8. Мелочь и бродяжка.

— Так и будешь молчать? — вновь подаёт голос Седьмой, не скрывая очевидного раздражения от сложившейся ситуации, а Джисон, не сводя глаз с перекручиваемого меж пальцами ножа, только едва заметно сглатывает. Происходящее кажется почти нереальным. Какого ответа ждёт от него парень, минутой ранее чуть не рассёкший ему голову? Джисон не совсем понимает, насколько хорошая затея в принципе пытаться построить подобие мирного диалога с тем, кто мысленно уже наверняка выпотрошил вместо заячьей туши его собственную, но довольно скоро приходит к выводу, что рассматривает совершенно не те варианты. Сейчас наиболее логично бежать. Вонзившийся рядом топор вряд ли бросится ему вдогонку, так что, вероятно, получится быстро оторваться и скрыться в лесу, однако тело абсолютно не слушается. Возможно, что-то вроде шока. Иначе объяснить нелепый ступор не выходит, и Феликс, тяжело выдыхая, по всей видимости, таким образом обозначает конец таймера, данного на ответ. — Значит, под безгласого косишь, — в тоне будто капелька разочарования. Но, так или иначе, надолго она не задерживается, и ей на смену приходит былая суровость, — Лады. Тогда поступим по-другому. Седьмой шагает вперёд. Направляется прямо к Джисону, однако не проходит и пары метров, как с места к нему резво срывается Десятый. — Хватит! — цепляясь за чужую куртку на боку, он настойчиво дёргает назад. Правда, из-за наглядной разницы как в силе, так и в весе, не заставляет сдвинуться остановившегося парня ни на сантиметр, но неожиданная инициатива всё равно в какой-то степени поражает, — Перестань, он свой! В ответ в конечном счёте зарабатывается лишь едкая усмешка. — Свой? А у нас теперь каждый, кто не нападает на опережение, к «своим» приписывается? — Феликс саркастично вскидывает брови. Не дожидаясь какой-либо реакции, почти брезгливо отдёргивает от себя мальчишку, и острый взгляд возвращается обратно, — Мне ещё один балласт не нужен, с другими будешь в союзники играть. И хоть обращаются по-прежнему не к нему, Джисон не успевает осознать, как на недовольное шипение внезапно твёрдо заявляет: — Я ни на что не претендую. И он не лжёт. На каких бы условиях эти двое ни сотрудничали, его их договорённости нисколько не касаются. Потому в идеальном сценарии им всем следовало бы просто разойтись, раз уж так вышло, что сразу Джисону череп не раскроили, вот только ощущение подсказывало, что вместо хорошего сценария пойдёт импровизация. Так легко они не разбегутся. Седьмой, в свою очередь, бесцветно хмыкает. Всё-таки подходит ближе, пока за ним, словно готовясь пытаться оттащить, хвостиком шагает Десятый, однако вместо всевозможных наихудших исходов, которые списком умудрились составиться в голове Джисона, лишь выдёргивает топор из дерева. — Ага. Разве что на чужую добычу. Феликс цепляет оружие за лямку накинутого на плечи рюкзака. Переключает своё внимание на давно мёртвую тушку, вынужденную стать свидетелем весьма странного столкновения, а несправедливое обвинение, пусть и не должно задевать, провоцирует на ненужное оправдание. — Мне были интересны силки, а не заяц. Слух тут же улавливает тихий смешок. До Джисона как-то поздно доходит, что в концепции игр его слова звучат практически комично, и едва ли хоть один трибут на этой арене поверит, что первостепеннее голода взыграло желание восхититься чьим-то талантом к ловушкам, но у него банально не получается игнорировать возрастающее количество вешающихся ему на шею ярлыков. Теперь вдобавок ко всем прошлым прозвищам он вор. Несостоявшийся и, вообще-то, даже не собирающийся отрезать от этого несчастного зайца мясистую лапу или ещё какой кусок, однако это не мешает Седьмому продолжать издеваться. — Слышал, мелочь? — мельком оглядываясь через плечо, Феликс в несколько движений высвобождает тушу, — Ему твои силки понравились. Можешь подружиться с ним, перед тем как перережете друг другу глотки. Десятый неприязненно хмурится. Впрочем, его напарник, если, конечно, они таковыми являются, этого не замечает, а Джисон на короткий момент погружается в свои мысли. Как бы ни старался, вспомнить имя мальчика не может. А тот переводит взгляд как раз-таки на него. С любопытством рассматривает, будто по одному виду хочет разгадать, чем навязанный соперник занимался все эти дни, ненадолго задерживается на рюкзаке, порезанной куртке и останавливается на правой ладони. Джисон же думает, что если и предполагать, у кого какие приключения были на арене, чужой рассказ вышел бы интереснее. Ему совершенно непонятно, как мальчишка мог связаться с Седьмым. Ещё больше задаётся вопросом, почему Феликс вообще держит мальчика подле себя, раз, судя по тому, что удалось увидеть, считает его балластом, но в конце концов сходится на том, что, значит, Десятый чем-то полезен. Это могло бы быть жестокой стратегией. Взять в союзники трибута, который по силе не годится даже в подмётки, использовать его ради чего-то и убить, и всё же Джисону кажется, что мальчик не настолько наивен. Вряд ли бы он так спокойно ходил рядом, зная, что его жизнь под угрозой. От того становится ещё непонятнее, однако пока всем предположениям приходится остаться неозвученными. — Чем это ты так? — неожиданно интересуется мальчишка, кивая на покрытую волдырями ладонь, и Джисон машинально раскрывает её, — Осы? — Плющ, — легко поясняет он, а Десятый, выдав тихое «о», тут же обращается к Седьмому: — Это про него ты говорил? Феликс нехотя оглядывается. Будучи слишком занятым свежеванием зайца, тратит на осмотр не больше секунды и, продолжая стягивать шкуру, безразлично угукает: — Он на каждом шагу в том лесу. Не огрызается. Джисон успевает подумать, что действительно удивлён, ведь впервые не слышит в голосе парня никакого язвительного подтекста, но открытие перечёркивается добавленным: — Хрен сойдёт теперь. Отрежь, может, полегчает. Доброжелательности в нём наравне с распорядителями. Хотя, учитывая, сколько неудобств доставляет рука, Джисон, наверное, даже неиронично поразмыслил бы над тем, чтобы принять изощрённое предложение к сведению, и всё же немного здравомыслия в нём осталось. Надолго ли его хватит — вопрос другой. Мальчишка, предпочитая оставить фразу проигнорированной, еле заметно морщится. Неодобрительно мотнув головой, возвращает глаза к Джисону и вновь спрашивает: — Ты уже сталкивался с кем-то? Может, с профи? В стороне что-то глухо плюхается. Косой взгляд находит Феликса, в отвращении небрежно отбрасывающего заячьи внутренности подальше, а сам Джисон на автомате кивает. — С парой из Первого. Наткнулись друг на друга в лесу, они стали преследовать, но Хэвон потом куда-то пропала. Сцепился только с её напарником около куста с плющом. Что случилось с девушкой интересует не меньше. Никаких криков в ту ночь слышно не было. Хотя исключать, что Джисон, в целом не разбирая ничего, кроме своего тяжёлого дыхания, мог банально не запомнить, тоже не выходит, но присутствовало ощущение, что сопернице в любом случае повезло больше, чем её земляку. Десятый же хмурится. Поджимает губы, теперь примерно представляя, как пострадала кожа на ладони, и уточняет: — Давно? Джисон бы усмехнулся, если бы сам не задавался этим вопросом. — Не знаю, — он слабо жмёт плечом. На миг уводя глаза к границе находящегося довольно близко туманного леса, замечает, с каким недоумением на него смотрят, после чего всё-таки коротко поясняет, — Я свалился на краю арены от отравления. Понятия не имею, сколько был в отключке. Мальчишка тихо тянет понимающее «а». Над чем-то ненадолго задумывается, сводя брови, в то время как его напарник, еле слышно шипя от затёкших мышц, поднимается с корточек. Попавшая на куртку кровь смазывается рукавом. Выказывающий очевидное недоверие взгляд снова царапает по Джисону от ботинок до макушки, как будто не профи гнались за ним, а наоборот, и, подцепив в руку топор, Феликс сухо произносит: — Первый погиб, — по грудной клетке изнутри проходит удар. Джисон заставляет себя сделать маленький вдох, мысленно убеждаясь в том, что услышал чужие слова правильно, пока Седьмой поудобнее перехватывает рукоятку и мелко режет кончиком оружия воздух, — Знал? Получается лишь пробормотать неуверенное «нет». Наверное, удивляться нечему. Это было более чем ожидаемо. Предсказуемо, учитывая, что парень задыхался уже к моменту, когда Джисон сумел встать на ноги, и пусть так, внезапно подтверждённое предположение ударило как-то слишком сильно. Смерть Чонсу на нём. Сожаления, сколько бы ни пытался, Джисону почувствовать не удаётся, однако отголосок мерзкого осадка довольно быстро оседает под сердцем. Липко и грязно. — Значит, проспал около суток. Возвращаясь к тушке, Феликс резким движением легко разрубает ту на две части. Предварительно подложив снятую шкуру, разделывает на ней мясо, явно не очень профессионально, но не без свойственной уверенности, и, параллельно отделяя лопатки, добавляет: — Пятый день игр. Пятый. Джисону требуется несколько секунд, чтобы принять тот факт, что прошла почти неделя с их попадания на арену, и ещё столько же для беглого подсчёта оставшихся игроков. Двенадцать выбыло. Не беря его, опасность представляют выжившие одиннадцать, а двое из этого числа прямо сейчас находятся рядом с ним. Нарочно и не придумаешь. Безусловно, не так кошмарно, как было, когда он терял сознание от жара, и всё же ситуация оставляет желать лучшего. — А ещё теперь понятно, кто поломал мне силки, — Феликс вновь подаёт голос. В очередной раз отрываясь от зайца, поворачивается к Джисону, и угрожающе покачивающийся топор красноречиво наводит на выводы раньше, чем это сделает его хозяин, — Я ведь ходил вчера проверять их. Одни, которые недалеко от кустов, как раз были сорваны. Джисон, наконец, понимает, к чему вёл Седьмой. В это же мгновение ловит издевающийся блеск в глазах и не верит в то, что слышит дальше: — Чем расплачиваться будешь? Вместо растерянности от смерти первого профи вспыхивает возмущение. Он же шутит? Джисон искренне не может определить, задан ли вопрос в качестве насмешки, уже уяснив, что от этого парня, пожалуй, стоит ожидать всего, однако и вступить в спор не успевает. Ещё прежде, чем у него выйдет огрызнуться в ответ, внимание на себя вынуждает перевести Десятый с предложением, не попадающим в тему разговора ни по какому критерию. — Пойдём с нами. Стремительно разгоревшееся раздражение так же стремительно тухнет. Джисон лишь непонимающе хватает раскрытыми губами нужный в этот миг вдох, теперь чувствуя, что нисколько не уверен в собственном слухе, а вот Феликс, напротив, от шуток резко переходит к вскипающему недовольству. — Совсем одурел? — его голос становится заметно громче. Мальчишка, в свою очередь, только нехотя поворачивает голову к напарнику и, судя по усталому взгляду, оказывается заранее готов к тому, что тот захочет ему высказать, — Не услышал, что я говорил про «союзников»? Джисон улавливает чужой угрюмый выдох. По-прежнему пользуется небольшой форой во времени, чтобы разобраться, как поступать в сложившихся обстоятельствах, которые ранее не обдумывались и в теории, а Десятый, чуть вскидывая брови, парирует: — Если мы хотим хотя бы попытаться разделаться с профи, нам нужен ещё один человек. Сам же говорил, что нет разницы вместе они ходят или раздельно, опасность представляет каждый. Мысли, словно от окружающей влаги, размокают и мешаются в кашу. Джисон едва задаётся вопросом, что значит произнесённое мальчишкой «разделаться», как Феликс рвёт тонкую ниточку размышлений ещё более раздражённым: — И он в том числе! — заточенное лезвие топора грубым движением руки направляется на него. Но, благо, тут же опускается вниз, и всё-таки повысившаяся с момента встречи настороженность от этого не убавляется. Видя, как с острого кончика капает на хвою оставшаяся на металле кровь, Джисон не перестаёт представлять себя на месте зайца, — С чего мы можем ему доверять? Один разговор не даёт гарантий, что он потом не убьёт нас, ясно? А опыт у него, судя по всему, уже имеется. Видели портрет Первого прошлой ночью. Седьмой небрежно кивает в сторону. Указывает открыто и прямолинейно, а Джисону такое отношение начинает порядком надоедать. Он причастен к смерти профи. Спорить с этим бесполезно, да и нет смысла, вот только ни Феликсу, ни его маленькому союзнику он ничего не сделал. Наоборот, именно Седьмой был тем, кто свёл всё к конфронтации. И Джисон слишком устал, чтобы терпеть его нахальность дальше. — Знаешь, не я чуть не раскроил тебе череп, едва увидев. Он говорит спокойно. Возможно, вкладывает в свой тон немного вырвавшегося негодования, и, по всей видимости, оно не остаётся незамеченным. Брошенным исподлобья взглядом можно резать не только