7. Ожоги и силки.

Джисон сидит неподвижно с минуту. Едва разлепив глаза, не без усилий переваривает, что миновавшие сутки не были кошмарным сном, и пытается заставить себя подняться. Всё тело закоченело. Вставать совершенно не хочется, но за окном уже медленно загорается рассвет, а значит, необходимо выдвигаться. Ночь была откровенно паршивой. Джисон в целом не уверен, спал ли или просто моргнул, потому что вчерашняя усталость никуда не ушла и, наоборот, словно приумножилась, но, с другой стороны, это было весьма ожидаемо. Минхо предупреждал, что на полноценный сон на арене можно не надеяться. Напряжение, в котором он будет находиться, банально не даст расслабиться, а если вдобавок к этому приписать и прочие условия вроде холода, то повезёт, если вообще удастся проспать беспрерывно хотя бы пару часов. Так и оказалось. Джисон понятия не имеет, сколько спал в сумме, но прекрасно помнит, как постоянно просыпался. Раза четыре точно. Резко вздёргивал голову, прислушиваясь, нет ли кого рядом, а после всё с той же тревожностью укладывался на колени обратно. Ужасно. Напоминание о том, что так придётся провести ещё немало ночей, лишь удручает, и, неприязненно морщась, Джисон всё-таки встаёт. Несколько минут уходит на разминку всех конечностей. Он почти физически ощущает, как от холода внутри заморозилась кровь, и, пока тянет затёкшую шею из стороны в сторону, смотрит за окно. Ничего не изменилось. Всё те же серые многоэтажки с пеплом на дороге, и непонятно, как близко ошивается среди них отряд профи. Где бы они сейчас ни были, Джисон хочет верить, что в конечном счёте с ними не пересечётся. Хотя потенциально для него опасен практически каждый выживший. Он думает об этом, пока медленно сгрызает один хлебец, стараясь не уронить ни крошки, и мысленно напоминает себе о тех, кто всё ещё в игре. Наиболее безобидными, безусловно, кажутся мальчик из Десятого и девушка из Одиннадцатого. Оба не отличаются какой-то физической силой и выглядят достаточно пугливыми, но вот о том же парне с Третьего такого не скажешь. Ким Сынмин определённо мог бы взять хитростью. Запросто поймать в ловушку, учитывая ум и наблюдательность, которыми он одарён, так что его Джисон бы справедливо остерегался. Под одну категорию весьма опасных попадают Седьмой и Двенадцатый. Если Феликсу удалось отвоевать себе топор, очевидно, велика вероятность, что при столкновении с ним Джисон останется без головы, а вот Чанбин обеспечит свёрнутую шею и голыми руками. Эти двое, считай, профи от бедных дистриктов. Никакой кинжал против них не поможет, и спасаться в таком случае придётся только бегством. Остаются Йеджи из Восьмого и Шухуа. На счёт первой сказать что-либо сложно, ведь, кроме того, что она средне проявила себя на показах и со старта сразу рванула прочь от Рога, информации почти нет, а вот Шухуа банально и не соперник. Джисон искренне надеется не встретиться с ней. Никак не может забыть слова о том, что она бы не тронула Хана, даже если бы они остались последними, поэтому и умышленно отделяет от общего числа противников. Если уж не светит выиграть ему, он бы пожелал победы ей. Перекусив, но так и не уняв голод, Джисон вновь упаковывает рюкзак. Предварительно осмотрев двор из окна, покидает пятиэтажку и направляется в ту же сторону, в какую шёл до наступления темноты. Уверенности в собственных действиях нисколько, но широким выбором вариантов в его положении тоже, к сожалению, похвастаться нельзя. Он продолжает увеличивать предполагаемый отрыв от остальных трибутов в течение пары часов. Солнце, выглядывая из-за крыш домов, начинает постепенно припекать, и пока молния на куртке небрежно расстёгивается, Джисон безрезультатно пытается отделаться от мысли о том, что таким темпом всё-таки ни к чему не придёт. Пить хочется до ужаса. На языке из-за сухости до сих пор слабо осевший привкус хлебца, а медленно повышающийся градус, который вчера был на порядок ниже, жажду только усиливает. Будто назло. Очевидно, планы нужно менять, однако даже когда он делает первый привал и размышляет над этим, в голову совершенно ничего не идёт. Много ли ему подвластно без малейшего представления об арене? Нет, и вряд ли у других расклад в этом плане лучше. Джисон всё равно упорно шагает вперёд. Не перестаёт хмуриться, оглядывая однообразные виды перекрещивающихся улиц, и хоть надежд не питает, понимает, что сдаваться слишком рано. Начнёт рассматривать подобные перспективы, когда загнётся от обезвоживания следующим вечером. К полудню он обыскивает квартиры. Всё чаще останавливается, чтобы по пути нырнуть в сырые подъезды с относительно целыми этажами, находит моток верёвки, который прячет в рюкзак, но куда охотнее арена преподносит ему сюрпризы неприятнее. Первый этаж одного дома оказывается полон роем летучих мышей. Не замечая их в темноте лестничной клетки, Джисон перебирает груду обломков, надеясь, что в этот раз улов будет удачнее, по случайности роняет деревянную доску, а зверьки, потревоженные грохотом, молниеносно на него реагируют. Джисону приходится спрыгнуть прямо с окна квартиры. Получить коготками агрессивно настроенных переродков по затылку, благо, лишь через наспех накинутый капюшон, и пробежать несколько метров по улице, чтобы обнаружить, что те на неё не вылетают. Больше всего, как бы то ни было, радует целостность куртки. В другой высотке он едва не проваливается с третьего этажа на второй. В последний момент успевает среагировать на обсыпающийся под ним пол, цепляясь за дверь и выбираясь на лестничный пролёт, а в следующем осматриваемом им доме натыкается на невыносимый трупный запах. От чего тот исходит — не понять. Однако чем выше по ступеням, тем сильнее душащий смрад, и никакая ткань от его глушения не спасает. Чувствуя, как кружится голова и начинает подташнивать, Джисон решает не проверять, что находится на этажах сверху. Со слезящимися глазами рвётся на воздух, а как только вываливается из подъезда, прислоняется к стене и ещё с минуту переводит дыхание. Ни одно исследование потраченного времени не стоило. Сверхценных находок ему урвать не удалось, но, по крайней мере, подтвердились появившиеся ещё вчера догадки. Как правило, трибуты получают оружие и вещи у Рога изобилия. Все знают, что чем дальше от него, тем меньше ценности в подобранном предмете, однако в этот год вокруг центра старта были разбросаны лишь спрятанные под завалами рюкзаки. Всё остальное распорядители оставили в квартирах. Можно сказать, позволили игрокам, убежавшим со звоном гонга с пустыми руками, повысить собственные шансы, но Джисон почти уверен, что жестом благодетели это не назвать. Решиться проверить хотя бы одну квартиру сложнее, чем подхватить буханку хлеба около пьедестала. Ведь трибут не знает, каких испытаний ожидать среди сырых стен. Понятия не имеет, ради чего на самом деле пробирается через темноту подъездов, тогда как у Рога обычно хватало пробежать не больше метра, чтобы забрать с собой непромокаемую плёнку и удрать при том невредимым. Здесь здраво риски не оценишь. К примеру, оправдывает ли моток верёвки затраченные усилия? Вряд ли. Джисон даже не знает, найдёт ли ему должное применение в дальнейшем, зато прекрасно осознаёт, что мог наткнуться на кого-то куда смертоноснее скопа летучих мышей. Это чистейшая удача. Лишь очередной азартный элемент, внесённый, вероятно, для развлечения публики по ту сторону экрана, а для трибутов — натянутый бонус. С другой стороны, конечно, не Джисону жаловаться. У него вдобавок к найденной верёвке небольшой кинжал, который на ходу вертится в руке вот уже несколько часов, и пусть против профи с ним в схватке не разойдёшься, хоть какое-то оружие вместо кулаков — уже большой плюс. Думая о месте его нахождения, Джисон задирает подбородок к полуразрушенным крышам. Наверное, все наиболее полезные вещи спрятаны именно там. На шатких обваливающихся этажах, куда сунется далеко не каждый, и не исключено, что плюсом к труднодоступности являются всевозможные созданные распорядителями преграды. В том доме с трупным запахом наверняка что-то да запрятано. Вот только, чтобы узнать, что конкретно, нужно пройти через несколько этажей, каждый из которых будет отравлять лёгкие всё сильнее, а там уже всё зависит от воли случая. Может быть, трибут найдёт что-то, что спасёт его жизнь. Может, наоборот, полученное не окупит ни капли потраченных на него сил, и отравленный организм отключится на добрые пару часов, однако этого Джисон в любом случае не узнает. Чутье подсказывает, что что бы там ни было, вряд ли это заветная бутылка с водой. Проходя по ощущениям ещё около десяти километров, Джисон забредает на очередную улицу. Ничем не отличающиеся высотки будто молчаливо насмехаются над тем, как беспомощны игроки среди возвышенных бетонных джунглей, и, недолго думая, Хан торопливо проскальзывает в один из подъездов. Проверять квартиры и не собирается. Только на мгновение замирает, чтобы прислушаться, нет ли в темноте посторонних звуков, после чего принимается подниматься выше. Глухо свистит сквозняк. Шаги эхом отбиваются по пыльным ступеням, и в то время как Джисон минует шестой этаж, мельком пробегает быстрое заключение о том, что здесь ловить, скорее всего, и нечего. Слишком легко. Ни встречающих на лестничной клетке переродков, ни обсыпающегося под ногами пола, а значит, вероятно, здание из небольшого процента тех, что можно было бы назвать безопасными. Толк от таких лишь ночью, когда негде укрыться от ледяных ветров. Наконец, Джисон выбирается на последний, десятый этаж. Всё вокруг обгоревшее. Обуглившееся и доверия совершенно не внушает, но, цепляясь за обломки плит и бетонные выступы, он влезает на оставшуюся целой лишь наполовину крышу и сразу же сухо сглатывает от осознания того, насколько она неустойчивая. Наверное, следовать чужим наставлениям у него всё-таки плохо получается. Он будто нарочно суётся всюду, где может быть потенциально опасно, и представить, сколько раз за одни только сутки закатывались менторские глаза, почти