Глава VIII. Самый страшный кошмар

      «Семья — что скрывается за стенами? Запуганный ребёнок, которому даже не дали право выбора?»       Мелани довольно улыбнулась, откидываясь на подушки, и открыла ещё одну статью. Что может быть лучше осознания того, что твой первый же ход приводит игру к концу?       Только то, что проиграл твой бывший муж, который вечно пытается учить роли матери. Мелани определённо могла бы сказать, что этот день один из самых лучших в её жизни, но был бы он ещё лучше, если бы она смогла увидеть лицо грёбаного Фостера.       Что может быть лучше, чем победа в чужой игре? Только десяток статей о хейте бывшего мужа.       «Как долго Мелани Уайт терпела издевательства от бывшего мужа прежде чем решилась подать на развод? Их ребенок тоже попадал под руку Дэвида или хотя бы дочь он не трогал?»       — Это дочь моя. — Наша, Фостер, не забывайся. — Это ненадолго.       Именно с таких слов начиналась запись, которую отправили анонимно. Аудиозапись, фотографии и видео встречи бывших супругов поразили многих»…       Видео, где Мелани плакала перед разъяренным Даниэлем набрало немало просмотров. Но также многие не спешили высказывать своё мнение, а кто-то и вовсе вставал на его сторону, пытаясь разобраться в ситуации. И это очень бесило Уайт.       — Чем занимаешься? — Дэвид подошёл к кровати и включил лампу, не разделяя с ней желание убиться в темноте спальни. — В чём проблема открыть шторы?       — А смысл? — Мелани лениво перевела взгляд на мужчину, недовольно кривя губы. — Всё равно уже вечер, через пару часов будет так же темно. Не усложняй себе жизнь, Дэв. Лучше посмотри, статей с оправданием твоего брата уже больше, чем критики. Бесит!       Телефон полетел на прикроватную тумбочку, и одному богу известно, как не разбился. Дэвид лишь спокойно подождал несколько минут, пока Мелани успокоится.       — Всё? Успокоилась?       — Нет.       Мелани вскочила с кровати, хватая валяющийся рядом халат, и подошла к окнам. Распахнула штору с такой силой, что та чудом не полетела на голову. Её бесило сейчас всё: начиная от ни в чем не виноватой ткани, заканчивая тем, что её план оказался не настолько гениальным, как она себе представляла.       Ну же, давай, соберись! Нужно что-то придумать, он не может выйти из воды сухим, не может так просто получать все на блюдечке. Даниэль должен страдать так же, как и она когда-то. Он должен ответить за каждый день её страданий. Всё же должно было быть иначе. Он уже должен носиться с проблемами по опеке над Мэри, а девчонка должна быть у неё. Так какого чёрта сейчас все по-другому?!       — Ты телефон теперь принципиально игнорируешь? — Дэвид вытянул её из мыслей, протягивая звонящий уже второй раз телефон. И как быстро в глазах Мелани появилась искра предвкушения, так же быстро она и потухла.       — Мама, — она закатила глаза, прекрасно понимая, что сейчас будет нотация о том, какой отвратительный поступок она сделала. Но ведь с другой стороны никто и не знал, кто отправил все материалы журналистам.       — Ты сошла с ума, Мелани! — даже за сотни километров и по одному голосу было слышно, что женщина не просто недовольна, а ужасно зла. — Ты хоть знала, что творила?! Для тебя это всё шутки?!       М-да, видимо увидеть перед сном новость о том, что твой бывший зять — домашний тиран, не лучшая замена вида на Эйфелеву башню.       — И тебе привет, мамуль, — Мелани улыбнулась. Если и косить под дурочку, так по полной. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Что-то не так с твоим отпуском? Или, может, вид из окна не устраивает?       Ей даже и представлять не нужно было, Уайт была уверена на все сто процентов, что Ирэн сейчас закатила глаза и, возможно, закурила сигарету. Сколько мать ругала Мелани за курение, но сама так и не смогла полностью отказаться от этой вредной привычки. Пусть до неё и довела собственная дочь и её выходки ещё с подросткового периода.       — Выбираешь притворяться дурочкой — хорошо, — женщина чем-то стукнула и спустя несколько секунд сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. И желательно придумать, как вправить мозги дочери. Пусть это явно изначально провальная затея. — Но только не думай, что мы с отцом опять станем прикрывать твою вечно ищущую приключения задницу. Не забывай, что многим обязаны Фостерам.       — Роберту Фостеру, — тут же перебила Мелани. Это даже слышать было противно, а осознавать, что это действительно так, — невыносимо. — Даниэлю я ничем не обязана, да и никому другому тоже. Не я начала эту игру, мама. Или ты забыла?       Мозг работал быстрее, чем когда-либо. Так хотелось уколоть побольнее, указать, что это её вина, что Ирэн сама и виновата в том, что сейчас происходило. Она сама когда-то выбрала брак с партнёром по бизнесу, и такую же судьбу выбрала для дочери. Так почему Мелани должна молчать? Особенно сейчас? Особенно после всего, что ей пришлось вытерпеть из-за этих семеек? Ни Уайты, ни тем более Фостеры никогда для неё не имели значения. Кроме одного человека. Того, кто разделял её взгляды и желания. Того, кто так же сильно ненавидел Даниэля Фостера. Дэвид.       Старший сын, который стал обузой, и единственная дочь, судьбу которой решили за неё. Идеальный тандем.       — Это ты забываешься, Мелани. Решила поиграть с Даниэлем? Вперёд, я даже останавливать тебя не буду. Только это заранее проигрышная игра.       — Нет, мама, — зашипела, словно змея Мелани. Змея, которой наступили на хвост. — Это моё поле боя, и я не успокоюсь, пока он не проиграет. Жизнь — это либо игра, в которой кто-то обязательно проиграет, либо пазлы. И ты никогда не знаешь, что в итоге выпадет: игра или пазл, который редко кто может собрать полностью.       Дэвид, всё это время наблюдающий за, как ему казалось, забавной картиной, лишь покачал головой. Удобнее устроившись на кровати, он мысленно аплодировал стоя Ирэн Уайт и её упрямству. Даже спустя больше, чем тридцать лет, всё ещё лелеять надежду на здравые поступки дочери. Похвально. Но жалко и глупо.       Пусть Дэвид и был частично согласен с Ирэн, останавливать Мелани он не собирался. Да, она действовала слишком быстро и не совсем обдуманно, но и это не конец света. Мужчин бьющих своих жен и дочерей не просто не любили, их ненавидели и презирали. Всем давно известно, что большинство семей лишь притворялись счастливыми на людях, так почему бы и не приукрасить жизнь любимого младшего братика?       — Ты сошла с ума, Мелани… — повторила Ирэн, только уже не крича на дочь, а с тяжелым вздохом принимая собственное бессилие. Она не исправима и не управляема, и с каждым разом женщина убеждалась в этом всё больше.       — Можешь думать обо мне все, что хочешь, — усмехнулась Мелани. — Можешь даже заблокировать мой номер и сделать вид, что я не твоя дочь. Мне плевать, — она легко пожала плечами и тут же добавила: — Папе можешь это тоже передать. Хорошего отпуска в Париже, мамуль.       — Мелани, ты…       Уайт отключила звонок, уже порядком уставшая от попыток матери вразумить её, что она делала всё неправильно. Хах, на себя сначала бы посмотрела, а уже потом пыталась бы учить дочь как жить. Какое-то время Мелани было даже жалко смотреть на тщетные попытки Ирэн исправить собственные ошибки, но со временем за этим стало забавно наблюдать.       — Ты слышал? — она рассмеялась, запрокинув голову, этот диалог казался просто невероятно жалким и смешным. — Господи, до неё хоть когда-нибудь дойдёт, что мне плевать, что она там думает? Как можно быть настолько тупой и наивной?       — Пока она не влезла как свидетель того, что Даниэль тебя и пальцем не трогал, мне плевать, — Дэвид лениво перевернулся на спину, взгляд уперся в потолок. — Лучше скажи, что ты теперь собираешься делать? Мэри тебе не нужна, можешь даже не пытаться отрицать. Я тебя слишком хорошо знаю.       — Какой ты скучный, Дэв, — Мелани, не торопясь, подошла к нему, развязывая пояс шелкового халата. — Я хочу поиграть с Даниэлем, а Мэри его слабое место. Что я буду делать дальше? Придумаю попозже, сейчас мне есть чем заняться. И тебе, мой дорогой, тоже, — пропела в губы Дэвида и тут же накрыла их поцелуем.