потяжелевший вокруг воздух, но и его сонную артерию. — А топором махать — не с картами играть. Не вышло бы, — Феликс почти скалится. Не даёт Десятому и шанса обратиться к нему в попытке успокоить и вновь шипит, как если бы случайно придавили ботинком змею, — Не лез бы, куда не надо, раз не понимаешь, что к чему. Или тебя и этому не обучили, м? — А вы нормально объясните, тогда и пойму. В конечном счёте Джисон огрызается. Переставая сдерживаться аналогично сопернику, видит, как тот закипает, сжимая костяшки пальцев на рукоятке оружия, но вся нецензурная брань, норовящая выплеснуться без зазрения совести, пресекается твёрдым: — Прекрати! Десятый бьёт ладонью по чужой груди. Быстро вытягивая из кармана куртки сложенную плёнку, всучивает её Седьмому и отталкивает трибута уже обеими руками. Ожидаемо, но разразившийся балаган надоел и ему. — Убери мясо, пока на него живность не налетела, — игнорируя в недоумении уставившиеся на него глаза, мальчишка снова пихает в бок, — Только мышиную возню разводишь. С переходящей край наглости Феликс лишь прикрикивает: — Да с какой стати?! — непреклонное указание тут же повторяется: — Убери. Седьмой, к удивлению, действительно отступает. По какой-то причине капитулирует, пусть и чертыхается себе под нос, не упустив возможность снова косо посмотреть, после чего занимается оставленным без внимания зайцем. И славно. У Джисона не получается представить, как такой шумный тандем всё ещё разгуливает по арене без каких-либо видимых травм. Препирания двоих, кажется, вызывают не только головную боль, но и могут без проблем быть услышаны даже за километр, однако, как бы то ни было, каким-то чудом они оба до сих пор живы. Не иначе как преследующая удача. Десятый же, успешно усмирив Феликса, не сдерживает очередного усталого выдоха. Джисон думает, что, наверное, сотрудничать с таким напарником весьма утомительно, а мальчишка, наконец, решает толково прояснить их положение: — Я знаю, где находится лагерь профи. Следил за ними какое-то время, так что мы хотели попробовать устроить им западню, но… — прерываясь, он поднимает опущенный к земле взгляд. В тоне, словно его в чём-то уличили, неожиданно появляется нотка неловкости, — Вообще-то у нас пока нет чёткого плана, как сделать это. Джисон хмыкает. В целом он не удивлён. Довольно сложно строить козни игрокам, находящимся в топе рейтинговой таблицы. Особенно тяжело, если у тебя в союзниках вспыльчивый парень из дистрикта лесорубов, враждебно настроенный на работу с кем-либо ещё и готовый без раздумий напасть, но первостепенно, разумеется, проблемы создают именно возможности противников. Расклад определённо не из лучших. — Мы собирались запастись едой в течение пары дней. Потом уже выдвинуться к городу и решать, как поступить, по ходу, но встретили тебя, — Десятый, продолжая, мельком поглядывает в сторону Феликса. Тот успел обмотать плёнкой половину заячьей туши, а теперь оперативно приступил ко второй, — Я ведь сказал, что было бы неплохо заручиться помощью ещё одного человека. Так получится хоть как-то уравновесить шансы, если захотим пойти против пяти профи, да и в любом случае чем больше будет предложений, тем лучше, но… В общем, выбор за тобой. Мальчишка смотрит прямо в глаза. Заставляет Джисона слегка потеряться в их детской вере и наивности, ведь в памяти моментально всплывают образы увлечённо следящих за ним взглядов в полутьме шатра, однако кое-что Десятого от юных зрителей всё-таки отличает. Они находятся на арене. В месте, где любое сотрудничество не заключается без последствий, и Джисон прекрасно помнит сказанные Минхо слова.

«Влезть в союз — худшее, что ты можешь сделать»

Это так, и поэтому в горле застывает ком. Принятое решение может стать очередной ошибкой. Или, если полагаться всё на ту же благосклонность судьбы, приблизить его к желаемой победе, но в жалкой иллюзии вариативности всё равно нет никаких гарантий. Чтобы выбирать меньшее из зол, нужно знать наверняка. Джисону этого, к сожалению, не дано и близко. — Мы ведь все тут преследуем одну цель, — мальчишка снова заговаривает. Видимо, пытается прояснить моменты, по его мнению, способные оттолкнуть, и приглушённый серьёзный тон практически пробирает до мурашек, — Но если не пытаться противостоять, ход игры вряд ли как-то поменяется, и профи, скорее всего, опять в конце просто перережут друг друга. Но мы не поступим так. Наполненный уверенностью взгляд вновь поднимается на Джисона. — Мы не такие, как они. Разбежимся сразу по исполнению задуманного, так что никого предавать не будем. Другие принципы. И у него тоже. Последняя фраза сопровождается красноречивым кивком в сторону Феликса. Тот только фыркает, правда, непонятно, реагируя на суть так называемых принципов или на особое выделение его персоны, но Джисон на это внимания и не обращает. Ему правда ничего не стоит уйти прямо сейчас. Не ввязываться в неприятности с фактическими соперниками, даже если те и зарекаются, что не станут нападать, потому что доверять им, очевидно, нет никаких причин, однако он колеблется. Они на играх. Благородство здесь всегда заканчивается ножом в спине, и Минхо не раз повторял, что исключений не существует. Если не предадут тебя, то это сделаешь ты. Таковы негласные установленные порядки, и всё-таки перспективы у Джисона по-прежнему не из привлекательных. Он может согласиться. Попытать удачу, не в одиночку попробовав противостоять оставшейся пятёрке сильнейших, а может отказаться и надеяться, что всё решится и без него. Вот только не решится. В этом довелось убедиться, когда по прошествии пары относительно спокойных дней пришлось столкнуться с Первыми, встреча с которыми вряд ли была чистой случайностью, так что предсказать возможный исход в случае его весьма скучного для капитолийцев одиночного выживания совершенно не сложно. Да и в конечном счёте, вероятно, в словах Десятого есть доля искренности. Из них двоих особо опасен Седьмой. Если бы он действительно не имел хоть какого-то понятия морали, убил бы вставших на пути сразу и не мешкая, и именно это наблюдение становится последним доводом на весах принимаемого решения. Минхо наверняка в этот момент нарекает собственного трибута последним дураком. Понимает, что все его наставления вновь были своевольно отброшены, как с тем же успехом были оставлены позади прожженные часы консультаций, но и пусть. В конце концов, уже не впервой. — Аналогично, — одно слово произносится с ощутимой тяжестью в груди. В подтверждение соглашению Джисон параллельно кивает, тем самым вписывая своё имя в негласный договор между Десятым и Седьмым, и мальчишка слабо тянет уголок губ вверх. Феликс же, подхватив своеобразный свёрток, снова давит усмешку. — Тогда верим, получается, — он подходит ближе. Задирает подбородок, будто ребёнок, пытающийся показать свою важность, но выглядит подобный жест с небольшой разницей в росте больше забавно, — Бродяжка ведь у нас праведный защитник младших. Как он может предать? Джисон почти физически ощущает, как высекает на себе ещё одно клеймо выдуманного прозвища. На сей раз лишь переводит на парня чуть прищуренный взгляд, подмечая, как тот довольствуется своим же подколом, а Десятый, складывая руки на груди, хмурится: — Предпочёл бы наткнуться на парня из Двенадцатого? — ответ от Седьмого посылается вместе с передразниванием и закатившимися на миг глазами: — Предпочёл бы поужинать, пока никто другой мясо не утащил. Феликс шагает вдоль границы туманного леса. Уверенно набирает темп, словно специально оставляя названных союзников позади, а Джисон, наконец, решается уточнить: — А ты...? Его, впрочем, понимают ещё раньше, чем он успевает договорить. — Ян Чонин. Тебя помню, не представляйся. Джисон думает, что ему и не надо. Даже с формальностями клички, как ни странно, закрепляются за ним прочнее собственного имени. Постепенно догоняя Феликса, они выходят к полю. Небольшому ровному участку, окружённому всё тем же частоколом сосен и туманом, и только с одной стороны к нему можно выйти через топь. Достаточно укромное место. И подозрительно безопасное, ведь помимо низкого ковра травы и парочки кустарниковых деревьев тут ничего нет, однако Чонин заверяет, что никакой угрозы оно и правда не представляет. Он с Феликсом уже здесь ночевал. Седьмой, в свою очередь, с небрежным «на» отдаёт мясо. Командует разделать его на более мелкие кусочки, пока сам отходит собрать веток для костра, а Чонин, справедливо подмечая, что помогать нарезать одной рукой Джисону будет довольно проблематично, предлагает ему обобрать кусты земляники на дальнем краю поля. Они собираются вместе через десять минут. Недолго побыв наедине с самим собой, Джисон частично успевает переварить тот факт, что впервые с начала игр адекватно контактирует с кем-то, вместо того, чтобы продолжать вариться с тревожными мыслями в одиночку, и хоть до Жатвы ему в целом компания не требовалась, возможность поговорить впрямь ощущается нужной. У спонсоров её, увы, не купишь. Чонин подзывает зайти в туманный лес. Вдвоём они проходят не больше пяти метров, присоединяясь к уже разгоревшемуся костру, около которого осушает треть своей бутылки Феликс, а младший на ходу объясняет, что дым выше осевшего даже на вершинах сосен тумана не поднимается. Возможно, зона как-то ограничена распорядителями. Так или иначе, разводить огонь здесь наиболее безопасно, поэтому спустя полчаса они делят насаженное на тонкие веточки заячье мясо на троих. Джисон, не упуская чужой хмурый взгляд, задержавшийся на его порции, достаёт смоченные во влаге плёнки запасы трав. Выкладывает их, упоминая, где нашёл, и заверяя, что с мясом они будут сытнее, а заодно придадут вкуса, и Чонин с энтузиазмом оборачивает в них прожаренные кубики. Феликс не прикасается. Смотря всё с тем же недоверием, молча уминает зайца без каких-либо добавок и в разговоры об открытых на арене съедобных находках не встревает. Джисон его втянуть и не пытается. Решает, что раз уж Седьмой сидит спокойно, то лучше за ненадобностью и не трогать, в то время как его союзник охотно рассказывает, как с утра они видели и упустили в кустах камыша белую упитанную куропатку. С ним, по крайней мере, чтобы пойти на контакт, усилий прикладывать не нужно. — Так и как так вышло, что вы вместе? Наконец-таки интересуется Джисон, когда они окончательно разделываются с ужином, пакуя ещё половину готового мяса обратно в плёнку, и одними глазами выражает неподдельное удивление контрастного союза. Феликс, закидывая в рот несколько ягод, лишь безразлично хмыкает. — Столкнулись во время землетрясения на третий день, — легко отвечая, Чонин так же подхватывает землянику. С наслаждением раскусывает мякоть, и сладость на языке почти сразу растворяется в сделанном глотке воды, — Из-за сильных толчков здания начали рушиться. Большинство будто вовсе ушло под землю, но первым делом посыпались именно верхушки. Я в тот вечер шёл к противоположному концу арены. Хотел найти воду, а к моменту, как затрясло уже совсем сильно, наткнулся на него. Мальчик кивает в сторону Феликса. Он, в свою очередь, всё ещё никак не реагирует, не переставая на протяжении последних пяти минут выводить кончиком топора узоры на земле, и в целом выглядит не очень-то заинтересованным. Делает вид или действительно до сих пор пребывает не в восторге от нового союзника — непонятно. — Он выскочил через окно первого этажа на улицу и упал, а сверху полетели обломки, — Чонин убирает свою маленькую бутылку в рюкзак и продолжает, — Я оттянул его. Помог убраться оттуда, и потом мы вместе ещё убегали от ос. Некоторые гнёзда из-за толчков разбились. Мы попытались обойти их, но его всё равно разок ужалили перед тем, как получилось спрятаться в этом лесу. Сюда они залетать не стали. В общем, пока ослабшие были, целую ночь рядом провели. Поделились ресурсами, рассказали друг другу, что знаем об арене. Так и решили на время объединиться. Слыша ёмкий итог, Джисон не верит ушам. Явное ощущение недосказанности и наивности поданной истории ярко маячит перед носом, вынуждая усомниться в правдивости версии, в которой своенравный Седьмой вот так просто согласился на союз с мальчишкой из Десятого, и в подтверждение догадкам Феликс насмешливо фыркает. — То есть часть со своим шантажом ты предпочёл скромно опустить, я правильно понял? Джисон вскидывает брови. Теперь истинные условия, на которых двое договорились работать вместе, интересуют ещё больше, ведь кудрявый и почти хрупкий на вид мальчик совершенно не выглядит как кто-то в принципе способный на хитрые манипуляции, однако Чонин, к удивлению, только опускает взгляд. Невероятно, но даже уличённый на чём-то сокрытом выглядит так, словно его потолок — задавить ползущего по камню жучка. — Это был не шантаж, — на порядок тише лепечет он, пощипывая ткань перепачканных штанов, из-за чего Феликс снова пропускает смешок. — Не-а, не стесняйся. Расскажи подробнее. И как, пока я от яда корёжился, к дереву меня привязал, и как угрожал профи сдать, если не захочу помогать тебе. Бродяжка должен знать, что ещё входит в твои принципы. Чонин заметно тушуется. Отмалчивается, по всей видимости, пытаясь подобрать слова, и как будто почти находит себе оправдание, которое в целом ему в их положении и не нужно, однако вовремя защититься от внезапных нападок в любом случае не успевает. — Ты действительно помог мне, — заговаривает Феликс, по-прежнему задерживая глаза преимущественно на младшем союзнике, а не Джисоне, и тем самым намеренно на него давит, — Такое было, и мы правда добежали до этого леса, но потом, как только представилась возможность, ты первым делом обездвижил меня, вытряхнул мой рюкзак и, пока я не мог толком соображать, спрятал топор. А затем уже в ход пошли угрозы. Это, по-твоему, не шантаж? — Мне нужно было как-то обезопасить себя. Чонин всё-таки вступает в спор. Джисон думает, что его намерения объясниться могли бы быть мотивированы простым детским желанием доказать, что он на самом деле не хотел поступать так жестоко, как показалось, но кому именно, ему понять сложно. — Я не мог рисковать, зная, что ты можешь легко убить меня. Да и если бы попробовал стравить на тебя профи, подставился бы сам, так что это был больше блеф, чем угрозы и… — Хотел бы убить, толкнул бы под обломки ещё во время землетрясения, — перебивая, парирует Феликс и после сразу предъявляет снова, — Не строй невинного, не в угрозе жизни дело было. Ты просто «подставляться» не хочешь. Сначала планировал только меня запрячь, чтобы неугодных из игры вывести, а теперь ещё и его припахал. Джисон ловит кивок в свою сторону. И сам как-то теряется, мысленно ещё раз прокручивая в голове услышанное в попытках найти момент, в который диалог раскалился до температуры обуглившихся в костре веток, а Феликс, как будто уже сказанного оказалось мало, опять добавляет: — Удобно, когда с большей вероятностью передохнут союзники, а не ты, — протянутая рука подхватывает последние ягоды. Закинутые на язык, они лениво пережёвываются и, наконец, ставят в странном разговоре финальную точку, — Вот и все принципы волчонка в овечьей шкуре. Вокруг поумерившего пыл огня виснет неуютная тишина. Чонин, так и позволив чужим выпадам осесть тяжёлым грузом на костлявых плечах, больше не роняет ни слова, понуро сдирая зубами корочку с нижней губы, пока Джисон, в свою очередь, переводит взгляд на Феликса. До этого его перепалки с Десятым казались, скорее, провоцируемыми из вредности. Не пытающимися резать по тому, что в условиях игр должно быть естественным для каждого трибута, включая самого Седьмого, и потому сейчас Джисону с таким трудом удаётся объяснить себе его поведение. Одним скверным характером бессмысленное тыканье носом не оправдывается. Списать всё на нервы, усталость и стрессовый эффект арены тоже как-то не получается, а больше словно и не на что. Да и Джисон не поверит, что Феликс не осознаёт, что сам не святой. Чего стоит брошенный без раздумий топор, который врезается в память в очередной раз за вечер, как прицепившийся навязчивый кошмар, но в таком случае всё снова сводится к тому, что Седьмому нет прока становиться чьим-то судьёй. Если он по-прежнему не сбежал, значит, сотрудничает с новообретёнными союзниками добровольно. Будь это не так, без проблем удрал бы от мальчика сразу после того, как освободился, и подтвердить простой вывод выходит банальным вопросом. — И почему ты тогда всё ещё здесь, раз так бесишься с него? Стирая лезвием оружия все начерченные на земле узоры, Феликс лишь едко усмехается. — Не бешусь. Просто считаю правильным называть вещи своими именами, — вновь брошенный косой взгляд в сторону Чонина сопровождается таким же колким заключением, — И здесь я не потому, что с дуру решил «объединиться». Цели совпали. Усомниться в этом, как бы то ни было, нет никаких причин. Небо окончательно темнеет. Затушив костёр, они возвращаются обратно на поляну, ведь, как сжато объяснил Чонин, если стабильно не поддерживать огонь, из-за окружающей влаги он всё равно скоро потухнет, а почва с низкой травой хотя бы сухая. Располагаются все под густой кроной жасмина. Феликс с Чонином раскладывают вытянутые из рюкзаков спальники, без слов выдавая ещё одну причину того, почему предпочитали не ночевать среди сырой хвои, но зато рядом с костром, и мальчишка, быстро замечая лёгкое удивление, предлагает Джисону делить один мешок. Тот довольно вместителен. Хотя, скорее всего, так кажется исключительно из-за чужого телосложения, которое позволило бы обернуться холодной ночью в ткань раза три минимум, и всё же даже у Феликса места будто бы меньше. Чонин сразу забирается внутрь. Пряча ноги, приваливается к самому основанию ствола большого кустарника, пока Джисон остаётся сидеть поверх согревающего материала и наблюдает за скользящим по лезвию топора мхом. Феликс начищает оружие, словно любимую игрушку. Оттирает от засохшей на металле заячьей крови, проходясь даже по тем местам, где её и не было, и в голове проскальзывает мысль, что занятие определённо носит какой-то успокаивающий эффект. Чонин же внезапно интересуется у Джисона, как прошли его первые дни на арене. Рассказ, конечно, выходит не слишком длинным, учитывая, что позапрошлые сутки и вовсе были выкинуты в никуда, но пусть так, Десятый, кажется, искренне им восхищается. В тихо выданном «круто…» слышится едва различимое уважение. Сам Джисон, не видя в набитых во время исследования квартир шишках ничего достойного, лишь отмахивается, а затем решает наконец расспросить двоих уже об их опыте. В разговор включается Феликс. Откидывая мох в сторону, вспоминает, как после схватки у Рога за топор и рюкзак ему повезло рвануть сразу в сторону леса, из-за чего среди топи получилось оказаться примерно к середине второго дня, и деловито заявляет, что укромную поляну, на которой они сейчас сидят, вообще-то тоже нашёл именно он. На третий день в туманном лесу обосновались его силки. Сам Седьмой вернулся к окраине города, вновь заигрывая со смертью в попытках найти в многоэтажках хоть что-то полезное, а к вечеру распорядители преподнесли очередной подарок в виде землетрясения. Случайный укус осы с последствиями в виде лихорадки и слабых галлюцинаций, на удивление, показался парню гораздо неприятнее ощущения уходящей из-под ног земли и вида норовящих прихлопнуть тебя зданий. За четвёртый день, что он провёл вместе с Чонином, ничего особенного не произошло. Они лишь восстанавливали силы, довольно быстро сточив все свои скромные запасы, расставили на ночь новые ловушки, только теперь уже поближе к водоёмам, и весь оставшийся вечер с последующим утром выживали на ягодах и воде. Зато у Чонина игры начались несколько иначе. С самого старта, как и наставлял ментор, он рванул от Рога прочь. Однако вместо того, чтобы не оглядываясь бежать дальше, резво спрятался в ближайшей к площади высотке и просидел там вплоть до момента, когда после поножовщины взбудораженные профи отправились на охоту. Тогда Чонин вылез на улицу. Не рискуя задерживаться, выкрал из Рога нож, немного воды и еды, подобрал из-под завалов рюкзак, который, видимо, кто-то так же пытался вытащить, но не успел, после чего опять запрятался в облюбованной практически с удара гонга многоэтажке. Стратегия была предельно проста. Сидеть у профи под носом и не высовываться, изредка обворовывая Рог, до которого добежать не требуется и минуты, ведь самый действенный способ спрятать что-то — это положить на очевидном месте, но всем планам оказалось суждено разрушиться к утру. — Получается, сейчас в Роге изобилия ничего не осталось? — уточняет Джисон, на что в ответ только лениво жмут плечами. — Скорее всего, да, — сползая ещё чуть-чуть по стволу вниз, Чонин давит зевок. Совсем скоро по времени уже должен начать играть гимн, — Они с самого утра потащили всё к северу. Далеко не ушли, максимум на пару километров, но спрятали хорошо. В городе в целом тяжело ориентироваться. Почти все улицы выглядят одинаково. С этим не согласиться не получается. Если сравнивать, Джисону куда комфортнее передвигаться по лесу, нежели по серым переплетениям каменного лабиринта, но опять-таки даже в нём бесспорно есть свои преимущества. В тот же туманный лес одному соваться теперь совершенно не хочется. — Они разбили лагерь в каком-то сквере, — продолжая, Чонин слабо хмурится. Пытается вспомнить всё как можно точнее, пусть усталость постепенно и берёт своё, однако оборвать его и предложить поговорить об этом завтра Джисон не решается. Слишком силён интерес, — Вокруг высокий железный забор и… наверное, это больше зоопарк. Там стоят клетки с животными. Тощими такими, что страшно, но глаза злые. На таких даже смотреть опасно. Не то что подходить. Не понимая, Джисон переспрашивает: — Не переродками? Чонин отрицательно качает головой. — Нет, обычные животные. Но изголодавшиеся и дикие. А все вещи из Рога сложены в глубине парка в куче. Им и присмотр особо не нужен. Если кто-то найдёт, просто не рискнёт пройти мимо рыси и двух пантер, так что для базы место вполне надёжное. Джисон думает, что в его словах есть смысл. Вряд ли оставшиеся трибуты отличаются исключительной смелостью, чтобы сунуться прямиком в змеиное логово в надежде достать себе оружия или еды. Поступить так, притом не имея толком путей для отступления, всё равно что подписать себе смертный приговор, и пока расклад, при котором в теории нужно расправиться хотя бы с кем-то из пятёрки профессионалов, утешительным не кажется. Без продуманного плана в западню таким темпом выйдет попасться только у них. — Получается, сами там находиться не боятся? Перебирая в руках опавшие лепестки с цветов жасмина, Чонин хмыкает: — Им и нечего. Клетки прочные. Засовы на решётках с двух сторон, поэтому, по сути, быть съеденным там никому и не грозит. У нас в дистрикте есть похожие вольеры, ещё никогда не подводили. — Коров в вольерах держите? — скептично встревает Феликс, до этого не слишком заинтересованный в информации, которую уже слышал, на что парнишка тут же хмурится. — Мы не только коровами занимаемся. Мелкий скот в Капитолий тоже от нас поставляют. Думаешь, кролики с курицами сами собой на стол зажаренные запрыгивают? Мы разводим, вообще-то, но все всегда только про коров вспоминают. Феликс ничего не отвечает. Лишь беззвучно усмехается, очевидно, намеренно подшутив над союзником, пока Джисон задаётся другим вопросом: — Как засовы разглядел? Так близко подобрался? Вместо слов Чонин тянется к брошенному рядом рюкзаку. Всего пару секунд покопавшись в нём, выуживает с глубины что-то серое, и в незамысловатом предмете быстро узнаётся бинокль. — В многоэтажке напротив сидел. Вещица доверительно передаётся в руку. Мальчишка кивком указывает посмотреть в сторону топи, и, невзирая на опустившуюся на арену ночь, Джисону действительно удаётся разглядеть среди темноты даже маленькие листки на дальних-дальних кустах. — Забрался на пятый этаж и наблюдал оттуда, как они полдня вещи с Рога перетаскивали. Потом всё-таки понял, что больше подворовывать не получится, поэтому выдвинулся в противоположную сторону от их лагеря, а к вечеру третьего дня столкнулся с ним. Бросая мимолётный взгляд на Феликса, Чонин принимает бинокль обратно. Так же бережно убирает в рюкзак, и его губы трогает лёгкая улыбка, когда Джисон отмечает: — Полезный. Договорился с распорядителями, что будешь играть на арене в маленького шпиона? А он правда похож на него. Джисон без труда может представить, как оказавшийся хитрее, чем все думали, самый юный из оставшихся трибут следит за профи, пока те абсолютно ни о чём и не подозревают, и теперь относить его к группе «безобидных» кажется как минимум неверно. Разговор, правда, внезапно сводится несколько к иному. — Если бы можно было, договорился бы на еду, — пряча ладони в рукава, Десятый опускает глаза. Его голос немного утихает, но, учитывая волнующую тему, это и неудивительно, — В рюкзаке был только бинокль и спальник с пустой бутылкой. Того, что я украл с Рога, хватило до вечера второго дня, а потом мы толком ничего и не ели. Кусочничали. Сегодня вот получилось зайца поймать, но всё равно экономить приходится. Дичь вроде есть, а в силки совсем не попадается. Джисон улавливает еле слышный выдох Феликса. Согласный. Настолько красноречивый, что, наверное, из него можно было бы сложить куда более бесстыдную жалобу, примерно схожую с той, которой описал их положение