страшно. Попросил бы у Минхо прощения, но никак. Да и, примерно прощупав, чем арена собирается удивлять в этом сезоне, понимает, что исправиться в любом случае не выйдет. Маленькие крошки камня, отколовшись, летят вниз. Поверхность под ногами ощущается немногим прочнее пола из прогнивших досок, и пока волосы приходят в полный беспорядок из-за ветра, Джисон осматривает простирающийся перед ним горизонт. Впереди бесчисленные лабиринты домов. Переплетения улиц, откуда он сюда и пришёл, словно рушащиеся под копирку крыши и ни намёка на хоть какой-то водоём. Справа и слева аналогично. Джисон даже не в состоянии прикинуть, как близко находится к краю арены, ведь панорама по какую-либо сторону запросто может оказаться голограммой, и продолжать принимать правила жестокой игры становится просто невыносимо. Над ними правда издеваются. Не новость, но всё же Джисон задумывается над тем, как легко распоряжаться их жизнями с распорядительского кресла, когда перед глазами целая схема с тысячью подробностей от местонахождения до физического состояния игрока, и своевольно растущее из-за этого раздражение приходится упрямо игнорировать. Смысла в нём сейчас немного. Он переводит внимание на высотки позади. Не замечая, как сильнее хмурятся брови, без былого интереса оглядывает те, что на несколько этажей выше, и позволяет сорваться с губ усталому выдоху. Здания загораживают всё, что находится где-то вдалеке. Выстроившись в линию параллельно широкой улице, не позволяют увидеть просторы за ними, однако прежде, чем идея забраться на одно из них будет как минимум обдумана, взгляд цепляет выглядывающий из-за бетонной стены бледно-зелёный цвет. Тело само ведёт к левому концу крыши. Не теряя осторожности, Джисон терпеливо тратит на каждый шаг по паре секунд, чтобы вслушаться, не осыпается ли под ногами камень, и доходит до искрошенной низкой перегородки, отделяющей его от падения в пропасть. Первые подозрения оказываются оправданы. Склонившись чуть в сторону, он действительно видит вдали не только продолжающиеся ряды многоэтажек, но и кусочек чего-то, показывающегося из-за них, и всё-таки принимает тусклые очертания за пригорок. Возможно, холм. Самый настоящий и кажущийся отсюда не прямо чтобы очень далеко, но порадоваться обнаруженному всё равно не удаётся. Джисон уже не верит, что всё может быть так просто. По-прежнему смотря вперёд, первым делом предполагает, какова вероятность того, что единственный попавшийся ему на глаза участок дикой природы не окажется лишь фоном, на самом деле подло водящим за нос и находящимся за пределами арены, и остальные варианты после этой мысли почему-то принимаются с трудом. У трибутов и без того в распоряжении целый город. Спрятаться в нём можно где угодно, а вот найти кого-то среди похожих друг на друга зданий по понятным причинам, наоборот, сложно. Поэтому нет никакой логики в том, чтобы давать игрокам возможность убежать ещё дальше. Джисон гораздо больше поверит в то, что арена ограничивается исключительно полуразрушенными улицами, пусть на старте и был убеждён в обратном, но продолжает сомневаться. У него всё ещё нет других вариантов. Кроме как к предполагаемому холму, направляться элементарно некуда, ведь в ином случае это всё равно что идти вслепую, да и терять ему, по сути, тоже нечего. Маршрут не имеет чётких координат. Только кажущуюся до нелепого смешной цель — найти воду, отсутствие которой с каждым часом сказывается лишь сильнее, так что потеряться в иллюзии выбора, на самом деле, и не получится. Нужно к холму. Если уж облажается и ничего не найдёт, по крайней мере, будет считать, что он хотя бы попытался. Джисон отходит обратно к импровизированной лестнице из обломков. Аккуратно слезает, чтобы уцепиться за выступы бетонных плит и спуститься, однако камень, в который он упирает кончик подошвы, внезапно откалывается. Вместо плавного спуска Джисон с глухим хлопком падает на пол лестничной клетки. Пролетая меньше метра, больно ударяется бедром и задушенно шипит, и пока подставивший выступ злорадно посмеивается сыплющимися к нему крошками, внутренний голос самокритично подмечает, что дойти до холма без травм тоже будет тем ещё достижением. Либо на нём так отражается усталость, либо в придачу к остальным игрокам на арене Джисону следует остерегаться и самого себя. Всё-таки выбираясь из высотки, он идёт дальше. Несмотря на теперь поднывающее правое бедро, не бежит, но через силу выстраивает быстрый темп и, чтобы ненароком ещё не потеряться, старается никуда не сворачивать. Концентрация снижается пропорционально его оставляющему желать лучшего физическому состоянию, и ему совершенно не хочется представлять, к каким последствиям собственная слабость способна привести. Время, судя по солнцу, приближается к вечеру. Продолжая шагать, Джисон думает над тем, что до сих пор больше не слышал пушек, и это, пусть и неправильно, в какой-то степени расстраивает. Разве профи целый день спят? Очевидно, что главная поножовщина прошла ещё вчера. Весь последующий сезон вряд ли рейтинговая таблица будет терять по трибуту в сутки, но то, как своей большой компанией главные претенденты на победу ещё никого не настигли, всё равно откровенно поражает. Размышлять об этом странно. Желая пережить игры, Джисон фактически оказывается на одной стороне монеты. Через её грань, по другую сторону, жизни двадцати трёх таких же детей и подростков, смерти которых послужат увеличивающимся шансом попасть домой, и получается, что в таком случае он нисколько не лучше сидящих перед экранами капитолийцев. Совсем не отличается от их циничности. Отбрасывает нормы морали, коей в целом в столичных кругах немного, и просто продолжает следовать бесчеловечной системе, но можно ли иначе? Джисон не корит себя за это. В полной степени осознаёт, что безволен против обстоятельств, вынуждающих не считаться с навязанными Жатвой соперниками, однако всё-таки по-прежнему не понимает, правильно ли реагирует. Холодный рассудок привычно придерживается уже давно сделанных выводов. Для него жизнь человека, желающего вернуться к семье и близким, возвышается над собственной и кажется важнее, вот только, думая о подобном, Джисон забредает в совершенно другие дебри. Когда-то на его месте был Минхо. И пусть тогда их ничего не связывало, пусть голова была забита лишь попытками прокормиться, а день за днём продолжалась борьба с ударившим по неокрепшим детским костям одиночеством, сейчас Джисон не уверен, смог бы применить все свои убеждения к ментору. Кажется, что нет. Когда-то взращённое беспристрастие не работает. Джисон попросту не может представить ситуацию, в которой пожелал бы, чтобы домой вернулся кто-то, кроме Минхо, и, даже если это противоречит сопровождающим всю жизнь принципам, он искренне пытается понять, почему так. Ответ, на самом деле, донельзя очевиден. Сейчас Минхо действительно самый близкий к нему человек. Джисон не преувеличивает, потому что других банально не осталось, и выходит, что ментор, пускай, возможно, в ответ ничего подобного не испытывает, для него единственный, за кого можно держаться. И Джисон хотел бы увидеться ещё раз. Хотя бы ненадолго. Испытать повторно ту маленькую долю тепла, что ему позволили почувствовать спустя пролетевшие в вынужденном уединении с собой серые года, но всё, что доступно ощутить в данный момент — лишь понемногу притупляющуюся боль от недавнего падения. Не болит так, как вчера плечо, и на том Джисон уже благодарен. По мере того, как он проходит ещё несколько километров, всё больше виднеется раскинувшийся за домами холм. Тринадцатиэтажные высотки пропадают, чтобы уступить место рядам из небольших многоквартирников высотой в пять, и Джисон единожды разрешает себе остановиться. Он переводит дыхание у стены в переулке. Проходится кончиком языка по пересохшим губам, чувствуя, как те истрескались, прикрывает глаза, чуть побаливающие от солнечного света, и после вновь продолжает путь. Неудивительно, но становится совсем плохо. Затылок принимает от ноющей головы неприятные пульсации. Учащённое сердцебиение, как показала непродолжительная передышка, оказывается вызвано не торопливым темпом, а напоминающим о себе обезвоживанием, и вместо внутренних проклятий, адресованных распорядителям, Джисон переходит к мольбам. Если он не найдёт хоть какой-то источник, уверен, что утром не сможет даже сдвинуться с места. В конце концов, еле слушающиеся ноги приводят к окраине города. Спешно переходя укрытую подлетающим пеплом дорогу, Джисон примыкает к угрюмой линии домов, оглядывается на пугающий, обвалившийся с крыши кирпич и старается заставить себя собраться, однако стоит ему обогнуть угол высотки, как на мгновение всё тело поражённо стынет. Впереди, там, где заканчивается узкий переулок — лесополоса. Густая листва деревьев, шелестящая в её тени трава и подсвеченные лучами медленно закатывающегося солнца кустарники, но вопреки всем предшествующим желаниям, Джисон неосознанно делает шаг назад. Это всё он хотел увидеть на старте игр. Ещё до того, как прогремит гонг, а все его планы внезапно порушатся, поэтому сейчас, спустя почти два проведённых на улицах дня, заманивающие пейзажи вызывают больше недоверия, чем какой-либо облегчённой радости. Выглядит как очередная насмешка. Джисон успел привыкнуть к окружающим домам. Быстро смирился с постоянно преследующим ощущением того, будто он среди полуразрушенных многоэтажек в западне, но теперь откровенным капканом казалась уходящая вглубь опушка. А холм начинается как раз-таки за ней. Судя по круто восходящему склону, ещё где-то через пару километров, так что не дойти до него, наверное, будет глупо. При условии, что это вообще позволено. Чтобы проверить, Джисон шагает прямо до конца переулка. Выглядывая из-за угла и убеждаясь, что рядом никого, набирает в ладонь несколько упавших с крыши осколков, после чего настороженно подходит к границе сменяющегося землёй асфальта. Время не теряется. С придержанным дыханием Джисон отправляет первый летящий по низкой