***

      — Что ты там говорил? — Даниэль посмотрел на дядю, стараясь успокоиться, но выходило отвратительно. — Что лучше немного подождать с судом?! Отлично, только теперь не Мелани лишат родительских прав, а меня и в придачу отдадут Мэри этой…       — Я понял, Даниэль, можешь не продолжать, — Коннор подошёл ближе. Он прекрасно понимал его реакцию и не принимал слова близко к сердцу. — Не забывай, что Мэри может нас услышать.       Даниэль выдохнул, досчитал до десяти — не помогло. Почему практически все его проблемы связаны с бывшей женой?! Какого чёрта она вообще вернулась в их с Мэри жизнь? Вариантов ответа было ничтожно мало: Дэвид вышел из тюрьмы или она просто пропала на несколько лет лишь бы вернуться и разрушить разом всё, что у него осталось.       Он вообще не понимал, как мог согласиться тогда на брак с ней. Неужели ему было настолько плевать на то, с кем жить? Но ведь потом у них все было нормально, куда делась та адекватная Мелани? И была ли она вообще? Как он вообще мог верить, что у них будет идеальная семья?       — Ты знаешь это агентство? — Даниэль решил, что лучшим способом успокоиться будет найти решение этой проблемы. Пусть и слово «проблема» не описывала и части кошмара, в который теперь будет втянута Мэри.       — Приходилось как-то наведываться к ним, — Коннор сделал глоток воды из стакана и отставил его на стол, подальше от греха. — Я бы не сказал, что они распространяют ложную информацию. Всегда безупречная репутация и только проверенные факты.       — Думаешь, им заплатили? — пазл начинал понемногу складываться, но оставалось еще слишком много пробелов. — Если у них и так достаточно известное агентство, то и платят им достаточно.       Фостер старший поджал губы — конечно, он это знал, но и этот вариант исключать не спешил. В этом мире всем, даже детям, было известно, что всё можно купить. Главное — знать цену и иметь большой кошелёк.       Коннор старался генерировать идеи о том, что им сейчас делать, но середина рабочей недели и поздний вечер, — или уже даже ночь — плохо сочетались вместе. Больше всего он хотел разобраться в этом дерьме из-за Мэри. Даниэля и Роберта он ещё несколько лет назад предупреждал, что ничего хорошего от этого брака ждать не нужно — его тогда не услышали, но он больше и не влезал.       Но вот втягивать ребёнка в эти разборки — не позволит. Да, с Даниэлем и Мэри он виделся не так часто, как им хотелось бы, но от этого каждая встреча становилась по-особенному важной и запоминающейся.       Мэри всего лишь ребёнок, она не должна страдать из-за психов своей ненормальной мамаши. Да, она сейчас ещё не все понимала, но психологические травмы на всю жизнь никто ещё не отменял.       — Это журналисты, Даниэль, — Коннор скривил губы в презрении. — Либо же все куда проще и там работает кто-то из знакомых Мелани. Такое тоже исключать не стоит.       — Блять, Коннор, серьёзно, я не понимаю! — Даниэль оперся спиной об ограждение и закрыл лицо руками, желая смахнуть усталость. И, вздохнув, посмотрел на дядю. — Зачем ей всё это? Мэри ей не нужна, так разве желание испортить мне жизнь стоят сломанного морально ребёнка?       — Мэри останется с тобой, Даниэль. Ни я, ни тем более ты не позволим забрать у тебя Мэри. И всё…       — Папочка?       Даниэль и Коннор с ужасом повернулись в сторону выхода с балкона и тут же поняли, какую же ошибку совершили. Мэри стояла в дверях, в пижаме с растрепанными волосами и с покрасневшими от подступающих слез глазами. Девочка испуганно смотрела прямо на папу.       Она просто проснулась от кошмара и пошла искать папу, чтобы тот её обнял и успокоил, но нашла и папу, и двоюродного деда на балконе, обсуждающих, кому и куда её отдадут. Почему они вообще о таком говорили?       Неужели она теперь не нужна даже папе?       — Мэри, девочка моя, — Даниэль изо всех сил постарался улыбнуться как можно естественнее и в мгновение оказался рядом с дочкой. — Ты почему не спишь?       