Чонин, и он наводит на другую мысль. Возможно, топор едва не рассёк ему голову как раз из-за этого. Из-за того, что заяц стал первой достойной добычей, которую двое трибутов попросту побоялись вот так легко потерять, и пусть Джисон правда на неё нисколько не претендовал, понять их очень даже может. Он сам ещё ни разу полноценно не наедался. Всё время упрямо держал в уме, что нужно беречь большую часть запасов на будущее, ведь никогда не знаешь, не изменится ли и без того нестабильная ситуация на играх завтра, а Десятому в этом плане, скорее всего, на порядок труднее. Ещё меньше недели назад ему позволяли пробовать всё, что захочется. Резкое возвращение к жизни впроголодь определённо не могло пройти для мальчика с бедного дистрикта бесследно, но, к сожалению, он такой не один. Джисон тоже не раз мечтательно вспоминал о роскоши капитолийских блюд. Только он, как и, судя по реакции, Феликс, принципиально предпочитал отсылать навязчивые фантазии в дальний уголок сознания и до сих пор контролировать это в какой-то степени в самом деле получалось. Однако Чонин ребёнок. По-прежнему четырнадцатилетний парнишка, которому для здорового организма бы спелых фруктов на завтрак и порций сочного мяса на ужин, потому сердце от гложущей несправедливости болезненно жмёт. До укалывающего отвращения. Джисон вытягивает левой рукой из своего рюкзака пакетики с курицей и хлебцы. Выкладывает на мягкую траву между двумя спальниками, и глаза, выглядывающие из-под спавших на них вьющихся волос, в непонимании округляются. — Ну, раз нас теперь трое, то и шансов найти еды больше, правильно ведь? Чонин едва дышит. Понимает, к чему был задан не требующий ответа вопрос, и всё равно смотрит на предложенную заначку неверяще. Будто неожиданно и без предпосылок та в любой момент способна обернуться для него стоящим жизни подвохом. — С утра можем выдвинуться дальше по арене, — Джисон же продолжает как ни в чём не бывало. Искренне старается говорить так, словно ситуация куда менее плачевна, чем они оценивают, и, возможно, чуть-чуть, но это даже работает, — Попробуем, как вы хотели, запастись и, если получится, устроим большой ужин. Побалуем себя перед тем, как начнём портить жизнь профи. Идёт? Положив полоску вяленой курицы на хлебец, он уверенно протягивает его к чужим рукам. Вновь видит дёргающиеся вверх уголки губ с блеснувшим благодарностью взглядом, который уже так много раз наблюдал под кровом собственного шатра, и плечи невольно расслабляются, когда мальчишка, осторожно переняв, всё-таки кусает. Мало. Мало, но хоть что-то, и Джисон без сожалений подаёт ещё один такой же хлебец Феликсу. Тот не дёргается. Искоса следя за союзниками на протяжении всего этого времени, теперь переводит режущие недоверием глаза на протянутую еду, однако, стоит Джисону подумать, что и на этот раз парень решит отказаться, он, заставая врасплох, берёт. И пусть холод, веющий от Седьмого, к сожалению, перестать исходить от этого совершенно не собирается, Джисон уже предпочитает считать незначительный жест небольшой победой. Вскоре звучит гимн. Остатки запасов в виде пяти хлебцев и последнего пакетика курицы неторопливо упаковываются обратно в рюкзак, пока беглая мысль напоминает, что прошедшие сутки обошлись без жертв, а усталый взгляд находит морщащегося во сне Чонина. Уснул почти сразу после того, как сдался уговорам съесть ещё два хлебца. Больше брать банально постеснялся, а сам Джисон, чтобы он ещё сильнее не тушевался, умял за компанию такой же. Феликс, в отличие от него, добавку не принял. Молчаливо продолжил сидеть в стороне, думая над чем-то своим и лишь изредка царапая землю заточенным лезвием, и сейчас тоже до сих пор не спал. Джисон, мельком вспомнив все их миновавшие разговоры, сам не зная зачем решается спросить: — Как ты не потерял силки в этом лесу? Недоумевающие глаза смеряют его с уже привычными хмурыми бровями. Смотрят так, будто вопрос был до глупости странным, но, наверное, дело заключалось не столько в его содержании, сколько в том, кем именно он оказался задан. Заставляет в очередной раз задуматься. Как вообще подступиться к парню, по ощущениям грозящемуся в любой момент взорваться? Джисон в целом не уверен, нужен ли ему этот контакт, учитывая, что надолго с встретившимися трибутами по-хорошему задерживаться бы не стоило, однако и постоянно цапаться кажется тоже неправильным. Так или иначе, с Седьмым придётся работать. А напряжения им всем на арене и без того хватает, так что было бы славно, если бы новоиспечённый союзник его желанию выйти на нейтральные отношения хоть немного посодействовал. — Туман же вокруг. Шаг ступишь и заблудишься. Предпринимая ещё одну попытку, Джисон быстро разбавляет короткую паузу кивком на возвышающийся частокол сосен. Стойко выдерживает практически немигающий и застывший на нём взгляд, а Феликс, в свою очередь, толком и не повернувшись, насмешливо фыркает. — А тебе так и скажи. И это, судя по всему, окончательный ответ. Удержав в груди тяжёлый, так и норовящий вырваться выдох, Джисон утешает погасший огонёк надежды тем, что хотя бы попробовал. Неудачно, но, если размышлять над этим, более чем ожидаемо, однако ещё прежде чем он подумает заползти в мешок, в стороне вновь слышится приглушённый голос. — Зарубки на деревьях оставлял, — тело машинально замирает, будто одно лишнее движение станет последним. Нелепо, но чужой внезапно снизошедший порыв поделиться чем-то действительно страшно спугнуть, — На лесосеках дома нет времени ставить колья, чтобы огораживать территорию на выпил. Только по таким и ориентируемся. Джисон забывает, что нужно отвечать. Откровенно теряется, пока вспоминает, видел ли какие-то отличительные знаки на тёмной коре в ночь схватки, но довольно скоро приходит к выводу, что рассматривать её попросту не было времени. В тот момент был слишком сосредоточен на спасении собственной жизни. Феликс же, поражая ещё больше, заговаривает снова. — А ты? — чуть прищуренный и направленный на него взгляд всё так же заметно мерцает в темноте, — Как завалил Первого? Всё-таки прячешь козырь в рукаве? Теперь напряжение в теле вызывается иным. Джисон подмечает, как намеренно или случайно Седьмой отсылает к его интервью, пусть и не успевает решить, какой из вариантов наиболее близок к правде, и неосознанно ограничивается в ответе парой слов. — Плющом удушил. То, куда свернул разговор, заставляет насторожиться. Ощущения подсказывают, что чем-то приятным он вряд ли закончится, и, как неудивительно, не зря. Феликс коротко мычит. — Кровожадно для бродяжки-фокусника, — безразличные глаза возвращаются к оставленному в покое топору. Джисон надеется, что на присвоенном прозвище парень и остановится, ведь вновь обмениваться взаимной желчью у него сейчас нет никакого настроения, однако недолгие секунды обоюдного молчания излишне резко обрываются задумчивым, — Детишки, наверное, были в восторге. И больше пытаться наладить с этим парнем общение Джисон не хочет. Брови изгибаются в отражение чужих. Пусть в тоне Седьмого и нет ни капли злорадства, много чуткости для считывания умышленного подкола не требуется, а вот усилий, чтобы сохранить собственный голос ровным, очень даже. — То есть? — Джисон ещё не нападает. Принципиально отказываясь оставлять напрямую касающуюся его тему, всего-то уточняет, но Феликс, очевидно продолжая играться, тянет на вопрос только невозмутимое «не-а». — Забей. Он прячет ноги в спальник. Даже не смотря на союзника, занимает себя тем, что вытягивает из-под рукавов куртки чёрную ткань кофты, и всё же, вопреки сказанному, с прежним бесстрастием добавляет: — Просто подумал, каково им. Увидеть, как их, возможно, единственная вера в лучшее принимает на себя роль убийцы, — мимолётный взгляд бросается в сторону. Голос, словно к чему-то подначивая, в заговорщической манере становится чуть тише, — Интересно было бы посмотреть, согласись. Нет. Джисон абсолютно не желает представлять хоть одного когда-либо приходившего к нему юного зрителя, в чьих глазах отразилось бы мерцание транслирующего игры экрана. И в теории не способен вообразить, как отреагировали бы малыши, которым он всегда старался донести, что никакое насилие не сделает мир лучше, несмотря на то, что и сам с собственными словами никогда не был согласен, однако сейчас, сжав зубы, принять ужасающий факт вынужден. Все его преподнесённые детям убеждения не стоят ни единого искреннего взгляда. Ни одной подаренной под шатром улыбки, пока в эфире, идущем круглосуточно по всей стране, он самолично с ними расправляется. — Ну, может, у тебя получится победить, — легко подытоживает Феликс и, прохрустев пальцами, прячет те в натянутые рукава, — Тогда спросишь у них сам. Он собирается ложиться спать. Почти отворачивается от соседствующего с ним спальника окончательно, чтобы поставить точку в испорченном им же разговоре, но Джисон, не удерживая в себе граничащее на непонимании и неприязни чувство, срывается быстрее: — Знаешь, если я так раздражаю тебя, ты всегда можешь прицелиться получше и отсечь мне голову. Феликс застывает. Опираясь на ладонь, чуть поворачивает корпус в сторону Джисона, и из неизменно морозящих глаз пропадает мимолётно читаемая насмешка. Отвращения в них, к удивлению, увидеть тоже не удаётся. — Учту. Он заваливается на правый бок. Прячется в ткани согревающего мешка едва ли не по макушку, предусмотрительно подложив оружие поближе, а Джисон, ни на миллиметр не двигаясь, только и смотрит на утонувший в тёмных волосах висок. Вывод о том, что лучше бы с самого начала никакой вопрос не задавал, приходит как-то запоздало. Резко упавшая температура заставляет занырнуть к Чонину в спальник лишь пятнадцатью минутами позднее. Полноценно уснуть, как бы то ни было, у Джисона не выходит, из-за чего он дремлет с какими-то странными перерывами, а в конечном счёте вовсе сидит, привалившись спиной к узкому стволу жасмина. Состояние откровенно измотанное. Пока взгляд медленно пересчитывает подсвеченные на небе звёзды, в истощённом рассудке не проносится ни одна мысль, и ощущение внутренней пустоты накладывается на физическую усталость дополнительным грузом. Джисон вслушивается в еле слышное сопение под боком. Сосредотачиваясь на нём, практически внушает себе, что пора бы уже позволить организму хотя бы немного отдохнуть, но, как назло, улавливает в чужом дыхании тонкий и почти неразличимый отзвук. Сигнал планолёта узнаётся в нём спустя нелепые пару секунд. Серебряный парашют, плавно спускающийся вниз будто с самих звёзд, прогоняет всякую сонливость. Замечая его в добрых пяти метрах впереди, Джисон, наконец, отмирает, и тело самостоятельно аккуратно выпутывается из окутавшего за прошедшие часы тепла. Мягкая трава глушит шаги. Дыхание неконтролируемо придерживается, и отчего-то становится сложно поверить в то, что приземлившийся на землю подарок предназначается ему. Джисон не думал ни о чём подобном с момента, как встретил новообретённых союзников. Больше о лёгком уколе обиды даже не вспоминал, понимая, что нужно адаптироваться и приноровиться не беспокоить травмированную ладонь, но всё же, как оказалось, заживо спрятавшуюся внутри маленькую надежду не похоронил. На верхушке платинового контейнера гравировка с цифрой девять. Осев рядом и бережно раскрыв его одной рукой, Джисон находит внутри маленькую круглую баночку с прозрачной мазью под откручиваемой крышкой, вот только лекарство, пусть и глупо, привлекает внимание куда меньше. Джисон хватается за приложенную записку. Перечитывает короткое послание раз за разом, с каждым всё меньше веря в его реальность, и не замечает, как под рёбрами от мягко зазвучавшего в голове голоса необъяснимо тягуче поднывает.

«Мы собирались вытащить тебя с арены. Уже не хочешь?»

В пропечатанных чёрных буквах слышится непрямой упрёк. Сравнимый с тем, как звучал менторский тон во время разговоров, оставленных в уединённом пространстве балкона на этаже их команды, и Джисон клянётся, что отдал бы многое лишь за то, чтобы увидеть умиротворённо дремлющий в кресле профиль снова. А Минхо безотрывно смотрит на экран. Параллельно переводит дыхание, ведь сразу после отправки поторопился перебежать в кинозал, и все проклятья, адресованные лишь к ночи вернувшемуся в Штаб нужному ему спонсору, оставляет на потом. Слабая, но такая нежная улыбка обезоруживает его. Губы, шепчущие в обнимающую тьму «спасибо», вовсе заставляют обессиленно осесть на диван, на ощупь вынуждая уцепиться за помогающий не упасть подлокотник, и только тогда Минхо разрешает себе тихо выдохнуть. Не на такую реакцию от иллюзиониста он рассчитывал. Совершенно не на такую, но, стоит признать, получить в конце концов удалось гораздо больше.