траектории камень меж ближайших деревьев, и, к его удивлению, тот вовсе не отскакивает. Силового поля впереди нет. Значит, большая арена всё же не ограничивается одними только удручающими кварталами, и пусть из-за усталости воодушевления мало, Джисон всё равно с завидной уверенностью решает пойти дальше. Перестук подошвы превращается в мягкое шуршание о густую траву. Пробежавшемуся по её линии взгляду удаётся подметить, что нигде поблизости она не примята, но это, конечно, не даёт никаких гарантий на то, что другие трибуты ещё сюда не добрались. Вряд ли. Скорее всего, кто-то уже вовсю занимается исследованием местной растительности, обдирая всё, что кажется съедобным, и Джисону в таком случае остаётся только не терять осторожности. Привычка не надеяться на лучшее работает, как всегда, исправно, но вот быть внимательнее ему определённо не помешает. Меньше чем за пять минут он скрывается под широколиственными кронами. Тонет в их тени, напоминая себе, что совсем скоро начнёт темнеть и ему бы по-хорошему подумать над тем, где ночевать, однако отвлекается, когда глаза цепляют под кустом сиреневое пятно. Клевер. Такой же, какой растёт на полянах дома, и ладонь машинально срывает тройку самых ярких цветков. На языке сразу оседает сладость. Жажду, к сожалению, она совершенно не убавляет, но впервые почувствовать за двое суток что-то знакомое на вкус всё равно приятно. Параллельно с этим слух улавливает в шорохе листьев приглушённое гудение. Тихое и мешающееся с остальными звуками перелеска, из-за чего сперва Джисону кажется, что ему всего лишь послышалось, однако, пережёвывая лепестки, он вскидывает подбородок. Чтобы найти источник слабого шума, требуется подойти к ближайшему дереву. Шея затекает, пока прищуренный взгляд перебегает от ветки к ветке, но в конечном счёте находит среди толстых сучьев спрятавшееся тёмное пятно. Жужжание исходит от гнезда. Как подозревает Джисон, наполненного известными и используемыми практически в каждом сезоне модифицированными осами-убийцами, из-за чего удивляться особо не приходится, вот только не оставляет он позади и пяти метров, как подмечает среди светлой листвы такое же. Если уж искать ночлег, то точно не здесь. К таким выводам он приходит, когда за десять минут продвижения через густые заросли натыкается на ещё одну пару идентичных гнёзд, размерами, правда, чуть побольше, и невольно вспоминаются параграфы учебника по истории. После восстания вокруг Капитолия все гнёзда были уничтожены. Около дистриктов их, наоборот, оставили, и теперь у Джисона не получается отделаться от мысли, что все семьдесят третьи игры — одна сплошная пропаганда патриотизма. Осы, от которых долго не могли найти спасения, старая архитектура, напоминающая Тёмные времена, а трибуты внутри полуразрушенного города — считай, почти что аллюзия на пострадавших и голодных капитолийцев. Очевиднее было бы только табличку повесить. Мол, смотрите, во что превратилась бы дорогая столица, если бы победили кровожадные повстанцы, и как бы вы боролись за собственные жизни, едва сводя концы с концами и замерзая по ночам в холодных стенах. Джисон уверен, что с подобной задумкой премия для главного распорядителя не за горами. Привыкшие к роскошному комфорту горожане, вероятно, сейчас просто в ужасе и благодарят судьбу, благосклонно вознесшую на вершину Капитолий, но, что иронично, в некоторых дистриктах живут так до сих пор. Для кого-то это рутина. Разумеется, без разваливающихся многоэтажек, да и гнёзда с представляющими опасность осами на окраинах сложно встретить, однако борьба за жизнь везде по большей части одинакова. Не то чтобы Джисон может утверждать наверняка. Он другие дистрикты не видел даже глазком, никогда в них не был, а вот Минхо или Мейли, наверное, подтвердить могли бы. Ездили в Тур победителей, так что примерное представление имеют. В любом случае не суть важно. Многие трибуты не понаслышке знают, что такое выживание в тяжких условиях. Голодать им тоже не впервой, потому единственное отличие между суровой реальностью и играми заключается только в том, что с арены всем не вернуться. Домой попадёт лишь один, и каждый это прекрасно понимает. Местность тем временем идёт на подъём. Густота массивных древесных стволов пропадает, постепенно сменяясь на ставшую выше траву, и, опасаясь змей, что вполне могли бы водиться среди ставшего по колено поля, Джисон обламывает длинную ветку. Дальше поднимается, простукивая землю. Идёт так около получаса, срывая по пути листья сныти и медленно пережёвывая, замечает вдалеке кусты кипрея и кровохлёбки, но выше, в конечном счёте, решает всё же не взбираться. Сил совсем немного. Готовая треснуть пополам голова периодически кружится, пока ноги, в свою очередь, почти не держат, из-за чего обломанная ветвь быстро приобретает квалификацию посоха. Заставить себя соображать получается с трудом. Вспоминая всё, что ему только известно о воде, Джисон, вместо того, чтобы идти к вершине холма, сворачивает левее. Плетётся куда-то под уклон, по ощущениям огибая половину поля, на котором, на самом деле, с удовольствием проторчал бы пару лишних часов, после чего всё-таки не выдерживает. Дрожащие колени вынуждают осесть на небольшой кочке. Дыша тяжело и рвано, Джисон чувствует, как от повышенного пульса его мелко потряхивает, и сложнее всего в этот момент кажется собраться. Внутренний голос упрямо твердит, что давать слабину нельзя. Не сейчас, когда в куда более привычной обстановке ему открылось столько возможностей, однако все призывы подняться так же настойчиво игнорируются. Он до безумия устал. Лицо прячется в собственных ладонях, просто чтобы на миг абстрагироваться от несомненно следящих за ним камер, и, вслушиваясь в мягко путающийся в траве ветер, Джисон тягуче переваривает минуты глупой безвольности. Сколько сидит так, совершенно не считает. Наверное, бесполезно теряет около четверти часа, будучи до нелепого неспособным пошевелиться, уронив на штаны руки, подставляет щёки понемногу подмораживающему воздуху, а как только открывает глаза, ещё недолго смотрит на горизонт. Рассудок проясняется на ничтожные проценты. В следующий раз подавить подобным образом подступающий срыв не получится, но об этом он позаботится, очевидно, потом. Сейчас, по крайней мере, ему хватает силы воли, чтобы встать. Джисон по-прежнему движется с холма вниз. Несколько медленнее спускается к хвойному лесу, ещё издалека подмечая редкость высоких сосен, занимает язык сорванными листками лебеды и настораживается, стоит почве под ногами начать еле ощутимо пружинить. Солнце прячется за пригорком. Становится заметно холоднее, из-за чего куртка застёгивается прямо на ходу, а вдобавок к падающей температуре в лесной запах примешивается лёгкая сырость. Джисон не спешит загадывать, однако всё равно вглядывается через потемневшую даль на порядок внимательнее. В конце концов одно из предположений оказывается верным. Преодолевая ещё километр, он подмечает, насколько влажной делается почва. Видит, как по основаниям древесных стволов ползёт тёмно-зелёный мох, слышит глухо хлюпающую под ногами размокшую грязь с утонувшей в ней хвоей, и выводы, устраивают его или нет, напрашиваются сами. Вокруг Джисона труднопроходимая топь. Путь впереди обрывается мутной, практически полностью укрытой тиной водой, а дальше неё только редкие островки земли, поваленные сосны и высокие густые кустарники. Смешно, но Хёнджин всё-таки был прав. Может, сразу в болотные долины их и не закинули, однако теперь Джисон даже рад, что первые поножовщины случились не здесь, а среди относительно удобных улиц. Как бы ему пришлось удирать от профи через подобные места, представлять совершенно не хочется. Но больше, безусловно, волнует не это. Подбираясь ближе к заросшему тростником берегу, Джисон всё с тем же бешено бьющимся сердцем залезает на плоский валун. Закатав рукав, ныряет ладонью в воду и, на ощупь зачерпывая, поднимает на поверхность небольшую горстку донной породы. Торф с примесью полусгнивших растений. Значит, процессы разложения здесь ещё продолжаются, и даже если такую воду прокипятить, что само по себе сейчас представляет большой риск, пить её нельзя. От безысходности хочется с силой швырнуть комок земли обратно. Проклясть профи, которым о жажде думать попросту не надо, но толку от нелепой зависти в его положении опять-таки никакого. Джисон снова едва поднимается. Заставляет себя поверить в то, что руки опускать рано, хотя сил уже не осталось, и устало осматривает зелёную гладь ила. Территория большая. Не исключено, что где-то неподалёку всё же есть давно сформировавшееся болото вместо нового, но до него, как неудивительно, ещё нужно добраться. Джисон искренне хочет думать, что близок. Потому что с дуру не сорваться, наплевав на всё, и не сделать несколько глотков — действительно дорогого стоит, а вынудить тело сдвинуться с места и подавно. Последняя здравая мысль, за которую приходится старательно цепляться, заверяет его в одном. Если бы он в самом деле не справлялся, Минхо бы сдержал обещание и помог. За час окончательно темнеет. Джисон, по ощущениям, уходит совсем не далеко, однако сил тратит столько же, сколько вложил в весь путь за сутки. Он пробирается по почти затонувшим клочкам земли. Чувствуя прогибающуюся под шагами почву, сравнивает её с тем, как пружинил под ним мягкий матрас у кровати в Тренировочном центре, и, пока ботинки практически по щиколотку пачкаются в грязи, даже не позволяет себе думать о том, как глубоко в случае чего может увязнуть. Один раз выдаётся пройти по поваленному дереву. Для абсолютно вымотанного долгой дорогой тела это испытание то ещё, но хуже, наверное, только осознание того, что Джисон едва видит, куда вообще наступает. Пытаться продвигаться по темноте — затея гиблая. Такое заключение, в общем-то, было сделано ещё в момент, когда он в последний момент схватился за торчащую рядом ветку, всё же избежав участи падения, но внутренняя настойчивость, несмотря ни на что, упорно подначивала