Мэри попыталась вырваться из крепких объятий, в которые её заключил папа. Нижняя губа дрожала от подступающей истерики. Она ведь любила папу, всегда слушалась его и делала всё, чтобы быть для него лучшей. Чтобы быть такой же лучшей, как и папа. Так почему?..       Даниэль отпустил дочь, но всё еще держал руки рядом с её подрагивающими плечиками.       — Я… — она запнулась и шмыгнула носом, уже не сдерживая слёз. — Я тебе больше не нужна? — всё-таки смогла сказать в слух свой самый главный кошмар Мэри и заплакала ещё сильнее, затем отошла от папы и уперлась спиной в стену. — Почему, папочка?       Я тебе больше не нужна? Почему, папочка?.. Семь слов.       Семь слов, которые эхом звучали в голове Даниэля.       Семь слов, которые поставили ему шах и мат.       Семь слов, которые доказали, что он — ужасный отец.       Он не смог, не справился. Даниэль Фостер проиграл ровно в ту же секунду, как эти слова сорвались с детских губ. Почему так больно это осознавать? Почему так больно от обычных слов? Почему хотелось кричать, крушить всё вокруг, лишь бы его девочка никогда об этом не подумала.       Неужели он действительно настолько плохой папа, что Мэри подумала о том, что не нужна ему?       Почему, сука, больно?       — Мэри, звёздочка, посмотри на меня, — Даниэль осторожно протянул одну руку к девочке, боясь напугать её ещё больше. Он просто не знал, что сейчас делать, говорить. Как исправить всё то, что сейчас происходит? — Милая, я бы никогда не смог даже подумать о таком. Ты — моё все. Ты вся моя жизнь, Мэри.       Мэри обняла себя за плечи и с недоверием посмотрела на папу. Но она ведь слышала… И, словно прочитав её мысли, Даниэль продолжил:       — Я никогда и никому не позволю тебя забрать у меня, звёздочка, — он на секунду прикрыл глаза, которые начали слезиться то ли от ветра, то ли от страха потерять дочь раз и навсегда. — Пожалуйста, девочка моя, поверь мне. Я никогда тебя не брошу, ведь просто не смогу без тебя.       После этих слов Мэри сделала небольшой, робкий шаг в сторону папы. Фостер мягко улыбнулся и протянул ей вторую руку. Она, увидев на его лице такую знакомую улыбку, которую папа показывал только ей, в несколько быстрых шагов оказалась в самых крепких объятиях.       — Я люблю тебя, звёздочка, — шептал он, крепче прижимая к себе дочь. Даниэль боялся, что если сейчас отпустит, то больше никогда не сможет её увидеть, что его маленькую девочку заберут у него в этот жестокий мир, полный несправедливости.       Сейчас, на этом балконе, для Мэри и Даниэля не существовало ничего и никого, кроме них двоих. Ему было плевать на то, что еще приготовила его бывшая жена и братец; плевать на то, что нужно начинать работу над показом мод и разбираться с сотрудниками; плевать на суд, который теперь, скорее всего, будет раньше, чем они планировали с Коннором. А Мэри было все равно на то, что она услышала. Она ведь ещё многого не понимала, да и не слышала всего разговора. Просто ей стало слишком страшно после кошмара, страшно, что когда-нибудь этот кошмар сбудется.       — А я люблю тебя, папочка, — она кулачком вытерла мокрые от слёз щеки и тут же уткнулась носом в плечо папы. В его объятиях не страшно, рядом с ним ей вообще никогда не бывало страшно. И что на неё нашло? — Посидишь со мной пока я не засну, пожалуйста? Мне приснился кошмар, и я пошла тебя искать.       — Милая, — Фостер поднялся вместе с дочкой на руках и только сейчас понял, что Коннора на балконе уже явно давно нет. — Я буду рядом с тобой столько, сколько ты захочешь. И никакие кошмары больше не посмеют мешать тебе спать.       Мэри улыбнулась. Она верила папе, всегда.       Девочка закрыла глаза и сильнее обхватила шею Даниэля. Этот день был для неё слишком насыщенным, детское сознание уже отключалось, не выдерживая такого количества событий. Ещё утром она смотрела мультики и днём гуляла с дедушкой, а потом он вдруг резко повёз её обратно домой, где уже были папа и Коннор.       