***

Проснуться утром приходится от слепящего через веки солнца. Джисон по указу Феликса будит Чонина, ведь тот уходит в сторону туманного леса и на вопрос «Куда ты?» считает нужным не отчитываться, и пока Десятый нехотя разлепляет глаза, оценивает результат подействовавшего за ночь лекарства. Кожа на ладони приобрела относительно нормальный вид. Её грязно-бордовый цвет сошёл вместе с волдырями, вернув на место привычный бледный оттенок, однако неровности, пусть и пропали, оставили после себя ощущающуюся по сравнению с левой рукой грубоватость. Терпимо. По крайней мере, теперь Джисон может хотя бы свободно касаться чего-либо, не боясь словить судорогу от простреливающей до плеча боли, но мазь на всякий случай всё-таки наносится тонким слоем повторно. Хочется надеяться, что больше она, бережно убранная на самое дно рюкзака, не пригодится. К тому времени, как он заканчивает перекусывать с Чонином ягодами и травами с водой, возвращается Феликс. Упав рядом, Седьмой коротко оповещает, что зря только потратил проволоку, тем самым давая понять, что ходил проверять поставленные, скорее всего, ещё вчера утром силки, и вместо минимального завтрака выпивает лишь половину собственной бутылки. Мог бы сказать, что положение неутешительное, но это в целом ясно для троих и без слов. Они выдвигаются в путь. Покидая поляну, снова оказываются в топи, решив пока что держать курс в противоположную от города сторону, и постепенно, по мере того, как получается пробираться по затопленной местности, полоса туманного леса становится от них всё дальше. Джисон больше видеть её и не хочет. Хороших впечатлений она ему определённо не оставила. Через пару-тройку часов они останавливаются около одного из болот. Осушая бутылки, заготавливают новые, потому что водоёмы впереди по какой-то причине становятся всё загрязнённее и пить из них, пожалуй, себе дороже, а Феликс скидывает свои вещи на землю. Выбрав подходящее дерево, он ловко забирается вверх. Со знанием опытного лесоруба не боясь лезет дальше, по всей видимости, чтобы осмотреть округу с высоты, в то время как Джисон возвращается к сидящему на кочке Чонину. Уставший мальчишка бесцельно смотрит на кувшинки. О чём-то размышляет, мелко болтая из стороны в сторону носком ботинка, и пару протянутых кореньев замечает далеко не сразу. — Безвкусные, но пожевать можно, — отмечает Джисон, когда Десятый всё-таки забирает предложенную закуску себе, и, присев рядом, прячет оставшийся собранный пучок в рюкзак, — Если вечером пожарим, будут слаще. Как пастернак. Где-то позади глухо приземляется упавшая ветка. Несмотря на неприязнь, хочется надеяться, что у Феликса достаточно навыков, чтобы не свалиться так же, поэтому нарисованный воображением исход, в котором трибут складывается в костяную гармошку прямо на глазах союзников, быстро выбрасывается из головы. — Разве в Девятом дистрикте не зерновыми культурами занимаются? Откуда столько знаний о других растениях? Легко стачивая первый корешок, Чонин принимается за второй. Смотрит на Джисона с интересом и маленькой каплей зависти, и унять его любопытство не составляет никакого труда. — Бабушка учительницей была, — Джисон вытягивает из кармана куртки подобранные по пути листья древесного щавеля. Несколькими вновь делится, а оставшиеся сжёвывает сам, — В школе меня не трогала особо, больше других гоняла, но дома, если ловила на бездельничестве, сразу сажала читать. Кроме учебников на полках ничего не было, так что выбирать не приходилось. Чонин тянет уголок губ вверх. Заражает еле заметной улыбкой и, запив всё водой, задумчиво проговаривает: — У нас с учебниками всегда нехватка. Если выдают, то по одному на группу из пяти человек, поэтому нормально почитать почти не получается. Да и учат плохо. Никто не заинтересован в том, чтобы мы увлекались чем-то помимо животноводства. Джисон понимающе хмыкает. У них, в общем-то, ситуация не многим лучше. Ему сложно припомнить преподавателей, которые действительно жаждали научить детей базовым наукам так же, как и его бабушка. Признаться честно, он в принципе не уверен, было ли у них самих образование, учитывая, что каждый второй в дистрикте — выходец из семьи полевых работников, чьи династии тянутся поколениями назад, но факт остаётся фактом. От жителей Десятого, видимо, они не так отличаются. — Некоторые учителя вообще отпускают с последних уроков, — продолжает Чонин и сцепляет руки на коленях в замок, — Работников не хватает. Многие начинают помогать на фермах уже с первого класса, поэтому и разрешают уходить пораньше. — А ты? — тут же реагирует Джисон, на самом деле, почему-то зная, какой ответ услышит, — Работаешь? Чонин активно кивает. И правда ожидаемо. — В небольших вольерах. Кормлю, чищу клетки. К крупному скоту не пускают, там только взрослые. Но иногда меня берут на поле с папой, чтобы следить за стадом. Ничего интересного, но, пока пасёшь, можно собрать ягод. По карманам разложи и, что унесёшь, всё твоё. На чужих губах снова играет мимолётная улыбка. Джисон не сдерживает своей, ясно представляя, как среди травы маячит кудрявая макушка, а проворные руки торопливо распихивают полевую клубнику куда только придётся, лишь бы притащить домой и разделить с родственниками, и в груди совсем немного теплеет. Раньше подобным образом дедушка приносил ему с бабушкой фрукты по праздникам. Как именно их добывал, не рассказывал, постоянно твердя, что фокусники своих секретов ни за что не раскрывают, но в дальнейшем парочку всё же поведал. Это и были первые незамысловатые номера, которые Джисону удалось отточить. — Ну, думаю, в животных ты всё равно получше меня разбираешься, — возвращаясь к их изначальной теме, предполагает Джисон и вспоминает брошенную вскользь фразу Феликса, — Это ведь ты силки на зайца поставил. Значит, примерно всё-таки понимаешь, где водится живность, разве нет? Чонин не соглашается. Но и не отрицает, очевидно, сомневаясь в том, что, казалось бы, в самом деле должно даваться ему проще остальных, и продолжать позволять неоправданной неуверенности расти вне всяких сомнений было бы глупо. — Я в этом не очень силён, — Джисон признаётся честно. Знает, что действеннее всего детей цепляет простота и искренность, но ещё, что немало важно, когда их умения признают, — Да и Феликс, наверное, тоже. Мы же все из разных дистриктов. Росли в разном окружении и разбираемся тоже в разном. Может, он просто не там петли ставил, вот вам никто и не попадался до этого, не думал? Мальчишка вновь отмалчивается. Опустив взгляд к своим сцепленным рукам, видно, всё же размышляет над услышанным, а Джисон в очередной раз спрашивает: — Ты пробовал посоветовать ему, где лучше ставить силки? Чонин моментально вспыхивает: — Да какое там. Негодующий тон соответствует сведённым вместе бровям. Джисон бы усмехнулся с того, как забавно Десятый дует щёки, переставая болтать ногами и теперь пощипывая рукав куртки, однако его возмущение, пусть и не провёл в компании Седьмого даже суток, в конечном счёте более чем разделяет. Парень с топором не союзник, а настоящее наказание. Чонин, понимая, что тот как раз может всё услышать, начинает говорить тише: — К нему на кривой козе не подъедешь. Сам же видел, какой напыщенный, — не просто видел. Джисон уже успел испытать особенности чужого характера на себе, потому в этот момент лишь согласно качает головой, — Я всего один раз за всё это время у него проволоку выпросил. Захотел у воды попробовать петлю поставить, так полчаса пришлось уговаривать. А на все советы только «Не учи старших, мелочь» и всё тут. Бесполезно. На прозвище Чонин передразнивает. Выглядит, скорее, раздражённым, нежели обиженным, и его выдержке, если так подумать, остаётся позавидовать. — Но так ведь не может продолжаться, — Джисон констатирует факт. Подмечает, как мальчишка морщит нос, снова демонстрируя, что и сам от подобного расклада не в восторге, и в мгновение приходит к довольно простой истине. Они не доберутся до лагеря профи такими темпами. Перегрызутся раньше, чем банально ступят на территорию города, и потом кучку их сцепившихся в комок холодных тел придётся поднимать самыми большими клешнями прилетающего за трупами планолёта. Перспективы по-прежнему не самые вдохновляющие. — Раз уж мы выбрали работать вместе, нужно действительно сотрудничать друг с другом, а не просто собачиться. — Ему это скажи, — парирует Чонин, и Джисон коротко выдыхает. В теории всё, разумеется, порядком легче, чем на практике. — Скажу. Но он не станет воспринимать тебя всерьёз, если ты сам за себя не вступишься. Может, немного уважения к тебе в нём из-за того спасения и присутствует, но не более. Так и останешься в его глазах балластом. Чонин не отвечает. Так и продолжая теребить край рукава, сидит с понурыми плечами, а позади опять слышится приземление упавшей ветки, шорох сверху и тихая брань. Секундами позднее Феликс спрыгивает с дерева на мягкую почву. — Если не пытаться противостоять, ход игры вряд ли поменяется, правильно? — напоследок произносит Джисон, наклонившись к союзнику чуть ближе, и Десятый, поджимая губы, всё же утвердительно кивает. Джисон слабо похлопывает его по спине. Поднявшись, замечает, как к ним подходит Феликс, и тот, в свою очередь, докладывает о том, что смог увидеть с верхушки этой «иссохшей, как лица некоторых распорядителей» лиственницы. Впереди, за лесом и всё той же труднопроходимой топью, возвышается холм с приземистыми деревьями. До него, по примерным расчётам, ещё полдня пути, из чего следует, что дойти у них выйдет только к вечеру, а больше им сегодня податься в целом и некуда. Вокруг лишь болота. Дальше них в одной стороне лесополоса с осиными гнёздами и черта города, но к ней они выдвинутся с рассветом. До заката же нужно хорошенько запастись едой. По возможности при этом наесться, потому что после, оказавшись среди серых улиц, придётся вновь экономить, однако конкретно этот пункт пока что в их планах отмечен задачей повышенной сложности. Так или иначе, было бы неплохо по крайней мере добыть ещё немного мяса. Около двух часов дня внезапно начинает сильнее прогреваться воздух. Душащая жара вынуждает на ходу стянуть куртки, чтобы перекинуть те через лямки рюкзаков и не свалиться прямо в воду от постепенно нарастающего градуса, но, благо, хотя бы от солнца без всяких проблем получается спрятаться в тени деревьев. После трое делают ещё один привал. Отдыхают близ покрытого илом берега, пока нарывают с ближайших кустов клюкву, а после, согласившись с тем, что за все эти дни температура ещё не была такой высокой, продолжают идти. Шагают преимущественно молча. Разве что изредка подаёт голос Чонин, уточняющий у Джисона насчёт того или иного встретившегося по пути растения, и с той же периодичностью можно уловить тихо выданные под нос ругательства Феликса, что спотыкается о коряги, но, в общем, длинные разговоры между ними как-то не заводятся. И не то чтобы это удивительно. Джисон посматривает в спину идущего впереди Седьмого. Тот снова держит от них отрыв. Намеренно или нет, однако ближе чем на добрые два метра расстояние не сокращает, и, судя по тому, что Чонин на это никак не реагирует, подобные дистанции для них норма. В мысли же лезет неудачно состоявшийся ночной разговор. Джисон соврёт, если попытается убедить себя, что осадок после него не остался. Вдобавок к неприятному послевкусию от странной перепалки Феликс передал ещё и противоречивые размышления, которые напоминают о себе каждый раз, стоит ему хоть немного ослабить бдительность и позволить начать сеять сомнения в собственной голове, но сейчас он думает о другом. Что вообще движет Седьмым? У него определённо есть жажда расправиться с профи. Это удалось выяснить ещё тогда, когда парень сказал, что присоединился к Чонину, потому что «совпали цели», да и к тому же вряд ли кто-то ещё способен привести его прямо к противникам, учитывая их смещённый на новое место лагерь, однако в таком случае почему он так ведёт себя? Феликс умеет разговаривать спокойно. Ему более чем по силам сохранять нейтралитет, который всё же нередко прослеживается в диалогах с тем же Чонином и иногда самим Джисоном, и всё-таки Седьмой словно нарочно предупредительно выставляет шипы. Он не спешит доверять союзникам. Сторонится так, будто в конечном счёте они направят на него оружие, вот только они трое уже дали слово. Чётко обозначили, что не тронут друг друга после исполнения задуманного и разойдутся, потому что прекрасно осознают, что никакие союзы до конца игр не продержатся, но даже так Феликс оставляет между ними пропасть. Его право. Какова бы ни была причина, Джисон попросту не может упрекать, но, выставив свои