идти дальше. Она, впрочем, в самом деле помогла. Джисон добирается до болота с более чистой водой. Прячась от остальной части арены в густых ивах, то изогнутым лекалом тянется куда-то вдаль, венчается в центре пятнами из жёлтых кувшинок, а сам Джисон, спотыкаясь, подходит к берегу. Поднятая со дна почва напоминает обычную. Ничем не отличающуюся от влажной грязи, и чтобы скинуть рюкзак с плеч и вытянуть оттуда пустую бутылку, хватает всего секунды. Слегка мутноватая жидкость подсвечивается слабым светом луны. Так и осев на земле, Джисон, пусть и до ломоты в костях хочет осушить всю бутыль залпом, всё равно не решается и в короткие мгновения вспоминает о таблетках. На серебристом блистере всё те же две капли. Путающиеся мысли приводят к тому, что навряд ли с подобной ареной в рюкзак с предметами первой необходимости положили бы аспирин вместо чего-то обеззараживающего, потому одна таблетка тут же падает через горлышко внутрь. Даже если она не для того, значительной потеря не будет. Белая пластинка весьма быстро растворяется. Закручивая крышку, Джисон взбалтывает содержимое, и, пока думает над тем, где в конечном счёте позволить себе задремать, высоко в небе загорается герб Капитолия. Играет гимн. Фотографий после него ожидаемо не показывают, ведь за весь остаток сегодняшнего дня пушка так и не прогремела, и арена вновь погружается в полутьму. Джисон заставляет себя выждать ещё десять минут. За это время уминает оставшиеся в кармане листья лебеды, присматривается к окружающим его ивам и понимает, что лучше варианта в его положении, скорее всего, не найти. Спать на сырой земле слишком холодно. Если он замерзал в стенах квартиры, то здесь, среди воды, ситуация будет ещё хуже, а так, будучи чуть выше, удастся хотя бы не размякнуть, как сварившаяся в кашу хвоя. Тем более у него есть верёвка. Можно будет забрать слова о её бесполезности и, пускай Джисон не ворочается, не волноваться о том, что он внезапно выйдет из игры с переломанным в щепки позвоночником. Да и учитывая прошедшие сутки, перестраховка — дело, которым брезговать не стоит. Наконец наступает момент открутить крышку. Сухо сглатывая, Джисон подносит бутылку к искусанным губам, и первые долгожданные капли попадают на язык. Ему почти плохо от того, с каким облегчением получается выдохнуть. С горла будто снимают колющую корку. Джисон пытается уговорить себя не торопиться, пить медленно и осторожно, однако всякое терпение окончательно рушится, и половина бутыли осушается чуть больше чем за тридцать секунд. Пахнет землёй. На вкус тоже отдаёт едва уловимым отголоском торфа, и, очевидно, о сравнении с кристально прозрачной отфильтрованной водой из Капитолия не идёт и речи, но Джисон клянётся, что для него сейчас ничего лучше существовать просто не может. И одной бутылки мало. Скоро расправляясь с первой, он набирает вторую, пускает в ход лишь половину таблетки, ведь быстро приходит к выводам, что нужно экономить, и проводит так на берегу около полутора часов. С третьим заходом пропадает ещё один хлебец. Накладывая на него снова найденные в нескольких метрах от него листочки сныти, Джисон съедает одну полоску вяленой курицы. Только теперь вспомнив о том, что лишь вода с восполнением сил не справится, решается начать, наверное, стоящий, как его жизнь, запас мяса, а уже затем заготавливает на утро четвёртую бутылку и прячет всё в рюкзак. Подходящая ива выбирается в два счёта. Чувствуя себя гораздо лучше, чем по прибытии сюда, Джисон не с первой попытки взбирается на разветвление, где ствол расходится на три отдельных ветви, выбирает самую крепкую из них и лезет выше. Он полностью скрывается за зелёным навесом. Рюкзак размещается на соседнем выступе, чтобы надёжно зацепиться лямками за излом ветки, а сам Джисон, прислоняясь спиной к коре, крепко обвязывает верёвку вокруг сука и собственных бёдер. Засыпать на высоте страшно. Совершенно не то же самое, что и в квартире, но, как бы парадоксально это ни было, здесь, среди топи, находиться куда спокойнее. По крайней мере, пока что. Рано или поздно Джисону придётся столкнуться с кем-то, кому эта территория пришлась по душе не меньше. Или, что хуже, с до ушей вооружёнными, рыщущими в поисках жертв профи, но это будет потом. Сейчас, будучи невероятно усталым, он отключается почти сразу, как только закрывает глаза. Кутаясь в капюшон, ныряет ладонями в перчатках в рукава и, как и прошлой ночью, мысленно просит об одном. Чтобы всё это поскорее закончилось. Следующий день выдаётся на удивление тихим. Джисон просыпается, когда солнце уже взошло над горизонтом. Опустошая бутылку, набирает новую, выжимает в неё из найденных неподалёку ягод брусники немного сока и завтракает, по сути, тоже ими. После меняет бинты на плече. Полученный порез хоть и побаливает при резких движениях, постепенно начинает заживать, но, очевидно, игры завершатся быстрее, чем кожа успеет прийти в нормальный вид. Джисон не уверен, как относиться к этому факту, поэтому просто оставляет его необдуманным. Затем принимается решение сходить обратно до холма. Пусть дорога не из лёгких, расстояние, на самом деле, не такое большое, а в поле можно найти много полезного и, что важно в первую очередь, съедобного. На одни запасы хлебцев и курицы всё-таки рассчитывать нельзя. Травы, очевидно, по сравнению с мясом не такие сытные, но их много, а значит, по возможности нужно находиться где-то здесь. До тех пор, пока не придётся бежать. Джисон добирается до пригорка раньше обеда. Уже чувствует, что голоден, и не без зависти к самому себе вспоминает, как на протяжении недели их кормили в Капитолии. Теперь бы он за миску с супом отдал душу. Кажется, что всё, что ему удалось набрать, сойдёт меньше чем за несколько дней, но теперь Джисон в полной мере понимает пользу менторского совета. Возможно, опустошённые перед играми тарелки правда помогут продержаться в условиях голодовки чуть подольше. Так проходит несколько часов. Исследуя холм, он находит небольшую поляну из жёлтых одуванчиков. Вместе с ними, как и хотел в прошлый раз, нарывает кровохлёбки с кипреем, а у подножия с другой стороны пополняет свои запасы веточками цикория и листьями звездчатки. Всё бережно оборачивается в плёнку. Довольствуясь своим уловом, Джисон едва не путает дерево красной бузины с рябиной, уберегает себя от пищевого отравления, и вместо ягод в рюкзак добавляется горстка портулака. К вечеру он снова у болота. Треть из раздобытых трав пускается на ужин. Остальные, в свою очередь, запечатываются в предварительно смоченной водой плёнке, и пусть долго хранить их всё равно не получится, благодаря влаге они хотя бы увянут не так быстро. Обирая кусты клюквы, Джисон периодически посматривает в сторону кувшинок. Их корневища по-хорошему бы сварить. Вот только всё вокруг: от земли до веток — мокрое, и даже если он попытается развести маленький костёр утром, когда повсюду лёгкий предрассветный туман, дыма будет столько, что увидят, наверное, с противоположного конца арены. А выдавать себя не хочется. Если уж и пробовать, то где-то не здесь, но уходить отсюда Джисон тоже желанием не горит. Он почти привык. Рядом вода, ягоды, много других подходящих для поедания в сыром виде растений и вполне себе маскирующие на ночь ивы, и пусть это лишь предположения, что-то подсказывает, что ещё одного подобного места просто не найти. Возможно, именно тут безопаснее всего. Раз уж не получилось осторожничать в начале игр, теперь на рожон Джисон точно не полезет, поэтому остаться в топи, пожалуй, будет самым верным решением. Так он думает. Думает, но опрометчиво забывает, что если трибут не ищет неприятностей, распорядители способны без всяких усилий привести эти самые неприятности прямиком к трибуту. Джисон заканчивает с ужином. Допив бутылку воды, заготавливает новую, и стоит ему только аккуратно уложить её к остальным запасам, как в небе гремит пушка. Первый выстрел за двое суток. Неожиданно настолько, что всё тело непроизвольно вздрагивает, а в моменте всплывает напоминающее осознание. Он всё ещё на играх. Не то чтобы Джисон вообще забывал об этом. Оба прошедших дня по-прежнему приходилось настороженно стихать, как только где-то в округе раздавался внезапный шорох, но мнимое спокойствие голову всё-таки пудрило. Учитывая, как беспечно он сегодня чуть не отхватил ядовитых ягод, очень даже успешно. Сейчас же Джисон вновь напрягается. Думает о том, как близко мог бы быть к нему погибший трибут и кто ответственен за его смерть, если не профи, пока не замечает, что водная гладь рядом с ним беспокойно подрагивает. Почва вместе с ней. Мелкая дрожь с каждой секундой усиливается, становясь всё ощутимее и вгоняя в лёгкую панику, а затем вдали слышится грохот. Не пушечный. Он повторяется снова через какую-то жалкую секунду, сопровождается резким толчком из-под земли, и Джисон от его интенсивности едва не валится с ног. Что-то рушится в стороне города. Нетрудно предположить, что многоэтажки, но даже так особой ясности это ситуации не вносит. Джисон не понимает, как быть. Теряется, не припоминая, чтобы обсуждал катаклизмы подобного разряда с менторами, однако, когда болото начинает выходить из берегов, долго думать не приходится. Он влезает на иву, на которой ночевал. Оставаясь невысоко на разветвлении, теперь ощущает крупную тряску даже грудной клеткой и остолбенело наблюдает за тем, как вода, поднимающаяся и из водоёмов неподалёку, стремительно затапливает слой хвойного ковра. Нужно просто переждать. Джисон уверяет себя в этом, так как других вариантов банально не видит, и старается оценивать происходящее холодно. Но грохот не утихает. Продолжается, наверное, ещё около трёх минут, вынуждая удивиться, как среди творящегося где-то там хаоса никто не погиб, а затем на смену ему приходит свистящий нарастающий ветер. Надвигается шторм. И без того темнеющее к ночи небо затягивается практически чёрными тучами, с гнущихся туда-сюда деревьев обваливаются ветки, и до Джисона быстро доходит, что, как бы он ни