Их настроение передалось и чуткому ребёнку — она всегда слишком сильно воспринимала чужие эмоции близко к сердцу. Всё веселье от каруселей и сладкой ваты испарилось, стоило ей только увидеть напряженного папу.       Проходя мимо кабинета, Даниэль заметил там дядю. Он был благодарен Коннору за то, что тот оставил их с Мэри одних. Зайдя в свою спальню осторожно положил дочку на кровать и накрыл одеялом. Малышка, довольно улыбнувшись во сне, тут же растянулась по середине кровати в позе звезды. Не зря он называл её «Звёздочкой».       Даниэль щелкнул выключателем, погружая комнату в темноту, и присел рядом с дочкой. Он был благодарен всем богам за то, что завтра был выходной и будить Мэри рано будет не нужно. Аккуратно убрал непослушные пряди с её лица и посмотрел на время. 01:47.       Нужно обязательно дождаться, пока Мэри крепко уснёт, и договорить с Коннором. Он наверняка тоже устал не меньше и явно планировал провести утро субботы не в квартире племянника, а дома рядом с женой. А потом можно и заняться работой, с которой он уехал еще днём. Хорошо хоть додумался схватить все нужные документы с информацией по показу.       Но это все будет потом. Сейчас Даниэль будет рядом с дочкой. Будет гладить её по голове, чтобы она сквозь неспокойный сон чувствовала, что не одна. Что папа всегда с ней.

***

      Одри лучезарно улыбнулась, вскочив на ноги. Откусила печенье, что держала в руке и подбежала к папе, едва не сбив его с ног. Генри рассмеялся и обнял девочку, поставив её игрушку на землю, а после поднял на руки.       Элизабет подошла к ним, улыбаясь. Подняла плюшевого мишку и заправила рыжие кудряшки дочки за ушко. Девочка повернулась в её сторону, и её улыбка стала ещё шире. Она так любила, когда мамочка и папочка были вместе с ней! Они всегда хорошо проводили вместе время: гуляли, играли и кушали вкусное мороженное. А ещё больше всего она любила готовить пирог с вишней с мамой.       — Мамочка, — Одри подошла к той и расставила руки, прося нагнуться к ней. Элизабет присела на корточки перед ней, заключая в свои тёплые объятия. Девочка смахнула ладошкой непослушную прядку с лица и продолжила, но уже шёпотом так, чтобы услышала только мама. — А давай приготовим для папочки тот твой пирог?       — Конечно приготовим, девочка моя, — также тихо ответила Элизабет, а Генри с интересом наблюдал за своей семьёй. И понимал — он самый счастливый человек на земле. — Только почему мы так тихо говорим?       — Потому что это будет сюрприз для папы! — забрав свою игрушку и звонко рассмеявшись, Одри убежала от родителей.       Она чувствовала себя свободной. Настолько живой, что ей казалось, что ещё чуть-чуть, и она взлетит. Ведь правду говорили, что для счастья много и не надо. Распахнув руки, крепко сжимая в одном кулачке лапку мишки, Одри бежала по полю, подставляла лицо лучам закатного солнца и уже представляла, каким вкусным будет пирог. А самое главное, что они с мамой смогут вместе порадовать папочку.       — Одри, милая, не убегай далеко! — услышала она крик Элизабет и обернулась. Кивнула и помахала им ладошкой, смотря как Генри обнимает жену со спины. Они такие красивые вместе и счастливые. Папа настоящий принц, который делал её маму всегда беззаботной и веселой.       Отбежав еще дальше, Одри хотела уже возвращаться к родителям.       — Мамочка?.. Папочка? — Одри испуганно смотрела по сторонам, крепко прижимая к себе медвежонка. — Мама!       Она не понимала, куда могли пропасть мама с папой. Не понимала, почему так резко стало темно, почему стало так страшно. Она всего лишь ребенок, который хотел оказаться в объятиях любимой, ласковой мамы, которая всегда готова читать ей сказки и самого сильного на свете папы, который защитит их ото всех.       — Одри, ты не видишь, что я занята?! — резкий и грубый голос Элизабет напугал девочку, и она повернулась в его сторону. — Просто иди к себе и делай уроки, ты и так стала хуже учиться.       