границы, Седьмому было бы неплохо уважать чужие. И пока что найти правильный баланс у их вспыльчивого сокомандника, к сожалению, не получалось. К вечеру они наконец добираются до холма. Общий шаг ожидаемо замедляется, ведь восходящий склон достаточно крутой, а маленькие привалы нисколько не компенсировали накопившуюся за целый день пути усталость, но, в общем, состояние терпимое. Вещи падают в мягкую траву на самой вершине. Следом за ними и сами парни, тяжело выдыхая и позволяя себе впервые за последние несколько часов перевести дух, в то время как взгляды цепляются за открывающийся вокруг вид. Со всех сторон подножья уже ставшая привычной топь. Её кроют тёмные верхушки хвойных деревьев, только далеко впереди сменяющиеся на более светлые оттенки лесополосы с осиными гнёздами, а за ней — поредевшие крыши многоэтажек. Из-за землетрясения город и правда будто стал меньше. Упершись руками в почву, и смотря вдаль, Джисон вспоминает первые два дня на арене, за которые обошёл, по ощущениям, треть от числа всех находящихся здесь улиц, и думает о том, что завтра они предстанут перед ним по-другому. В руинах. Картина, что наверняка пришлась не по душе подавляющему большинству капитолийцев, стоящих за своё привилегированное положение и главенство над дистриктами горой, но если уж и так, то потерпят. Их, беспечно наблюдающих за главным шоу страны с экранов, после суток выматывающего пути тошно даже представлять. Трава рядом шелестит. Из лежачего положения поднимается Феликс, и его усталый протяжный выдох рушит всю безмятежность тихого момента. — Ну и? — не без претензии начинает он, тем самым вынуждая союзников нехотя на него обернуться, и коротко оглядывает. Те лишь думают, что будь их воля, за сегодня бы больше ни разу не двинулись, — Где теперь заявленный большой ужин? Уже не собираемся себя баловать? Издёвка звучит почти уличающе. Пока Чонин с досадой покусывает краешек нижней губы, Джисон ловит на себе чужой ожидающий ответа прищур, и, несмотря на то, что хочется парировать соответствующим уколом, довольно быстро приходит к выводу, что в нём, к сожалению, не будет никакого смысла. Они снова ввяжутся в бесполезный спор. Продолжат пререкаться друг с другом до тех пор, пока, вероятно, всегда находящаяся наготове рука Седьмого всё-таки не схватится за топор, и потому приходится придержать язык за зубами. Если парень намеренно испытывает терпение сокомандников, не остаётся ничего, кроме как банально его очевидные насмешки игнорировать. — Собираемся, — Джисон спокойно опровергает. Видит, как в глазах напротив проскальзывает едва заметная заинтересованность, и кивает в сторону, — У подножья около воды растёт стрелолист. Можем отварить его и доесть сегодня зайца, а на ночь поставить силки. Если совсем никто не попадётся, наберём ещё клубней и трав. Не мясо, конечно, но я ведь как-то выживал на растениях первые три дня. Всяко лучше чем ничего. Феликс вскидывает брови. По всей видимости, порывается вновь как-то поспорить, может быть, упрекнув в легкомысленности или наивности, однако ещё прежде чем ему удастся произнести хоть слово, его перебивает Чонин: — Я могу заняться петлями. Мимолётный взгляд бросается на Джисона. Феликс же, в свою очередь, немедленно заостряет внимание на младшем, одним только выражением лица красноречиво передавая скептичное «С чего бы вдруг?», но пусть так, собранная в голосе твёрдость от предсказуемой реакции всё равно не гаснет. Удержав пытающуюся тронуть губы улыбку, Джисон оказывается не в силах провернуть то же самое с отозвавшимся внутри маленьким чувством гордости. — Мы же слышали на подходе сюда шум крыльев, — продолжая, Чонин припоминает слегка напугавший всех троих звук, — Скорее всего, здесь неподалёку гнездится кто-то вроде глухарей или тетеревов, так что, пока вы собираете клубни, я мог бы по-быстрому разобраться с силками и… ну… я знаю, на что их приманивать, поэтому… — Хорошо. Перехватывая на себя инициативу, Джисон не оставляет Феликсу даже шанса возразить. — Займёшься силками, а мы тогда подготовим всё для ужина, — он поднимается. Вновь накидывает на плечи рюкзак, потому что оставлять вещи, хоть поблизости, кажется, никого нет, весьма рискованно, и на этот раз обращается к Седьмому, — Дашь ему проволоку? Пока Чонин встаёт на ноги вслед за ним, Феликс, наконец, предпринимает попытку пойти наперекор. — Ещё что мне ему дать? — он привычно хмурится. Однако, вопреки всему, так же отрывается от травы, перебросив через лямку куртку, которую до этого подложил под голову, и неизменно перехватывает в правую руку топор, — И вообще, откуда энтузиазм? Согласен сплавить мелочь подальше, чтобы что? Избавиться? Не позволяя встрять, Феликс практически шипит: — Получается, как-то быстро твоё хвалёное благородство испарилось. Умеешь удивлять публику. Чонин поражённо округляет глаза. Заметно теряется, видимо, аналогично не понимая, каким образом взялись выводы о возможном предательстве, в то время как Джисон, помимо них, неосознанно цепляется за фразу о публике. Опять. Седьмой почему-то уже не единожды затрагивает тех, кто, будучи зрителями, постоянно наблюдает. Однако сейчас, имеются ли в виду дети из дистрикта или простые капитолийские зеваки, подумать, увы, не выходит, потому пока что специально возвращающее к неприятным мыслям замечание умышленно откладывается на потом. — Мы не собираемся разбегаться по разным концам арены. Феликс отпускает пренебрежительную усмешку. Не перестаёт ехидничать, а Джисону требуется достаточно сил, чтобы убедить себя сохранять терпение. — Но если не распределить между друг другом задачи, попросту не успеем приготовить ужин до того, как окончательно стемнеет, так что было бы неплохо, займись каждый тем, что у него получается лучше остальных. Хочешь сказать, я не прав? — так же не дожидаясь ответа, Джисон проговаривает строже прежнего, — Можешь поспорить. Но тогда мы тем более нормально не поедим и сляжем где-нибудь в подворотне со сжавшимися в комок желудками, и будет тем ещё вопросом, кто от кого хотел избавиться. Последнее срывается с языка раньше, чем удаётся за ним уследить. — Не руби сук, на котором сидишь. Джисон предпочитает не заострять внимание на чужой реакции. Замечая лишь нисколько не поменявшийся холод где-то на поверхности тёмной радужки, принимается спускаться вниз к подножью, потому что им, пожалуй, действительно стоило бы поторопиться, и слышит, как практически сразу же его догоняет Чонин. Феликс, какими бы проклятиями ни крыл неожиданно выступившего против него союзника, так или иначе, с недовольным цоканьем следует чуть позади. Они вновь оказываются у самого подножия. Совсем немного заходя за холм, так, чтобы его вышина скрыла их от стороны города, останавливаются перед топью, и под выжидающим взглядом Джисона остатки проволоки всё-таки передаются Чонину. Мальчишка обещает далеко не уходить. Кивая на наставления, обязующие в случае чего сразу бежать за помощью и кричать, ответственно заверяет, что совсем скоро вернётся, и торопливо направляется вглубь раскинувшихся пятнами болот. Джисон же шагает к уже запримеченному берегу. На ходу решает попросить Феликса заняться хворостом для будущего костра, ведь выкопать клубни он вполне сможет и сам, на что Седьмой, как ни странно, без слов отделяется. Джисон сильно не задумывается над этим. Только пару секунд провожает удаляющийся силуэт глазами, отмечая, что не уловил даже приевшегося язвительного хмыканья, а после оставляет на земле куртку с рюкзаком и лезет руками в воду. Есть хочется страшно. В конечном счёте всё набранное отправляется в импровизированный кулёк из плёнки. Со стрелолистом из почвы вытягиваются корни рогоза. По пути прихватывается лопух, листья которого со сваренным портулаком определённо станут неплохим дополнением к оставшемуся у них заячьему мясу, а сверху накидываются орешки-рогульники, узнающиеся благодаря занятиям в тренировочном центре. Удивительно, но определённый вклад внесли и они. Когда Джисон находит ушедшего ближе к холму Феликса, тот возится над чем-то под деревом. Как оказывается, выкапывает топором яму. Рядом, примерно в тридцати сантиметрах, располагается ещё одна, однако размером чуть больше, а на полуметр дальше кучей лежат подготовленные ветки и сделанные, по всей видимости, из бересты котелки. Джисон видел, как мастерят такие всё в тех же секциях тренировочного центра. Сам попробовать, к сожалению, не успел, сосредоточившись на других, как показалось, более важных умениях, но теперь наскоро изготовленная посуда искренне заинтересовала. Чаши сложены белой корой внутрь. Их края надёжно сцеплены расщепленными по сердцевине толстыми ветками, и ещё четыре подобных фиксируют изнутри форму в виде прямоугольного каркаса. Есть ощущение, что делались не впервые. По крайней мере, те, над которыми сидели трибуты на тренировках, грозились развалиться от всего, что тяжелее небольшой горстки ягод, и потому в этот момент союзника даже хочется похвалить. Хочется, но, как бы то ни было, на этот раз своевольный язык держится под контролем. Складывая ингредиенты к ужину около небольших тарелочек, Джисон продолжает тихо наблюдать. Искоса поглядывает за чужими руками, по-прежнему копошащимися в рыхлой почве, а со стороны слышится шелест приминающейся под подошвой травы. Чонин, как и обещал, впрямь возвращается быстро. Полный какого-то одному ему понятного рвения, интересуется, нужно ли помочь чем-то ещё, и, недолго думая, Джисон просит его набрать в самый большой котелок воды. Судя по всё тем же торопливым шагам, исполнить выданное поручение парнишка оказывается только рад. Взгляд Джисона, в свою очередь, снова задерживается на Феликсе. Мельком переметнувшись на их удаляющегося юного союзника, падает на собственный рюкзак, и ладонь, вытягивающая с самой глубины нетронутые запасы проволоки, в мгновение отрезает клинком от общей длины добрую половину. Подходя ближе, Джисон протягивает вновь сложенный моток рядом с чужим плечом. — Возьми. Феликс нехотя отвлекается. Совсем немного поворачивает голову в сторону, очевидно, желая как можно явнее показать, что ни в чём предложенном даже в теории заинтересоваться не может, однако, стоит заметить зажатую подушечками пальцев вещицу, смеряет сокомандника лёгким прищуром. Чтобы выдать короткий ответ, не требуется и пяти секунд. — Мелочи отдай. Он опять отворачивается. Заканчивает со второй вырытой ямой, теперь принимаясь прокапывать с её дна тоннель к первой, а Джисон упорно настаивает: — Возьми. У меня ещё есть, просто забери. В воздухе оседает протяжный выдох. Практически сразу после него перехваченный небрежным движением моток всё-таки прячется в кармане штанов, а Феликс возвращает внимание к своему занятию. Чем бы оно ни было, пока остаётся лишь предположить, что непонятные махинации каким-то образом послужат будущему костру. — Чего с самого начала тогда раздавать не стал, раз такой богатый? — вопрос задаётся параллельно тому, как Джисон усаживается рядом. Он, разумеется, прекрасно видит едва проскочившее на лице Седьмого недовольство. Именно поэтому нагло продолжает нервировать его одним своим присутствием, мысленно делая ставки, на сколько вспыльчивого парня хватит, и почти не отрываясь следит за работой. Ребячество, но удержаться банально не получается. — Пожадничал. На читаемую шутку Феликс мимолётно морщится. Разобравшись с тоннелем, убеждается в том, что земля в нём в конце концов не обвалится, вместе с этим делая отверстие на сантиметр шире, пока Джисон, укладывая руку на подтянутое к груди колено, в очередной раз заговаривает: — Почему бы тебе не перестать относиться к нам, как к главным соперникам? Феликс на миг переводит на него взгляд. Поднимаясь, чтобы перенести хворост, наверняка в этот же момент вешает ему на шею ещё одно клеймо откровенного идиота, потому что спросить подобное на арене, пожалуй, действительно мог бы только самый настоящий глупец, однако Джисон продолжает: — Я имею в виду, понятно, что игры именно это и подразумевают. Мы все здесь друг другу бесспорные противники, и ждать любезности от кого-либо бесполезно, но знаешь, — маленькие веточки с кусками коры сыплются с чужих рук в большую яму, в то время как их обладатель лезет в рюкзак за спичками, — Если кто-то в ближайшее время и засадит нож тебе в спину, то, думаю, это будем точно не мы. Упав от союзника в полуметре, Феликс чиркает тёмным кончиком об полупустой коробок. Поджигает сухие кусочки всё той же бересты, чтобы та поскорее перекинула огонь на остальную часть костра, и, выбрасывая спичку в сторону, поворачивается. — Дружить, что ли, предлагаешь? Издевается. Так же как и обычно, и Джисон его