хотел, оставаться здесь всё-таки нельзя. Всего в нескольких метрах от него по перепонкам бьёт громкий треск. Тонкая сосна, рушась вниз, задевает и обламывает по пути ветви соседствующих с ней стволов, чудом пролетает верхушкой мимо ивы, с брызгами падая в находящуюся всюду воду, а Джисон, не теряя времени, спрыгивает. Насчёт ботинок Хёнджин также был прав. Два проведённых в топи дня их непромокаемый материал действительно спасал, стойко защищая от лишней влаги и даже позволяя проходиться по неглубоким затопленным местам, однако теперь, очевидно, против такого они попросту бессильны. Всё мокнет почти до конца голени. Джисон с первых секунд понимает, что обратно к холму побежать не сможет, ведь, по всей видимости, оттуда и задувает сильнее всего, вынужденно несётся в противоположном направлении и, стоит чему-то вверху затрещать, закрывает голову руками. В этой части арены он ещё не был. Лишь немного забредал сюда, чтобы нарвать ягод, но полноценно осматриваться совсем не планировал. Сейчас это играет против него. Прорываясь по воде, Джисон пару раз едва не подворачивает ногу. Бежит, сам не понимая куда, постоянно проваливается в болотные ямы, которые из-за затопленной почвы не отличить от обычных островков земли, и просто надеется, что какое-нибудь дерево ненароком не прихлопнет его. А по обе стороны то и дело слышатся всплески. Падающие сучья тонут в глубине водоёмов, одна тяжёлая ветвь, будто специально, проезжается Джисону прямо по травмированному плечу, заставляя сдавленно вскрикнуть, однако неконтролируемый звук всё равно теряется в шуме бушующей вокруг природы. В конечном счёте ему всё же удаётся оторваться. Буря остаётся позади, словно не желая пересекать отведённую ей границу, ветер, гуляющий меж верхушек сосен, становится гораздо тише, а Джисон, наконец, сбавляя темп, позволяет себе отдышаться. Его практически сгибает пополам. Упираясь рукой в ствол ближайшего дерева, он восстанавливает дыхание, ведёт ноющим плечом, пока мысленно взмаливается, чтобы рана снова не открылась, и лишь в этот момент взгляд фокусируется на обстановке вокруг. Под ногами всё та же почва с изобилием мха. Но, к собственному разочарованию, в ней ни намёка на былую топь, вместо многообразия болот по земле и воздуху растекается густая дымка тумана, а дальше своего носа ничего не разглядишь. И тихо повсюду так, что даже дышать лишний раз не хочется. Джисон выпрямляется. Делает неуверенные шаги вперёд, тихо продвигаясь меж молчаливого частокола, в то время как правая ладонь машинально вытягивает из-за пояса кинжал. Глаза внимательно оббегают показывающийся лишь на несколько метров лес. Пытаются хоть по каким-то признакам выявить, куда идти, но получается, к сожалению, весьма плохо. Незнакомые растения, смотрящие на него и выведенные, вероятнее всего, в Капитолии, подсказок не дают. Приходится полагаться исключительно на предчувствие, из которого, Джисон признаёт, ориентир так себе, и вслушиваться в окружение, вот только спустя пять минут блуждания по лесу удаётся подметить кое-что странное. Звуки здесь разносятся по-другому. К такому выводу Джисон приходит, когда слышит в кустах шуршание. Шелест листвы определённо раздаётся слева. Однако, когда он подходит ближе, никаких кустов вовсе и нет, а справа, наоборот, из-под сухих веточек с крошечными листьями выбегает и скрывается на сосне белка. Джисон относится к появившимся догадкам скептически. Больше доверяет варианту, в котором слуховая путаница является последствием усталости и ошибкой по-прежнему взбудораженного рассудка, но вскоре попадается в непонятную ловушку вновь. Перестук дятла по коре доносится с верхушки ствола позади. Не обращая на него внимания и продолжая продвигаться вперёд, Джисон видит, как осыпаются мелкие ошмётки со старого, довольно крепкого дерева, а поднятый взгляд находит умостившуюся около дупла птицу. Всё-таки с лесом что-то не так. Как будто того, что благодаря туману в нём можно буквально заблудиться в трёх соснах, распорядителям было мало, и теперь Джисон в самом деле чувствует себя пойманным в капкан. Куда идёшь — неясно. Однако и стоять на месте тоже нельзя, поэтому он идёт дальше и думает, что выбраться отсюда до рассвета было бы славно. Вскоре звучит гимн. Джисон старательно всматривается в небо, чтобы увидеть последующий за ним портрет, но изображение из-за тумана мутное. Кажется, там была девушка из Одиннадцатого. Не сказать, что он ожидал увидеть кого-то из профи, и всё же лёгкое разочарование даёт о себе знать. В любом случае их осталось тринадцать. Шесть из этого числа: Первый, Второй и Четвёртый дистрикт в полном составе, а из оставшихся семи, выходит, парой выжил только он с Шухуа. Джисон в очередной раз задумывается о том, где она. Представляет, как справляются другие трибуты, по понятным опасениям выживающие в одиночку, размышляет, насколько протекающий сезон можно назвать интересным, однако не успевает даже чуть-чуть уйти в собственные мысли, как слышит чьи-то быстрые шаги. — Пошевеливайся давай, — раздаётся откуда-то справа раздражённый и достаточно усталый девичий голос, а следом за ним приглушённое неразборчивое ворчание. Хэвон из Первого. Джисон узнаёт девушку за считанные секунды, подозревая, что, вероятно, рядом с ней ещё и её напарник, и у него попросту не остаётся времени, чтобы сориентироваться. Он по привычке пытается ускользнуть в противоположную сторону. Предусмотрительно ступая только по мягкому мху, хочет незаметно оторваться от стремительно приближающихся профи, но совершенно забывает, каким именно образом запутывает туманный лес. Всего десяток шагов. Ровно столько требуется, чтобы столкнуться с вынырнувшими из густой дымки силуэтами практически лицом к лицу и с окатившим ледяным осознанием ужасом пуститься прочь. Трибуты удивляются не меньше. Правда, проявившийся на миг испуг и замешательство сразу сменяются выплеснувшимся в кровь адреналином, потому оба по команде девушки тут же срываются в погоню. — Лови его! Джисон едва ли разбирает чужие слова. Не оглядываясь, вновь бежит непонятно куда, перепрыгивает кочки, переходящие в заросли редких кустов, и на сей раз, не повторяя прошлых ошибок, реагирует быстрее. Когда позади свистит лезвие ножа, он не только отскакивает в сторону, но и пригибается. Остриё оружия пролетает мимо, всё равно проносясь в невероятно опасной близости, а отстающая от напарника Хэвон громко чертыхается и командует поскорее разобраться с «выпендрёжником». Как ласково. Скрываясь от второго брошенного в него лезвия за стволом дерева, Джисон ловит себя на мысли, что выданное их товарищем Четвёртым «клоун» было посерьёзнее. В этом хотя бы прослеживалась какая-то ирония, а теперь ему, считай, даже не над чем подшутить. Дети в приюте порой обзывались грубее. Джисону нередко приходилось слышать вдогонку злостный, процеженный сквозь зубы шёпот, но у профи, безусловно, детство прошло иначе. За оружием и взращиванием уверенности в предназначенной им победе. Продолжая бежать и уже чувствуя, как выдыхается, Джисон делает ошибку. Вместо того, чтобы следовать дальше по прямой, он решает свернуть влево. Как только меняет курс, тут же обо что-то запинается, едва успевая выставить руки вперёд, падает на землю, и лихорадочно бегающий взгляд находит запутавшуюся в ногах металлическую проволоку. Чьи-то силки. Кому пришло в голову ставить их в подобном месте и как этот кто-то собирался искать ловушку среди тумана, Джисон и предполагать не хочет, да и выбраться из неё сейчас куда приоритетнее. Он сдёргивает тонкую проволоку рывком ботинок. Почти поднимается, чтобы бежать дальше, однако его с силой тянут за капюшон и откидывают в сторону. Джисон с задушенным шипением ударяется об дерево. Уворачиваясь от ножа, крепко перехваченного в чужой руке, вновь предпринимает попытку встать, но Первый, наваливаясь всем весом, легко её пресекает. Джисон поддаваться и не думает. Впервые оказавшись настолько близко как к профи, так и к собственной смерти, бьёт локтём под рёбра, самостоятельно перекатывается назад, придавливая парня к земле, и одновременно с этим мимолётно озирается. Хэвон рядом почему-то нет. Даже если она заблудилась во время того, как немного отстала, не факт, что девушка не найдёт их в ближайшие минуты, поэтому тратить силы на драку, очевидно, бессмысленно. Нужно бежать. Вот только Чонсу, ставший виновником его первого ранения, кажется, был настроен закончить начатое, и стоит Джисону всего на мгновение ослабить давление в намерении подняться, как он резко толкает вправо. Джисон падает к невысокому дереву, окольцованному пышным кустарником. Попадает в колючие ветки, как в паутину, пока ударяющий его в живот профи вынуждает вздрогнуть от боли и выронить клинок, а после чувствует внезапное жжение на затылке. Краем глаза удаётся увидеть торчащую в разных местах куста лозу. Джисон узнаёт в ней по трём крупным листьям ядовитый плющ и по обострённому ощущению подступающего жара понимает: очередная модификация Капитолия. Он пытается вырваться. Игнорируя нарастающую пульсацию на коже головы, пробует скинуть с себя Первого, однако тот давит на больное плечо и угрожающе подставляет лезвие к горлу. Бесполезно. Пусть парень и на год младше, будучи натренированным тяжёлыми нагрузками в академии, он элементарно сильнее, и никакие периодические сборы шатра Джисону здесь фору не дадут. Не против такого соперника. Наклоняясь ближе, Чонсу раздражённо рявкает: — Плевал я на то, что Тэхён сам хотел с тобой разделаться, — Джисон на миг дезориентируется от того, как тяжело становится дышать. Ему передавливают не только плечо, но и грудную клетку, и от поступающих с разных сторон болезненных импульсов хочется жалко взвыть, — Его детские капризы терпеть уже невозможно, а ты сейчас у меня решетом станешь. Джисон не верит, что до сих пор помечен у Четвёртого отдельным пунктом. Снова дёргается, норовя скинуть профи в бок, но кончик чужого ножа внезапно проходит сквозь дыру в куртке. Колющим движением Чонсу разрезает бинты. Кровь