Та сидела у себя в кабинете, гневно смотря на какую-то девушку, сжимающую в руках папку. Девочка не сразу поняла, что это она сама, как и не поняла, что ей тут лет шестнадцать. И почему мама тут такая… Страшная.       Маленькая Одри стояла около стола и смотрела на другую себя, заметив, как она быстро вытерла скатившуюся слезу.       — Ты ещё тут?       — Нет-нет, прости, я ухожу…       Девочка подошла к маме, медленно рассматривая всё вокруг. Она не понимала, что происходило. Где папа, что случилось с мамой и почему тут другая она? Да и кабинет изменился: куда-то пропали все её рисунки, которые мамочка всегда либо вешала на стены, либо помещала в рамку и ставила на стол; не было её кресла, которое она всегда придвигала поближе к маме, и они вместе рисовали. Тут вообще не осталось ничего, что могло бы напоминать о её существовании.       — Мамочка… — Одри попыталась коснуться руки мамы — её собственная дрожала от страха.       Но Элизабет даже не моргнула, когда девочка сжала её предплечье. Она словно и не почувствовала, что её кто-то касался.       — Мама, пожалуйста, — Одри старалась повернуть женщину к себе, дергала её за руку, но ничего не получалось. — Мама!       Одри села на пол, по щекам уже скатывались слёзы, а дышать с каждой секундой становилось труднее. В маленькой голове было слишком много вопросов и ни одного ответа. Она будто пропала для всех; будто её маленькой пятилетней Одри и не существовало вовсе.       Она крепко обняла мишку и уткнулась лицом в колени. Глаза слипались, очень сильно хотелось спать. Она слишком устала за этот день, который превратился в самый ужасный кошмар.       Может, когда она в следующий раз откроет глаза, то все будет как раньше? Такое ведь возможно? Или нет…       — Камилла! Дочка, там дальше дорога, иди ко мне! — Одри резко подняла голову, услышав такой долгожданный и родной голос, но тут же надежда на то, что она опять на поле, рядом с мамой и папой, испарилась.       Вот Одри сидела на холодном и мокром асфальте, а папа подхватил на руки какую-то девочку, когда она подбежала к нему. Кто она? Почему он назвал её своей дочкой?       — Папочка, я хочу к Одр. Когда мы поедем домой? — Камилла положила голову тому на плечо, обхватив ручками его шею.       Одри поднялась и на дрожащих ногах подошла к ним ближе. Это точно папа, он даже практически не изменился и не выглядел таким злым, как мама. Но кто эта Камилла? Откуда она о ней знала?       Что тут происходит? Почему она вообще на улице в неизвестном ей месте? Так ещё и ночью, на проезжей части, где не было ни одного человека, кроме папы с неизвестной девочкой.       — Сейчас вернемся в отель за вещами и поедем в аэропорт, — Расселл прижал её к себе сильнее, укрывая от капель начинающегося дождя.       Одри следила за тем, как маленькая девочка выбегает на дорогу рядом с ней и счастливо оборачивается к отцу, остановившемуся недалеко от них, затем… с испугом обернулась на резко появившийся свет.       Одри закричала, закрыла руками уши, роняя любимую игрушку на асфальт. Машина ехала прямо на них, но она не могла сдвинуться с места, словно вросла в бетон, а папа с девочкой слишком поздно заметили.       Нет-нет-нет!       Серый автомобиль, не успев затормозить из-за мокрого асфальта, сбил Камиллу. Машину занесло в сторону, Рассел от резкого и неожиданного удара упал на спину. Одри с распахнутыми полными ужаса глазами смотрела и не могла поверить в происходящее.       Девочка, сдавленно крикнув, от резкого столкновения несколько раз перевернулась на капоте машины, оставив сетку трещин на лобовом стекле. Малышка упала на асфальт рядом с Одри. Большие голубые глаза-блюдца смотрели на тёмное небо, усыпанное звездами.       Маленький кулачок, до этого крепко и бережно сжимающий атласную ленту, разжался, отпуская розовый шар в небо.       — Камилла! — Одри закричала и от резких движений упала с кровати. — Господи…       Сон. Это всего лишь сон. До ужаса дерьмовый сон, пускающий все ее внутренности, словно в мясорубку.       