всех гнетуще смолкнуть, и каждый понимает, что дальше тянуть некуда. Неделя, предшествующая играм, как и всегда, пролетела слишком быстро. И пока время переваливает за десять, а нарушить беспокойную тишину никто так и не решается, ответственность за это берёт Мейли. Опираясь локтями о колени, она напоминает трибутам всегда думать в первую очередь о себе. Спасать себя и выбирать лишь себя, потому что никто другой за них этого не сделает, и быть на арене предельно внимательными. Они хорошо постарались. Сделали всё, чтобы завоевать внимание спонсоров, и Мейли благодарна им за достойную уважения выдержку. Вымученная улыбка таки дарится подопечным, и слово перенимает Момо. Она не плачет. Остаётся до поразительного стойкой, говоря, что для неё этот сезон стал особенным, а трибуты — лучшими, с какими ей только доводилось работать за все прошедшие пять лет, из-за чего стилистам остаётся лишь согласно закивать. Они прощаться не будут. Им ещё предстоит сопровождать до арены, так что все наставления произнесутся позже, однако у Минхо возможности отложить момент просто нет. Взгляд поднимается с трудом. Ему не хочется говорить чего-то такого, что нагонит ещё большего траура, и не хочется, как он пытался сделать это в поезде, списывать со счетов, но иначе и не выходит. Как бы Минхо ни верил, всегда есть шанс, что для одного, а то и для двоих из подопечных произнесённые им сейчас слова действительно окажутся последними. Он проходит через это уже пятый год подряд, а легче всё равно не становится. — Просто сделайте всё, что в ваших силах, — единственное, на что его хватает, прежде чем они наконец поднимутся со своих мест. Стилисты, желая спокойной ночи, уходят. Момо ускользает после них, а менторы, напоследок кивая, в конечном счёте разбредаются по комнатам. Свет на этаже гаснет. Гостиная вслед за наступающей и тревожной для всех ночью пустеет, однако, что для неё, наверное, давно привычно, ненадолго. Минхо возвращается сюда в половине первого. Ладонь скользит по выключателям, зажигая за собой небольшие лампы, и нескольких освещающих диван торшеров вполне достаточно, чтобы почти не слушающееся тело упало в ворох декоративных подушек. Ему определённо нужно поспать. По крайней мере, попытаться выспаться, потому что последующие дни обещают быть не менее выматывающими, чем прошлые, а полноценный сон в Штабе игр точно не светит, но собственная комната душит. В ней оставаться банально невозможно. Поджимая ближе ноги, Минхо бесцельно смотрит за панорамное окно. На улицах Капитолия шумно. Там закругляться и не думают, однако, очевидно, и нет надобности. Подготовленное распорядителями шоу стартует только к десяти часам. Не раньше, а значит, отдохнуть от ночных похождений все успеют. Будто на арену подниматься не трибутам, а разодетым богатеям. Так минует всего полчаса. Глаза медленно начинают побаливать, одновременно с этим отказываясь закрываться дольше чем на пару секунд, и Минхо задумывается над тем, чтобы выпить горячего молока. Предпринять хоть какую-то попытку заставить организм расслабиться и отключиться, раз уж простая смена обстановки с комнаты на большой зал не помогла, но ещё прежде чем он решит подняться, в стороне слышатся шаги. Сердце болезненно ударяет по грудной клетке, заранее понимая, что принадлежат они не Мейли. Минхо поворачивает голову в сторону коридора. Видит, как смотрят на него тёмные глаза, отражающие тёплый свет ламп, и как по заполненной отчаянием радужке расползается абсолютный страх. Лёгкие при виде замершего на одном месте иллюзиониста бесполезно поднывают. То, что кто-то из трибутов не сможет оставаться в постели, было ожидаемо. Предсказуемо, но даже так Минхо надеялся, что ни с кем не столкнётся. С ним не хотелось видеться больше всего, однако, в противовес этому, наперекор всему его желанию не позволять себе банально обращаться к парню без надобности, он едва слышно проговаривает: — Тебе нужно поспать. Словно Джисон не знает. Словно до сих пор не в кровати из принципа, и за глупость почти стыдно. Глупее, пожалуй, было бы только упрекнуть его. — Не могу, — ещё задушеннее сипит иллюзионист, и Минхо окончательно разрушается, — Не получается. Стены… Давят. — Давят, — естественно. Хотя на самом деле всему виной беспокойные мысли, без конца продолжающие визуализировать предстоящий день, но Минхо понимает. Вот только посоветовать ничего не может. От предрешённого не