опять проливается из только начавшей заживать раны, полностью напитывает собой белую ткань и сочится под кофтой. Джисон прикусывает щеку до мерцающих под веками пятен. В уголках крепко зажмурившихся на короткую секунду глаз проступают капельки слёз, и пока парень мучительно медленно вводит лезвие на миллиметры глубже, собственная правая рука незаметно для соперника на ощупь находит в кустарнике нить лозы. Парень собирается сказать что-то ещё. Наверняка прошептать нечто ужасное, но вместо этого лишь вскрикивает, когда Джисон припечатывает к его лицу охапку ядовитых листьев. Эффект действует сразу же. Обжигает кожу, заставляя отпрянуть назад и забыть об изощрённой пытке, устроенной, несомненно, исключительно на потеху публике, выпустить оружие, а Джисону, собравшему последние силы, остаётся только скинуть с себя переставшее давить тело. Правая ладонь горит. Несмотря на это, он мигом подрывается к машинально отползающему подальше Чонсу, чьё зрение уже потеряно опухшими веками, тянет длинную лозу с куста и несколько раз оборачивает её вокруг выглядывающей из-под воротника куртки шеи. Парень надрывает связки. Разбрасываясь проклятьями, отстаёт от обрастающего волдырями лица, чтобы попытаться сорвать с горла колющие листья со впивающейся лентой черенка, однако в конечном счёте лишь безуспешно жжёт фаланги пальцев и падает на землю. Джисон кое-как поднимается с колен на ноги. Неконтролируемо пошатывается, в ужасе смотря на заходящуюся крупной дрожью ладонь и ставшую рубиново-красной от вздувшейся неровностями кожи, а затем бросает короткий взгляд в сторону стонущего от жжения Чонсу. По всей видимости, задыхается. Но его, впрочем, потряхивает не меньше, и от исходящей сразу из нескольких точек боли ломит мышцы. Джисон не уверен, умрёт ли Первый от ожогов. Не уверен, но, как бы то ни было, начал всё это не он, и важней всего в эту секунду не погибнуть самому. Ослабшая левая ладонь накидывает слетевший в драке рюкзак на правое плечо. Подхватывает и выпавший клинок, и отказывающими ногами Джисон уносится куда-то прочь, так и оставляя ослепшего профи у дерева. Ему даже не прикрыть кровоточащую рану. Правая ладонь абсолютно перестаёт как-либо функционировать, посылая по всему телу только нестерпимую боль, и Джисон довольно скоро понимает, что далеко в таком состоянии не уйдёт. Перед глазами всё начинает плыть. Жар, распространяющийся с затылка, предвещает надвигающуюся от отравления ядом лихорадку, удваивает пульсацию в плече, ноющем теперь по ощущениям на порядок сильнее, чем в первый день игр, а вдобавок ко всему кружит голову. Джисон не успевает осознать, как обваливается на землю за каким-то огромным валуном. Его до тихого скулежа простреливает из-за потревоженной ладони, нижняя губа добела прикусывается, и он командует себе прижаться спиной к камню. Одной едва слушающейся рукой достаются завёрнутые в плёнку травы. Среди них Джисон находит те, что, насколько он помнит, должны помогать при ожогах, хотя, откровенно говоря, рассудок уже совершенно не соображает и с повреждениями такой степени вряд ли что-то справится, после чего на кожу выливается половина бутылки с водой. Теперь, чтобы не закричать, вместо губы приходится прикусить край куртки. В то время как кашица из листьев в теории должна постепенно вытягивать жжение и боль, Джисон уговаривает себя сложить всё обратно. Вытащить из рюкзака перекись в попытке обработать рану через разрез, даже не снимая куртки, но зрение, как назло, окончательно замыливается. Флакончик соскальзывает с разжатых пальцев. Джисон обессиленно прислоняется к холодному валуну виском, потому что затылком попросту не в состоянии, тяжело дышит, в полной мере чувствуя подскочившую, наверное, почти до сорока градусов температуру, и не запоминает, в какой момент прикрываются глаза. Ему нельзя терять здесь сознание. Велика вероятность, что своего пострадавшего товарища всё-таки найдёт Хэвон, которая сразу смекнёт, что названный ими же выпендрёжник наверняка свалился где-то неподалёку, решит довести дело до конца и настигнет его практически готовым, но Джисону уже всё равно. Его всё ещё трясёт от ужасного жара. Кажется, что внутри плавятся кости, смешиваясь с тающими органами и сгорающими до черноты сосудами, и в это мгновение не хочется ничего, кроме как перестать ощущать что-либо в принципе. Но так не суждено. Джисон чувствует, как будто и не принадлежащее ему тело сползает по камню, заваливается на правое плечо, и последнее, на что хватает сил — это натянуть дрожащей рукой капюшон. Он отключается, искренне не зная, сумеет ли очнуться вновь.

***

— Какой кошмар! — пищит Момо, сложив вместе ладони в перчатках прямо перед носом, и в миг подлетает ближе. Минхо же не успевает отойти от кинозала и на несколько шагов. Позволяет обеспокоенной девушке схватить его за руки, пока стоит бесполезным болванчиком без малейшей капли воли, и наблюдает, как её бесконечно сочувствующий взгляд оббегает каждый сантиметр бледного лица. — Ещё чуть-чуть и кости начнут просвечивать, — на выдохе шепчет капитолийка, а ему даже нечем парировать. Он знает. Видел себя с утра в зеркале и поэтому с тем, что выглядит как минимум измученно и как максимум паршиво, может только согласиться. Хотя уверен, что вчера наверняка было куда хуже. Прошедшие сутки в целом хочется забыть как страшный сон. — Идём, — Момо тянет в сторону спонсорского зала. Минхо, следуя столичному этикету, на автомате выставляет локоть, чтобы она сразу же за него зацепилась, и зарабатывает слабую ободряющую улыбку, — Через десять минут новая подача, наберём тебе самого горячего. И пусть он и решился выйти лишь потому, что Мейли практически силой выставила за двери, действительно идти не хочется. Гигантский атриум встречает слепящим количеством искусственного света. Его обычно приглушают к вечеру, когда становится менее людно и сами большие экраны темнеют, транслируя близящиеся на арене сумерки, но сейчас Минхо на мгновения приходится зажмуриться. На него посмотришь, так он на презентабельного ментора нисколько не похож. Помятый, растрёпанный, с парой лопнувших капилляров в белках глаз и совершенно не настроенный на какую-либо беседу, и всё-таки, на его счастье, никому просто нет дела. Спонсоры только коротко приветствуют. Чувствуя себя здесь почти как дома, и сами, по всей видимости, едва ли обращают внимание на остальных, будучи больше увлечёнными своим курортным времяпровождением и обсуждением текущего эфира, и Минхо глубоко выдыхает. По крайней мере, пока учтиво улыбаться не требуется. Момо приводит его к большому шведскому столу. Перебрасываясь мелкими фразами с какой-то уже стоящей тут женщиной, параллельно велит прислуживающему безгласому положить на тарелку пюре, пару котлет в соусе и салат, а Минхо самостоятельно подхватывает миску с лапшичным супом. Он ускользает к пустующему уголку зала. Занимает место за высокой стойкой, так, чтобы видеть экран с прямой трансляцией, и чуть позднее к нему присоединяется Момо. Та лишь пододвигает ближе принесённую тарелку. Вновь торопливо убегает обратно, замечая, как она и говорила, очередную подачу горячих блюд, в то время как Минхо остаётся лениво перебирать ложкой бульон и отлавливать напоследок кусочки мягкой курицы. Аппетита немного. Как и во все прошедшие дни, однако, если он не поест, от Момо никак не отвертится. Мейли специально сегодняшним утром попросила её присмотреть за ним на обеде. Видимо, надоело бороться с нетронутыми подносами, с которых урывался исключительно салат и изредка десерт, поэтому пришлось прибегнуть к крайним мерам. Минхо чувствует себя ничуть не лучше капризничающего ребёнка. Прекрасно понимает, что в очередной раз доставляет хлопоты, хоть и напарница продолжает упорно это отрицать, но попытаться исправиться пока не в состоянии. Все силы и концентрация уходят на томительное и длящееся уже больше суток ожидание. — Овощное рагу, — поясняет Момо, появляясь так же скоро, как и пропала, и Минхо недоверчиво смотрит на поставленное перед ним блюдо. — Я не съем столько, — тихо отвечает он, а капитолийка моментально вспыхивает: — А ты возьми и съешь! Вот оно. То, почему Мейли без зазрения совести отдала его под чужую опеку, и хорошо знакомые хмуро сведённые брови, которым не захочется перечить. Шума от пререканий будет банально больше, чем пользы. — Трибутам не нужен полумёртвый ментор, прекращай канючить, — с шипением продолжает настаивать Момо и, садясь напротив, поправляет платье. В чём-то она, безусловно, права. Вот только Минхо так же не хотел бы видеть своего трибута без сознания, но с его желаниями почему-то никто считаться даже не думал, — Мейли рассказала, что ты до обмороков себя доводишь, хватит уже. А вот это преувеличено. Минхо не доводил себя до подобного. Всего лишь, когда поднялся вчера вечером с дивана, почувствовал, как закружилась голова, не справился с потемнением в глазах и упал обратно на обивку, ощутив слабость в теле, однако как такового обморока не было. Обычное переутомление. Его появление являлось вопросом времени. Проведённого с паразитирующей в голове паникой дня, что неудивительно, оказалось достаточно, так что сюрпризом это для организма оно не стало. Но сам Минхо был в ужасе. Откровенно не знал, куда себя деть, пока беспомощно наблюдал за тем, как свалившийся на землю Джисон дрожал, уже будучи без сознания, и прислушаться к словам Мейли в тот момент удалось с трудом. Горячка от яда могла продолжаться до двух суток. Он осознавал это холодной головой, но на самом деле вновь был на грани того, чтобы попытаться рвануть к компаниям спонсоров. Останавливала исключительно одна мысль. Даже если бы Минхо и отослал какое-то жаропонижающее, у Джисона уже не было бы возможности его принять. Потому единственным логичным вариантом оставалось переждать, снова бесполезно надеясь на то, что иллюзиониста не найдут, хоть ненадолго оставив в покое, постоянно посматривать на экраны других трибутов и цепляться пальцами за карты. Они сопровождали в