Одри тяжело дышала, даже не стараясь привести дыхание в норму. Сердце бешено стучало в ушах, а все тело дрожало. Одри откинулась головой на кровать, прикрывая глаза, и запустила пальцы в спутанные волосы. Быстрыми движениями стерла слезы с щек, мечтая сделать так же с памятью — раз и навсегда вычеркнуть ту картину, которую она видела. Стараясь делать глубокие вдохи, Одри пыталась отвлечься на что-нибудь, переключиться с ужасающего вида несущейся машины на Ками и папу.       Один. Глубокий вдох и тут же медленный выдох.       Два. Её глаза метались по комнате, цеплялись за что-то, но тут же возвращались на одну и ну же точку в окне. Казалось, ещё немного, и она сможет просверлить там дыру.       Три. Вдох. Нужно вспомнить. Вспомнить всё что угодно, что вызывало радость.       Четыре. Одри на выдохе прикрыла глаза и вспомнила. Вспомнила ласковую улыбку мамы много лет назад. Вспомнила, как любила проводить время с папой в офисе. И вспомнила звонкий, словно переливы колокольчиков, смех Камиллы.       Пять. Ева. Её поддержка и колкости. Одри открыла глаза и посмотрела на пробковую доску на стене, где были прикреплены несколько их общих фотографий. Несмотря ни на что Ева всегда оставалась с ней: находила нужные слова и так же любила детей.       Одри улыбнулась, пусть улыбка и вышла кривой и полной боли, но это всё равно лучше, чем жалеть себя и размазывать слёзы по лицу. Она прекрасно понимала, что уже вряд ли сможет заснуть. Разве только если не приложиться головой несколько раз о что-нибудь тяжелое. Да и в таком состоянии ничего лучше точно не приснится.       Схватив телефон с прикроватной тумбочки, поднялась с пола и вышла из спальни. Одри нашла халат и, на ходу завязывая пояс, попыталась придумать, чем занять себя до утра. Выбор был не велик, поэтому она уже сворачивала в сторону студии — комнаты, которая хранила в себе слишком много её эмоций, выплеснутых на полотнах.       Чистый холст нашелся достаточно быстро, как и нужная фотография в галерее. Поле с сухоцветами. То самое поле, где она всегда была счастлива и обязательно будет счастлива, когда сможет наконец-то отпустить всю боль и обиды. Когда чистыми будут не только запасные холсты в студии, но и её мысли. Одри завязала фартук, не горя желанием испортить маслом любимую пижаму, и собрала волосы в небрежный пучок.       То, что рисование, — лучшая терапия, она поняла еще, когда училась последние годы в школе. Всегда могла найти спокойствие, наблюдая за тем, как кисть оставляла на холсте краску, как мазки собирались в одно целое. Практически никогда она не знала, что именно выйдет. Никакие референсы она не искала, а на пленэр ходить каждый раз было бы бессмысленно. Проще было поселиться где-то на улице и вместо узелка с вещами взять мольберт с красками и кисточками.       Но сейчас Одри хотела нарисовать именно это поле. Фотографий в архиве было много: от рассвета, когда она пошла гулять из-за бессонницы, заканчивая закатом, когда она ходила вечером на поле со своим парнем на импровизированное свидание. Только добавит их силуэты: маму, папу и себя. Она хотела, чтобы эта картина была синонимом её спокойствия и заставляла её с улыбкой вспоминать те прогулки. А конкретно именно ту, которая ей снилась. Наверное, тогда она и правда чувствовала себя по-настоящему счастливой и беззаботной.       Та пятилетняя Одри не знала, что её ожидало буквально через десять лет. Не знала, что в погоне за своей мечтой потеряет практически всех своих друзей — точнее, всех. Это только потом, спустя почти год одиночества она встретит Еву. Не знала, что будет до сорванного голоса ругаться с мамой, а потом запираться в комнате и зарываться в учебники. Ведь она дочь Расселлов.       Она должна быть лучшей…       — Это плохо, Одри, — женщина средних лет разочарованно посмотрела на девушку. — Такими темпами ты скатишься с лучшей до худшей. Этот тест даже Марк смог вытянуть хоть на какой-то адекватный балл. Ты меня расстроила.       