насмешку без особого труда парирует: — Не уверен, что ты умеешь. Феликс, на удивление, не вспыхивает. Остаётся относительно спокойным, хмыкая и помогая пламени в яме разгореться, из-за чего на короткие мгновения виснет молчание. Джисон же прослеживает глазами за дымом. Его заметно меньше. Если сравнивать с кострами, которые доводилось видеть раньше, то и вовсе в дымке закатывающегося солнца еле разглядишь, а учитывая, что они скрылись под деревом за холмом, наверное, волноваться тем более не стоило. — В тренировочном центре такого не показывали, — всё же отмечает Джисон, пока они дожидаются, скорее всего, уже возвращающегося с водой Чонина, и Феликс согласно угукает. — И не покажут. Такими в Седьмом пользуются. Пёстрые языки едва доходят до краёв. Остаются по большей части где-то на глубине, отдавая тепло медленно нагревающимся стенкам из почвы, а отголоски полупрозрачного дыма запутываются в густой листве прячущей их осины. — Работать приходится в основном на дальних лесосеках, — Феликс подбрасывает парочку веток покрупнее. Аналогично следит за огнём, хотя, вероятно, делает это так пристально исключительно из нежелания поддерживать зрительный контакт, а Джисон, наоборот, с интересом переводит взгляд с пламени на него, — Еды с водой взять можно, но к обеду ведь всё остывает. Костры разводить запрещено. Мало ли, пожар разгорится, спалим дорогую партию, тогда сразу лицом в асфальт на площади и дуло автомата к виску. И хрен посмотрят, ребёнок ты был или старик. Плевать все хотели, если какому-то капитолийскому выродку новый стол из красного дерева не доставят. Смелые слова заставляют невольно придержать дыхание. Вряд ли их разговор показывают сейчас в эфире. Пропустить подобное в прямую трансляцию, значило бы поднять на уши воспринимающую всё близко к сердцу общественность, но Феликсу, кажется, что от одного, что от другого варианта ни горячо ни холодно. Раньше бабушка на все громкие высказывания говорила, что «язык до Капитолия доведёт». Однако теперь они и впрямь оказались в столице, и Джисон не уверен, что в таком положении в принципе может быть что-то похуже. — Поэтому копают такие, — продолжая, Феликс кивает в сторону костра, — Пламя вверх идёт. В стороны не разгорится, да и много дров в яму всё равно не накидаешь. Только чай разогреешь быстро, чтобы попить, а потом землёй обратно присыплешь и всё. Идёшь дальше работать, пока замертво не упадёшь. — По себе знаешь? Джисон плохо понимает, зачем спрашивает. И сам прекрасно видит, где берёт корни чужая суровость, дающая плоды в виде острых взглядов и колких издёвок, однако желание убедиться вновь импульсивно берёт его голосовые связки под контроль. Лишь для того, чтобы снова поймать в ответ ещё одну беззвучную усмешку. — Ну, не всем же на улицах фокусы показывать, правильно? Чонин возвращается меньше чем через минуту. Над костром выкладываются две перекладины из веток, на которых размещается котелок с чистой водой, ведь Десятый и правда постарался, полностью избавив ту от тины и прочего мусора, и трое, наконец, все вместе рассаживаются у огня. Прежнее напряжение между ними становится всё менее ощутимо. Пока постепенно закипает вода, Чонин завязывает неторопливый разговор, делясь в большей степени историями из своего дистрикта и с любопытством слушая, как обстоят дела в других, и так Джисон узнаёт кудрявого мальчишку поближе. Его семья достаточно бедная. Работать Чонин подался с десяти, потому что именно тогда у него появился младший брат, которому недавно исполнилось четыре, и весь семейный заработок на первые полтора года уж точно лёг на него и отца. После на работу в вечерние смены вернулась мама. По приходе со школы Чонин оставался присматривать дома за младшим, дожидаясь с ним трудящихся допоздна родителей, ну а те, пусть и старались не пропадать, переступали порог скрипучей прихожей уже затемно. А затем по дистрикту прошлась эпидемия. Они, как убедил Десятый, у них довольно частое явление. Животные — те ещё переносчики всякой заразы. Поэтому два раза в год на площади перед мэрией для всех жителей проводится обязательная вакцинация, но даже она, как правило, сильно болезни не облегчает. В доказательство Чонин задирает рукав чёрной кофты. С некой гордостью показывает союзникам многочисленные точки-шрамики, покрывающие плечо и оставшиеся от прививок, на что Феликс, вскидывая брови, с непроницаемым лицом реагирует коротким «герой». Джисон же вспоминает, как, кажется, около восьми лет назад по их дистрикту так же пронёсся какой-то тяжёлый вирус. Бабушка в то время выходить из дома настрого запрещала. Сажала в его собственной маленькой комнате, выдавая учебник и периодически захаживая, чтобы проверить, не попытался ли внук рвануть через окно, ведь спустя неделю изоляции план по побегу действительно был почти осуществлён, однако, получив по голове истрёпанной пуховой подушкой, маленький Джисон больше сбегать и не думал. Он стал прятаться в комнате у дедушки. После каждого небольшого представления настойчиво просил показать ещё несколько фокусов, лишь бы не возвращаться к чтению страниц, на которых четверть из всех слов казалась что ни на есть откровенной неразборчивой белибердой, а дедушка, только посмеиваясь, не смел отказываться. У Десятого ситуация иная. Мама, всё-таки заразившись, долго болела. Вместо неё на работу вновь вышел Чонин, понимая, что в ином случае отцовских денег едва будет хватать на лекарства с едой, а через полгода, когда болезнь сошла на нет, ему наконец-то стукнуло двенадцать. Парнишка считал дни до своего дня рождения. Пусть дата и страшная, упрямо ждал, чтобы, как остальные старшие дети в семьях, иметь возможность брать для родных по несколько тессер, однако исполнить задуманного так и не смог. Отец даже не пустил его к двери. Не позволив перечить, впервые повысил на старшего сына голос, ведь по-другому затянувшийся спор было никак не пресечь, и Чонин как сейчас помнит его отражающийся от деревянных стен крик. Они не разговаривали друг с другом сутки. Лишь после мужчина за поздним ужином объяснил, что ни одни тессеры в конце концов не возымеют ценность, если благодаря ним их первого сына заберут на Жатве, и мама, не удержавшись, расплакалась прямо за тем же столом. Чонин тоже стыдливо зашмыгал носом. Еле утерев слёзы, попросил прощения, вот только теперь, сидя у костра с кипящей водой, пришёл к выводу, что нелепая ссора, в общем-то, была бессмысленной. Забрали и без дополнительных карточек. Джисон пропускает тихий выдох. Параллельно с этим успешно ловит момент, когда оказывается пора закинуть в котелок горсть клубней вместе с пучками нарытых корней, и на вопрос Десятого, брал ли он сам тессеры, утвердительно кивает. Неожиданно, но в разговор после долгого молчания встревает Феликс: — Серьёзно? В сверлящем взгляде читающееся сомнение. На пару с ним, где-то чуть глубже, удаётся заметить и каплю лёгкого удивления, чему Джисон, пожалуй, поражается гораздо больше, и с губ всё же слетает еле слышная усмешка. — Ну, подарки для представлений ведь из воздуха не наколдуешь, — помешивая варящийся ужин кончиком клинка, он добавляет, — Да и самому кормиться на что-то тоже нужно было, так что… — Сколько раз тебя вписали? Феликс перебивает не дослушав. Будто допрашивает, смотря на союзника по-прежнему выпытывающе, и Джисон, хоть никогда собственным юным зрителям неутешительные числа не разглашал, сейчас думает, что терять в целом и нечего. — Тридцать пять. Чонин широко округляет глаза. Определённо хочет что-то сказать, однако все слова, если и пытались облечься в звук, в итоге не произносятся. Наверное, и не нужно. Феликс на бесцветный ответ лишь коротко хмыкает. Опять возвращается к молчаливому наблюдению за огнём, и неприятная тема, словно все остальные не имели горького привкуса, заминается сама собой. Ужин же, в свою очередь, выдаётся на славу. Доварив с клубнями и корнями набранные травы, Джисон берёт на себя ответственность разделить между ними порции. В конечном счёте всё равно немного юлит, незаметно подбрасывая в чашу Чонина на парочку корешков больше и пряча один клубень под листом лопуха, а после докладывает оставшееся со вчерашнего вечера мясо. Полные до краёв импровизированные тарелки растягиваются вплоть до захода солнца. Заставляют впервые за шесть дней нахождения на арене действительно наесться и почувствовать сытость, подпитываемую ещё и осознанием того, что приготовленный ужин дался не просто так, а был организован лично ими, и на мгновение каждый вновь невольно забывает об играх. Молчаливая компания друг друга, как ни странно, этому делу нисколько не мешает. Медленно смеркается. Путём недолгих рассуждений принимается решение ночевать на вершине холма, ведь оттуда в случае чего сбежать будет проще всего, да и обзор, как ни крути, лучше, и потому парни нехотя поднимаются. Чонин накидывает на плечи рюкзак. Держа в руках куртку, со слабой улыбкой признаётся, что даже дома нечасто позволял себе пировать с таким размахом, всегда заботясь исключительно о том, чтобы хорошо поел младший, однако внутренние ощущения подсказывают, что вместо скромного «нечасто» должно стоять «никогда». Джисон ни за что не поверит, что мальчишке хоть раз за всю жизнь в дистрикте довелось съесть не кусочек мяса, а целую ножку. Так или иначе, он с ним соглашается. Успевает пошутить, что приготовленный буквально в лесу ужин оказался гораздо вкуснее того, что подавали раньше в муниципальном приюте, и, так же подбирая свои вещи, не видит, как стреляет в него со стороны пара чужих глаз. Феликс ничего не говорит. Всего несколько секунд смеряет профиль союзника лёгким прищуром, умело уводя взгляд в момент, когда тот слегка поворачивается к нему, и заканчивает притаптывать землю на заваленном почвой костре, дабы замести следы. Даже если их трое, терять осторожность глупо. Через час они сидят на спальниках под дубом. Снова одетые куртки застёгиваются на молнии, потому что падающая к ночи температура становится заметно ощутимее, и пока Чонин приносит ещё одну сорванную неподалёку горсть одуванчиков, Джисон, упёршись спиной в ствол дерева, ловко вплетает их в венок. Феликс отдыхает от союзников на расстоянии нескольких метров. Сжёвывая растущий здесь клевер и вглядываясь в темноту раскинувшейся вокруг них арены, только изредка посматривает через собственное плечо, чтобы поймать, как Джисон мимолётным фокусом вытягивает из-за уха мальчишки цветок, но, в общем, внимания на двоих не обращает. Хочет немного уединённости, и в этом его, на самом деле, прекрасно понимают. Вскоре какие-либо звуки позади стихают совсем. Тишина оседает на добрые пятнадцать минут, теперь давая возможность действительно подумать над тем, на что днём попросту не хватало времени, а телу — окончательно расслабиться, однако долго мгновение спокойствия не длится. Феликс слышит приглушённые шаги. Не оборачиваясь, всего за пару секунд определяет, кому они принадлежат, и, стоит чему-то опуститься на волосы, мелко дёргает головой. Рука машинально вскидывается в попытке сорвать увесистое нечто. Тут же нащупывает переплетённые меж друг другом стебельки, а чужой голос предупреждающе останавливает: — Не обижай его, он специально для тебя плёл. Джисон усаживается на траву чуть поодаль. Видя, как Седьмой привычно смотрит на него со свойственным пренебрежением, добавляет, что Десятый в принципе раньше таким не занимался, так что парень судить его первую работу не в праве, и пусть слышит в ответ насмешливое фырканье, малость неаккуратный венок остаётся на предназначенном месте. Больше они ничего друг другу не говорят. Только тихо сидят на дистанции полуметра, размышляя каждый о своём и дожидаясь бесполезного гимна, после которого, увы, сегодня не промелькнёт ни одно лицо, слушают еле уловимое сопение союзника, теряющееся в шелесте идентично спящего холма, и тщательно гонят мысли о завтрашнем дне. Встать придётся рано. Может быть, ещё раньше, чем загорится рассвет, и по-хорошему бы им двоим последовать примеру мальчишки и поскорее улечься, но сна ни в одном глазу. Уснуть — позволить и так почти закончившимся суткам раствориться. А сказать, будет ли ещё день удачнее в условиях арены, никому не дано, поэтому не остаётся ничего, кроме как попытаться растянуть его. Почти так же, как с едой. — Жалеешь, что вписывался? — внезапно тихо заговаривает Феликс, и Джисон сперва даже не понимает, о чём речь. Взгляд находит неизменно смотрящего вперёд Седьмого. На его лице ни намёка на издёвку или какую-то колкость, что неожиданно могла бы перевернуть, казалось бы, вполне серьёзный вопрос против союзника, из-за чего на миг даже становится не по себе. Думать, тем не