кармане штанов и сейчас. Сутки прошли. Давно миновали, но глаз Джисон по-прежнему не открыл. Момо проводит рядом ещё около двадцати минут. Попивает какой-то коктейль, стараясь отвлечь от тревожных размышлений своей болтовнёй, в десятый раз поправляет выпадающий из-за уха локон, а после замечает прибывшую в Штаб очевидно важную персону и предупреждает, что скоро вернётся. В ответ следует безразличный кивок. Кое-как заканчивая с супом, Минхо заставляет себя придвинуть тарелку с пюре, и усталый взгляд незаинтересованно ползёт по большому залу. Неподалёку от него на широких диванах расположилась небольшая компания капитолийцев. Двое мужчин и женщина о чём-то тихо перешёптываются, кажется, в данный момент даже не особо заинтересованные происходящим в прямом эфире, зато в центре атриума ситуация совсем иная. Там, за большим островком бара, вся спонсорская коллегия сидит друг с другом едва ли не плечом к плечу. Они с чего-то смеются, активно участвуя в беседе с менторами Второго и Четвёртого дистриктов, периодически взмахивают ладонями в сторону экранов, на которых как раз красуются профи, и перестукиваются весть знает какими по счёту бокалами. А мимо них проходит Чан. Попрощавшись с довольно пожилой супружеской парой, он останавливается около столов с острой едой, избирательно накладывает на одну большую тарелку всего понемногу и вместе с ней и стаканом холодного зелёного чая покидает зал. Сам уже давно отобедал. Несёт всё Соён, и Минхо от этой мысли становится чуть теплее. Все пять дней, что они провели в Штабе, наставница Седьмого выходит в атриум лишь глубокой ночью. На пару с Чаном проскальзывает в самый тёмный уголок, разделяя с ним поздний ужин, однако остальные её приёмы пищи организуются в кинозале именно ментором Десятого. В прошлом сезоне такого не было. Чан лишь приносил еду. В сумерках, может, и выбирался с Соён в коридор ради нескольких минут доступных только им разговоров, но за его силуэтом, чтобы прокрасться без лишнего внимания в зал, та не пряталась. В этом году, видимо, доверие стало выше страха. Минхо не верит в счастливые финалы. Больше в трагичные и всё же, подмечая подобные моменты, готов думать, что однажды они все получат шанс на сон без желания не просыпаться. — Ещё никого не похоронил, а уже такой плачевный видок, — резюмирует внезапно чей-то голос, и Минхо, в размышлениях бесцельно водящий по тарелке вилкой, нехотя поднимает голову. Гониль вальяжно занимает место Момо. Зачерпывая небольшую ложечку из своего десерта, легко улыбается уголком губ, а Минхо даже не хочет предполагать, с какой целью ментор к нему подсел. Наверное, нужно попросту перестать искать в его действиях смысл. Не строит козни — уже хорошо, а что у победителя из Первого на уме, в общем-то, его и не касается. И без того забот хватает. — А тебя, что ли, выгнали из сообщества крутых? — совершенно беззлобно парирует Минхо, еле заметно кивая в сторону, где по-прежнему увлечены беседами с капитолийцами менторы Второго и Четвёртого, и в ответ зарабатывает смешок. Гониль смотрит с одобрительным прищуром. Пару мгновений сидит вполоборота, наблюдая за тем, как проводят время в обществе спонсоров коллеги, после чего отрицательно качает головой. — Захотел немного отдохнуть от шума, — чуть помолчав, он добавляет, — Что насчёт тебя? Траур на ровном месте? Мне казалось, убиваться должен я. Минхо неопределённо хмыкает. Хочет сказать, что в жизни бы не поверил, что парень способен в серьёзном смысле по кому-то страдать, но вовремя прикусывает язык. Насколько бы их отношение друг к другу ни было лояльно, так выражаться, пожалуй, не стоит. — Если есть желание — вперёд. Я не осужу. Всё равно выходит не слишком безобидно. Однако Гониль, будто воспринимая услышанное через смягчающий фильтр, снова улыбается и так же простодушно продолжает. — Очень мило с твоей стороны, — очередная ложка десерта пропадает за рядами ровных зубов. Минхо, в свою очередь, через силу вынуждает себя проглотить ещё немного пюре и, смотря на гигантский мерцающий циферблат над рейтинговой таблицей, задумывается о том, что пора возвращаться. Удрать, пока Момо не видит, кажется легче всего. С центра атриума в этот же миг раздаётся протяжное «у». Отрывающийся от часов взгляд находит улюлюкающих спонсоров, по всей видимости, отреагировавших так на показавшегося в эфире Со Чанбина, что попался на обвалившийся в одной из квартир пол, и Минхо из слабого любопытства даже недолго следит за ним. По большей части на экране прямой трансляции красуются профи. У остальных игроков, как правило, ничего сверхинтересного не происходит, хотя насчёт трибута того же Чана, если так подумать, он мог бы поспорить. Положение мальчишки интригует. Только вот за ним нормально понаблюдать получится лишь из кинозала, потому что здесь, в эфире, его показывают намеренно мало, но это, впрочем, неудивительно. Учитывая нынешний расклад, теперь каждый кадр с его участием для цензуры Капитолия, как ходьба по лезвию ножа. Минхо почти тошно от ужасной иронии. — Пока болтал со спонсорами, начали обсуждать других трибутов, — словно вспомнив к месту, начинает Гониль, оказывается, аналогично смотрящий на экран в течение последней минуты, и разворачивается корпусом обратно, — Знаешь, что они говорят о твоём фокуснике? Минхо упорно игнорирует приставленное, будто нарочно «о твоём». Ровно так же, как и странную искру в чужих глазах, и, в целом понимая, что парень уже настроен рассказать, выдаёт едва заинтересованное: — Что? Гониль интригу и не тянет. — Что вы чем-то похожи, — весь маломальский аппетит в миг пропадает. Минхо практически ощущает, как пюре ползёт обратно по пищеводу и как резко каменеют мышцы. Поразительно, но он почему-то всегда пропускает моменты, когда всё-таки стоило уйти раньше, — Как наставник и ученик. Кто-то просто вспомнил твои игры, и многие согласились, что по сравнению с прошлыми трибутами и правда больше схожестей. — Глупости, — голос звучит как-то слишком тихо. Минхо отрицает лишь потому, что не хочет признаваться вслух. Ни Гонилю, ни Мейли, ни кому-то ещё. Он себе-то с трудом признаётся. Понемногу начал мириться с тем, что видит в иллюзионисте себя, и до сих пор переживает, что во всём этом плохое очевидно преобладает над хорошим, а ему, как назло, постоянно напоминают. Гониль, в свою очередь, только вскидывает брови: — Прямо-таки? Его тон на грани того, чтобы взять на слабо. Но Минхо не нужно брать. Он о своих слабостях более чем в курсе и специально проходиться по ним ни за что не согласится. Единственная проблема в том, что его никогда и не спрашивают. — А я бы сказал, что они в чём-то правы. Да и совпадения достаточно интересные, если понаблюдать. — Например? — скорее, для приличия интересуется Минхо, пытаясь не выдать с головой, как его вывела из равновесия всего одна фраза, и тем самым в очередной раз ненамеренно вредит себе. — Ну, как минимум вы оба убили по одному моему трибуту, верно? — проговаривает Гониль со слабой усмешкой, а Минхо в момент становится плохо настолько, что перехватывает дыхание. Вернувшаяся Момо сейчас бы очень спасла. — Чонсу убило отравление и ожоги. Бормоча по-прежнему неестественно тихо, поправляет Минхо, в то время как чужой десерт, наконец, доедается. Чайная ложечка тонко звенит о блюдце под согласные кивки. — Фактически так, — в ответе очевидный подвох, и, к несчастью, он вскрывается меньше чем через секунду, — А Ынхёка — яд каракурта, но смерти же в таблице вам приписали. Минхо готов встать из-за стойки и уйти. Сделать, если быть честным, что угодно, лишь бы не находиться здесь прямо сейчас, вспоминая о том, как его действия убили не только погнавшегося за ним парня, но и его брата, однако не может. Двинуться совсем не выходит. Гониль тянет уголки губ вверх так, словно ничего такого не сказал. — Брось, я ведь хвалю. Фокусник правда удивил меня. Убить одного из профи, так ещё и самым первым. Это достойно уважения. Минхо понятия не имеет, о каком уважении идёт речь. Не до конца осознаёт, точно ли они говорят о подопечном Первого, что задохнулся от того, как скоро распухло снаружи и изнутри его горло, и невольно вспоминает мимолётный кадр вытекших глаз. А затем в голове щёлкает. Менталитет. Для Гониля трибуты почти такие же зверушки, как для капитолийцев. Он гордится ими, если они сильны. Хвалит, но стоит появиться кому-то сильнее… — Хоть какое-то разнообразие на играх появилось. Для моих ребят почти никогда нет достойных соперников, а так этот сезон определённо обещает быть интересным. У Минхо не остаётся ничего, кроме как ответить бесцветное: — Определённо. Гониль говорит ему напоследок не киснуть. Отправляется, по всей видимости, в кинозал, вдоволь насытившись атмосферой кипящих вокруг обсуждений, а Минхо, ещё пять минут бесцельно сверля взглядом мраморную столешницу, не глотает ни крошки. Больше и не лезет. Опрокидывается только стакан лимонной воды, и раздающийся следом звук отстукивающих каблуков предвещает возвращение Момо. Она, вновь оказавшись за столом, болтает без умолку. Рассказывает, как ей удалось доброжелательно настроить к их дистрикту какую-то влиятельную женщину, просит его передать Мейли, чтобы та обязательно приоделась к вечеру и вышла ненадолго в атриум, а после снова переходит к чему-то незначительному. Минхо слушает вполуха. Медленно перезагружается, чувствуя себя после недавнего разговора абсолютно опустошённым, пока в общем шуме не улавливает одобряющее и тянущееся в привычной капитолийской манере «о». Стеклянный взгляд переводится в центр зала. С него, где несколько дам чокаются наполненными бокалами, на экран прямой трансляции, и не успевают лёгкие полноценно вобрать воздух, как тело уже срывается со стула. Минхо больше не слышит, что прикрикивает ему вдогонку Момо. Торопливо покидая атриум, на ходу цепляет ушной монитор, чтобы как можно скорее подключиться к звуковому каналу, а перед глазами всё одна картинка с наконец очнувшимся иллюзионистом. Если его что-то и волновало, теперь это не важно.