сбежать, а Джисону просто нужно заснуть. Перетерпеть ночь, чтобы потом так же перетерпеть и день, однако универсального средства для отключения рассудка нет. Одной жалостью Минхо, к сожалению, ему не поможет. Он выдыхает. С тяжестью собирается отослать трибута обратно в комнату, ведь по-другому никак, но в очередной раз нелепо теряется, стоит тому внезапно попросить: — Ты мог бы побыть со мной? Раненный тревогой голос умоляет. Бьёт под дых надеждой, против которой практически нечем воспротивиться, и, пока Минхо лишь поражённо раскрывает пересохшие губы, ощущая себя слишком беспомощно для бывалого ментора, Джисон снова тихо произносит: — Недолго. Пока не усну. Минхо начинает мелко мотать головой ещё раньше, чем ему всё-таки удаётся связать звуки воедино: — Джисон, я… — и договорить, в конце концов, он оказывается тоже не способен. — Пожалуйста. Ему нечем возразить. Не тогда, когда это последняя ночь перед ареной. Не тогда, когда иллюзионист оставался рядом с ним в момент его сна, и не тогда, когда он смотрит на него так, будто больше не увидит. Незачем обманывать себя. Минхо всегда считал его другим. — Я не смогу в темноте, мне… Джисон вновь перебивает. — Я уже включил ночники. Минхо не верит, что кто-то может нуждаться в нём настолько сильно. Не верит, а не проходит и минуты, как всё равно бесшумно поднимается. Отводит взгляд от чужого, полного благодарности, и идёт за глухо шагающим иллюзионистом к коридору. Всё, как он и сказал. Подготовленный мягкий свет, доходящий почти до каждого угла комнаты, и приставленное в полуметре от постели небольшое кресло. Минхо часто сидел так у кровати брата. На неудобном шатающемся стуле рассказывал ему, как прошёл день, приносил поесть, по возможности накладывая порции больше, чем обычно, и слушал от него нотации за то, что совсем не оставляет еды себе. Это было так давно, но сейчас случай совершенно иной. Джисон прячется под одеялом на середине постели. Оставляет для Минхо нужное расстояние, хотя через пару минут всё же придвигается чуть ближе, а сам Минхо уводит глаза в сторону. Чувствует себя ожидаемо неловко, но старается думать о том, что хотя бы немного таким образом поможет. Джисон, правда, внезапно заговаривает спустя три минуты. — Прости, что кинулся тогда, — произносит он, и Минхо, машинально обращая на него внимание, поначалу и не понимает, о чём речь, — После интервью. Сам не понял, как это вышло. Покачать головой в ответ получается заторможенно. — Забудь. Ничего такого. Джисон не согласен. Одним взглядом убеждает, что для него это значение имеет, и словно нарочно шепчет: — Меня давно так не обнимали. — Насколько? — вопрос вырывается сам собой. Минхо снова смотрит в сторону, цепляясь за лежащую на тумбочке колоду карт, и думает, что было бы жаль оставлять её здесь. — Со смерти бабушки. Пять лет. Столько же лет назад не стало и Минхёка, и Минхо не в состоянии хоть что-либо на это сказать. Ему рвёт на части сердце, но почему-то сейчас всё ощущается гораздо больнее. Лишь по прошествии десяти минут, когда Джисон уже почти засыпает, а его дыхание становится более глубоким, с губ всё-таки срывается едва слышимое: — Останься жив, и тогда повторим. Чужие глаза сонно приоткрываются. В тоне на грани бессознания появляется какая-то детская наивность, однако иллюзионист тихо-тихо спрашивает: — Честно? Минхо кивает. Зря даёт клятву, но по-другому опять не может. Он наблюдает, как медленно трибут проваливается в сон. Теперь не уводя взгляда, запоминает растрепавшиеся на подушке волосы, дующиеся от медленных вдохов и выдохов щёки, мягкие черты лица и жалеет, что нельзя остановить время. Слишком несправедливо. А подсвечивающиеся цифры перестраиваются в число далеко за час ночи. Убеждаясь, что до утра иллюзионист уже не проснётся, Минхо поднимается. Не в силах остановить себя, подтыкает сползшее одеяло и забирает с тумбочки колоду. Как единственный отголосок того, что он был здесь, потому что свет, как только Минхо перешагивает порог комнаты, выключается. Ему самому удаётся заснуть к двум. На рассвете он просыпается от звуков в коридоре, слыша, как Джихё забирает Шухуа, а пятью минутами позднее узнаёт в коротком «Идём» приглушённый голос Хёнджина. Прижимаясь спиной к изголовью постели, Минхо искусывает в кровь губы. Этаж вновь погружается в тишину. Трибуты покидают тренировочный центр, а через час к нему стучится Мейли. Пора собираться.