менее, насчёт поднятой темы и не нужно. — Незачем. Голос такой же еле слышный. Джисон перекручивает в руках травинку, невольно вспоминая ощущение замершего сердца, что сопровождало его в момент, когда пришло время выбрать трибута с юношеской стороны, и вместе с ним отчётливо вырисовывается картина устремившихся к нему с оглашением имени менторских глаз. Отчаяние, которое он в них тогда увидел, очень походило на его собственное. — Никто ведь не знает, какая именно карточка была вытянута, — продолжая, Джисон сплетает из трёх особо длинных травинок косичку. Никак не может унять руки, но и бороться с этим не пытается. Привычка, преследующая с детства, — Возможно, одна из семи, что внесены по закону. Может, одна из тех, которые набрал. Сейчас это в любом случае уже не важно. Если бы и была возможность, меньше бы всё равно брать не стал. Феликс хмыкает. Так бесцветно, что к чему отнести его реакцию, не опознать, однако, к удивлению, одновременно каким-то образом поджигает спичку взаимного интереса. — А ты? — Седьмой чуть хмурит брови. Буквально на сантиметр поворачивая голову, передаёт немое «Что?», а Джисон легко поясняет, — В жизни не поверю, что кто-то вроде тебя не взял бы родным тессеры. И, судя по всему, попадает в точку. Феликс коротко задумывается. Снова уводит взгляд, тонущий в растрепавшихся от порывов ветра тёмных волосах, и отвечает ожидаемо. — Не жалею. Не проходит и пары секунд, как Джисон добавляет: — Сколько? Прищуренные глаза стреляют в него повторно. Можно было бы подумать, раздражённо, но и от подобия неприязни там ни следа. — Двадцать четыре. Теперь уже хмыкает Джисон. Если Седьмой брал лишнее вписывание каждый год, это три дополнительных талона. Есть ли среди них тессера для самого парня, сказать сложно, ведь за все их миновавшие разговоры он о семье, как и о себе в принципе, практически не распространялся, однако в целом маленькое уточнение дело кардинально не меняет. Феликс такой же, как и они. С тем же трепетом стремится заботиться о ком-то, пусть, вероятно, этого ни за что и не покажет, из-за чего в конечном счёте Джисон в очередной раз приходит к одной и той же банальной мысли. Каждый трибут, являющийся для публики лишь отражением номера своего дистрикта, прячет за собой чуть больше, чем просто число. И стоит гораздо дороже каких-то там карточек, способных по велению чужой руки определить, распрощаешься ты с жизнью или нет, но ценники, к сожалению, выставляют не «избранные». И не исключено, что о чём-то подобном думал не только Джисон. — Я был уверен, что ты как профи, — Феликс вновь резко заговаривает. Обращая на себя внимание, заставляет откровенно потеряться, ведь едва ли Джисон мог ожидать, что их по-прежнему странные разговоры способны перешагнуть рубеж по длительности и продолжаться дольше, чем две минуты, однако фокус быстро смещается на суть услышанного. Кем он его считал? — Поначалу думал, просто заносчивый показушник. Ну, типа, вся эта сопливая история с фокусами, подарками для детей из дистрикта, — Седьмой принимается разъяснять, и уже после первой пары фраз хочется пропустить смиренную усмешку, — Капитолийцы же без ума от такого. Продаётся хорошо, спонсорам выгодно вкладываться. Поэтому думал, мол, очередной выпендрёжник. Родился в семье побогаче, вот и голода не знает, так ещё и кичится, что еду даром раздаёт, — вместе с мимолётным взглядом в сторону выдаётся заключение, — Идиотом, короче, казался. Джисон не знает, стоит ли сказать «спасибо». Потому что в духе хамоватого парня было бы поделиться своим первым впечатлением чисто для галочки, обозначив таким образом, что новый союзник ему сам по себе не нравился ещё задолго до начала их сотрудничества, но, впрочем, тот снова удивляет. — А потом выяснилось, что ещё и Первый из-за тебя выбыл. Когда в последний раз было такое, чтобы кто-то из святой шестёрки за три дня со старта вылетал? — неудивительно, но Джисон не вспомнит. Не только из-за того, что за играми особо не следил, а потому что ранние потери у профессионалов правда редкость, — Сомнительно было с собой тебя тащить. А этот ещё настаивать начал: «Надо-надо, лишним не будет». Я думал, зато глотка перерезанная потом будет, но ты же заверял, что не такой. Толку мне возникать, когда мелочь уже всё решила. Пришлось начеку быть. — То есть сейчас по-другому? Джисон не удерживает дёрнувшийся вверх уголок губ. С лёгким баловством наблюдает за тем, как показушно-безразлично его осматривают поблёскивающие в темноте глаза, и ловит красноречивый кивок в сторону лежащего рядом топора. — Тешь себя дальше. Голос, несмотря на язвительный ответ, становится чуть тише. — Я хотел расколоть тебя. Ждал, что ты рано или поздно сам выдашь себя, потому что соврать всей стране на интервью — это одно, а поддерживать ложь — совершенно другое, но вышло… наоборот всё получилось. Феликс замолкает. По всей видимости, собираясь с мыслями, пытается понять, как правильнее их донести, и для Джисона такой образ стихшего в ночи Седьмого в новинку. Почему-то кажется, что подбирать слова для того, кто не стесняется практически никакой грубости, дорогого стоит. — Той ночью я думал, что тебе будет всё равно, — в конечном счёте продолжает союзник и звучит ещё тише прежнего. Джисон сразу понимает, о чём он, — На детей, на то, что они подумают о тебе. Ты ведь по легенде был близок с ними. Значит, будь это простая показуха, тупо наплевал бы, но… — рваный выдох даёт короткую передышку, — Было видно, в общем. И по твоей реакции, и по тому, как с мелочью общаешься. А затем оказалось, что ты тессеры брал, и в приюте, как я понял, жить доводилось, так что… На миг поймав внимательно изучающий взгляд своим, Феликс произносит уже более уверенно: — Даже если ты бесишь, до профи тебе в любом случае далеко. Он возвращает глаза вперёд. Джисон же клянётся, что распознаёт в них нечто, совсем отдалённо похожее на сожаление, и, как ни странно, теперь не удивляется. Они оба ошиблись насчёт друг друга. И распыляться во взаимных обидах нет смысла, ведь, так или иначе, находясь на арене всегда следует ожидать худшего, а доверие, пусть и временное, действительно ещё нужно заслужить. Возможно, они как раз на верном пути. — Мне казалось, это можно было понять по тому, как я сцепился с Четвёртым на тренировках, нет? Спустя недолгие минуты в молчании интересуется Джисон и чуть поворачивается к союзнику корпусом. Напряжение впрямь почти не ощущается. — Не, — Феликс, в свою очередь, мотает головой. Выставляет руки назад, чтобы упереться ими в мягкую землю, и, что тоже уже обыденно, бесстыдно заявляет, — Я бы и сам этому уроду вмазал. Это другое. На губах снова пробегает еле заметная усмешка. Джисон думает, что без всяких шуток парень вполне бы мог, а затем, прокручивая дни в тренировочном центре, внезапно вспоминает о показах. Вернее, о результатах, что до сих пор искренне озадачивали. — Что ты показал распорядителям? Тон аккуратный. Осторожный настолько, насколько получается, так как что-то подсказывает, что легко те выделенные пятнадцать минут не прошли, и Джисон не удерживается от подначивающего кивка на покоящееся поблизости оружие: — Я имею в виду, с твоей техникой запросто можно было бы получить минимум семь или восемь. На тренировках ты вроде тоже не лажал, но три? Не знаю, они могли поставить тебе столько, только если… Ещё прежде, чем он успевает договорить, Феликс перебивает его равнодушным: — Узлы вязал. В небе подсвечивается герб Капитолия. Наконец, играет припозднившийся гимн, от которого где-то позади ворочается в спальном мешке Чонин, нырнувший под ткань с головой, лишь бы не нарушать сладкий сон противной мелодией, а Феликс внезапно наклоняется к ничего не понимающему Джисону. Чётко произнесённые слова перемешиваются с завыванием разносящихся по всей арене труб. — А затем написал на манекене имя президента и метнул ему в сердце топор. Но, видимо, чувство юмора у капитолийских пижонов отсутствует так же, как и малейшее понимание человечности. Седьмой отстраняется. Под льющуюся дальше музыку оценивает реакцию союзника, чьи округлившиеся глаза поражённо смотрят на него, пока Джисон всё пытается понять, не была ли это шутка. Очевидно, нет. По арене опять ползёт темнота. Вокруг становится тихо, однако в голове, напротив, разражается сплошной шум. Мысли сплетаются в рой. Каждая из них назойливо жужжит, ожидая своего подтверждения, и вынудить себя промолчать оказывается до глупого тяжело. — Зачем? Джисон бормочет еле разборчиво. Так, словно кто-то может услышать, но, по сути, в этих подозрениях они не далеки от правды. Если их не слышит сидящая перед экранами прямого эфира публика, скорее всего, слышат распорядители. Зависит от того, насколько продвинуты в своей разработке устройства, передающие звук, однако, как бы то ни было, Феликс отвечает аналогично приглушённо. — Хрен знает, — в грубой фразе ни капли присущей небрежности. Только что-то тусклое и режущее по лёгким, и, уводя взгляд, Седьмой слабо жмёт плечами, — Наверное, что-то доказать. Но им-то, понятно, с высокой колокольни на всех. Три балла дали, чтоб не отчитываться потом ни перед кем, что такого натворил отброс с трущоб. А так, будь воля, единицу бы влепили. Он вновь молчит. Сдирает кончиками зубов сухую корочку с губ, заставляя те покраснеть и мелко кровоточить, а Джисон и не знает, что сказать. Чувствует, что ему не договаривают. Многие глубоко в душе ненавидят Капитолий. До ломоты в костях презирают систему, по воле которой оказались выбранными на Жатве, и наверняка проклинают всех причастных к играм самыми страшными проклятиями, что даже нельзя произнести вслух, но Феликс в другой категории. Будто на ступень выше. Что на интервью, что здесь продолжает скалиться на собственную страну агрессивней прочих, и осудить его, пусть и не в курсе, что им движет, Джисон не в праве. И точно не тогда, когда Феликс решается практически зашептать. — У меня старшая сестра на играх погибла. Вытянутые ноги сгибаются в коленях. Складывая на них локти, Седьмой, как приворожённый, неотрывно смотрит в рассыпавшуюся вдали темноту, а Джисону едва ощутимо давит под нижними рёбрами. После услышанного сказать, хотел бы он быть не в курсе и дальше, не получается. — Шестьдесят пятых, — так же бесцветно добавляет Феликс, и приходится прислушиваться, чтобы правильно разбирать слова, — Мне десять было, ей семнадцать. Неродная, меня с приюта в пять забрали, но знаешь… — глубокий выдох не предвещает ничего хорошего, — То, что никто среди этого ублюдского распорядительского состава даже не помнит, как я во время Жатвы пытался прорваться к ней — настоящее скотство. Выродки даже не знают. Джисон прикусывает щеку. Смотрит всё на того же проблемного союзника, пылкого трибута из дистрикта лесорубов, способного не только голову отсечь, но и душу наизнанку вывернуть парой ядовитых фраз, а видит рядом с собой лишь веснушчатого парня с венком из одуванчиков. И постепенно многое в его поведении начинает обретать смысл. — Она просто умерла на старте и всё. Забыли, — отрешённый голос жжёт по сердцу похлеще плюща. Но в то время как для Джисона ожоги мимолётны, ему идти с ними бок о бок каждый прожитый день, — Чхать хотели, что отец убивался потом. Плевали на мать, не засыпающую без таблеток. Ни до кого нет дела, пока на кровавом побоище не они. А сами бы и на спор туда не полезли, потому что кишку тонкую брюхом перекрыли. Джисон понимает и без подробностей. Ясно представляет, как маленькому мальчику приходилось вытаскивать родителей из затягивающей могилы в виде горя. Как тот вынужден был на предприятия напрашиваться, чтобы хоть немного помочь заработать на еду. И воочию наблюдает результат нескольких лет, проведённых с рассвета до заката на лесосеках. Но самое ужасное, что сам он в конечном счёте свою потерю не прожил. Попросту не нашёл времени, и теперь задушенные чувства можно было мельком рассмотреть в выплюнутых издёвках и брошенных с оставшейся злостью взглядах. Джисон ничем не может помочь. В этот момент всё, что в его силах — находиться рядом, безмолвно разделяя впервые вырвавшиеся и так долго копившиеся слова обвинений, но Феликс жалости и не требует. Всего-то показывает, как Чонин оставшиеся шрамы от прививок, в необъяснимом ночном порыве по-прежнему ноющую рану. Позволяет посочувствовать, и этого, по крайней мере, на сегодня оказывается достаточно. Чуть позже Феликс спросит в ответ о показе Джисона. Без всякой злобы опять назовёт его показушником, узнав о дисках, окунаемых в краску цвета крови, и усмехнётся, поняв, что, в общем-то, со своим топором и манекеном не слишком уж от него отличается. А поспать останется не больше пяти часов.