***

Джисон морщится от того, как болит голова. Упрямо отказывается поднимать веки, совершенно не желая возвращаться в реальность, которая, кажется, неподдельно его недолюбливает, однако в конечном счёте фокусирует усталый взгляд на влажной почве. Удивительно. Он не мёртв и по-прежнему в играх, что определённо можно было бы назвать удачей, но выдать хоть одну положительную реакцию с раскалывающимся черепом довольно-таки сложно. А ещё ему холодно. Сырость, пропитавшая воздух и землю, по ощущениям покрыла кости внутри коркой льда, хотя ещё Джисон предполагает, что на неработающие мышцы повлияло время. Он понятия не имеет, сколько прошло с момента его отключки. Не может даже примерно подсчитать, потому что лес с повисшим в нём туманом нисколько не изменился, а солнце здесь намеренно и не показывается. Всё, что удаётся подметить, так это чуть больше света. Значит, сейчас всё же не ночь, но конкретики, к сожалению, замечание не добавляет. Глаза возвращаются к правой ладони. Стряхнув остатки листьев, Джисон пытается на пробу пошевелить ею, но сразу же дёргается, стоит коже с несошедшими волдырями отдаться болевым импульсом практически до конца предплечья. Плохо. Жар, может быть, и ушёл, но с таким состоянием у него отпадает возможность касаться буквально всего и в принципе как-то беспокоить ведущую руку, а значит, и уязвим он ещё сильнее, чем раньше. Как-то совсем не везёт. Впрочем, Джисон приходит к выводу, что пока что нужно решать проблемы по мере их поступления, поэтому в данный момент пробует лишь подняться. Двигается аккуратно. Со скоростью, с какой не ползут улитки, отрывает свою тушу от земли, осыпающейся с капюшона и куртки, опираясь на левую ладонь, всё-таки принимает сидячее положение и прижимается спиной к валуну. Неприятное поднывание от раненного плеча тоже никуда не делось. Думая о нём, Джисон вспоминает Чонсу, безрезультатно гадая, жив ли он до сих пор или нет, а затем тянется к такому же пропитавшемуся влагой рюкзаку. За четверть часа уминается половина запасов трав. Вместе с ними допивается вода, из пачки пропадает хлебец с полосой курицы, и хоть в полной мере наесться не получается, слабость после горячки проходит. После Джисон разбирается с порезом. Снова обработав рану, меняет старые бинты на новые, упаковывает вещи и, позволив организму ещё немного прийти в себя, кое-как встаёт. Из-под ботинка с щелчком вылетает сосновая шишка. Отскочив в сторону от валуна, она скатывается вниз по маленькой кочке, однако спустя секунду Джисон слышит сухой треск. Слабое мерцание заставляет задержаться. Подбирая небольшой камень, он подбрасывает его вперёд, и становится ясно, что играло на пользу всё то время, пока приходилось валяться без сознания. Джисон упал в паре метров от силового поля. Ненарочно доплёл до границы, а теперь, по крайней мере, мог определить, куда идти не нужно. Возможно, немного везения вышло заполучить взамен на травмы. Последующие полтора часа тратятся на дальнейший путь. Джисон продвигается медленно, будучи всё ещё не до конца восстановившимся, никак не может ускорить шаг, а проходит на самом деле, как будто не больше пяти километров. Но туманная дымка постепенно рассеивается. Держа курс исключительно направо, Джисон вновь оказывается в топи, первым делом проверяет ближайшее встретившееся ему болото и не замечает, как оседает близ него ещё на час. Здесь выпиваются две бутылки воды. С берега нарываются корни рогоза, которые не без усилий промываются одной рукой, собираются ягоды, а по солнцу, клонящемуся на запад, наконец, определяется, что время давно перевалило за обед. Джисон не может справиться с чувством информационного вакуума, запутавшись, какой по счёту день проводит на арене и сколько трибутов в игре, но, не в состоянии ничего с этим сделать, старается занять себя другими делами. К вечеру он хотя бы не выглядит как человек при смерти. Не торопясь проходит по окрестностям, чтобы обновить запас трав, ищет побольше лекарственных и думает о том, где в этот раз переночевать. Очевидно, вариант с ивами, которые Джисон видел неподалёку, отпадает. Если попытается залезть со своей больной рукой, свалится, не поднявшись и на метр, однако на земле также приятного мало. Слишком влажно. Замёрзнет, даже не успев прикрыть глаза, а значит, нужны другие варианты. Город наверняка не близко. Да и соваться туда, когда не так давно со стороны многоэтажек доносился грохот, довольно сомнительно, но Джисон уже попросту не знает, как быть. Ему хочется услышать совет. Хоть какую-то подсказку, потому что, возможно, у него уже сдают нервы, и он ощущает, что зашёл в откровенный тупик, но Минхо, какова бы ни была причина, на связь не выходит. Он не рассчитывал купаться в подарках. Считал себя достаточно сильным, чтобы обходиться без них, выживая только собственными усилиями, но это, как оказалось, не так. Джисон не перестаёт прокручивать в голове чужой голос. Продолжая бродить среди водоёмов, вспоминает многочисленные слова о спонсорах, о том, что о них не стоит волноваться и Минхо обязательно поможет, однако в таком случае, где он? Джисон не понимает. И искусанная от вопросов без ответов щека даёт о себе знать ещё долго. Солнце кренится к горизонту. Сделав небольшой привал, Джисон идёт дальше, подмечая, что почва становится суше, и, вероятно, придётся всё-таки ночевать на земле, пока взгляд не цепляется за нечто странное. Он на мгновение останавливается. Всматривается в переплетения веток, образованные из находящихся рядом друг с другом деревьев, и действительно различает подвешенную на силках тушу. Заяц. Целый русак, которого хватило бы на несколько дней, и, не веря своим глазам, Джисон неосознанно подходит ближе. На самом деле, прекрасно осознаёт, что поблизости может кто-то быть. Раз стоит ловушка, какой-то умелый трибут неподалёку точно обосновался, однако пусть так, ему просто хочется посмотреть. Он всё равно чужую добычу не утащит. Не с его руками, так что, если придётся, в миг быстро удерёт. А петли кажутся сложными. Подобравшись вплотную, Джисон разглядывает искусную работу, размышляя, что было бы неплохо тоже поставить где-нибудь парочку силков, но подобное, конечно, повторить вряд ли получится. Так он думает и в следующую же секунду слышит внезапно громкое: — Феликс, нет! Джисон успевает лишь вздрогнуть. Пролетев в жалких десяти сантиметрах от виска, идеально заточенный топор вонзается аккурат в дерево, около которого он стоит, и щепки от раздробленной коры осыпаются вниз. Подвешенный заяц мелко покачивается. Пружинит на петле, пока ветки над ним трясутся, и натягивающиеся силки передают дрожь другому дереву. У Джисона же цепенеет всё тело. Взгляд поражённо смотрит сперва на кудрявого мальчика из Десятого, что так же замер, перепугавшись произошедшего, кажется, не меньше, а после переводится на стоящего в паре метров от него парня. Злобный прищур ощущается не менее острым, чем лезвие вошедшего в ствол оружия. Не подходя ни на шаг, Седьмой крутит в ладони маленький, едва заметный нож и грубо спрашивает: — Мать не научила, что воровать чужое нельзя? Джисон обещал Минхо быть осторожным. Обещал, но, очевидно, держать слово у него выходит отвратительно.