В гробовой тишине Одри отчетливо слышала перешептывания одноклассников. Она знала, что её обсуждают, знала, что будут делать это, пока не выпустятся из школы или пока она не переведется в другую школу, если не выдержит, но она не доставит им такого удовольствия.       Как оказалось, быть лучшей не только в классе, но и в школе, участвуя буквально во всех олимпиадах и мероприятиях, продолжать улучать свои навыки рисования не так хорошо сочеталось с тусовками с друзьями, прогулками после учебы и дружбой.       Можно ли было назвать друзьями тех, кто заставлял выбирать между учебой и тусовками в клубе, когда прекрасно знали, что ей жизненно необходимо получить эту пять по контрольной? Или она просто не знала, что такое дружба?       — Я исправлю, мисс Грей, — Одри поджала губы. Она ненавидела и этот предмет, и чёртову мисс Грей, которая всегда искала повод придраться к ней. Ведь, если она хочет быть лучшей, так пусть докажет.       Так униженно она себя давно не чувствовала. Последний раз её вот так вот при всём классе отчитывали… Когда такое вообще было? И было ли вообще?       — Уже поздно, — покачала головой женщина и повернулась к доске. — Вашим домашним заданием будет…       Одри, не мигая, смотрела на лист, где была выведена красным маркером «F-».       Как? Как она могла так сильно облажаться? Она ведь даже не смотря на всю ненависть к этому долбанному предмету, все равно знала его на «В» точно. Нельзя же настолько провалиться?       Одри, всё ещё глядя на бланк, не заметила ни звонка, ни того, как осталась одна в кабинете. Она пыталась понять, в какой момент она пришла к этому? Она не стремилась после уроков побыстрее вернуться домой, заскочить в кафешку по дороге и выпить любимый кофе — наоборот.       Она готова часами сидеть в уже пустующих классах, лишь бы появляться дома как можно позже. Не хотелось вновь и вновь слушать, что такими темпами она ничего не сможет добиться, что она скатывалась на дно и сама же в этом виновата. В пустом кабинете её хотя бы не критиковали и не пытались указать на то, насколько она слаба и ничтожна.       Одиночество. И почему психологи твердили, что это плохо для подростков? Неужели компания с кучкой придурковатых детей, возомнившими себя взрослыми, пьющими и курящими лучше, чем тишина и спокойствие? Лучше, чем редкие, но уютные прогулки по парку в наушниках? Лучше, чем заниматься любимым хобби или стараться достигнуть своих целей?       Одиночество спасало. К нему привыкаешь и потом наслаждаешься им. Наслаждаешься каждой секундой, когда от тебя никто и ничего не требовал. Когда можно быть просто собой, а не маской, выражающей то, что от тебя хотели видеть.       Одри порвала лист на мелкие кусочки и закинула их в карман рюкзака. Достала чистую тетрадь, которую всегда с собой носила, и открыла учебник. Плевать, что не может исправить оценку за этот тест, значит перекроет его другими.       …должна быть лучшей, даже если и не понимала, кому и что она должна. А о том хотела ли она этого — вообще никто не спрашивал.       Одри мотнула головой, отгоняя ненужные мысли и воспоминания следом. На сегодня ей их хватило с головой. Выпрямившись, отошла от полотна, вытирая руки тряпкой. Неплохо, ещё есть над чем работать, но ей абсолютно точно нравилось, как выходило.       Желудок дал о себе знать, явно неготовый к такому раннему пробуждению. Оставив фартук в студии, Одри лениво засеменила в сторону кухни. Включила свет в гостиной и кинула телефон на диван, действуя больше на автомате. На кухне её ждал практически пустой холодильник и несколько сладких батончиков в шкафчике. Отлично, с кофе самое то.       Коротая время, пока варится кофе, Одри надеялась, что не заснет прямо на занятии по рисованию. Дети ей, конечно, ничего не скажут, но вот их родители… Да и она сама себе такую оплошность простить не сможет.       Раздавшийся дверной звонок в полной темноте до ужаса напугал девушку. Едва не выронив из рук телефон, она мельком заметила время на часах, уже направляясь в сторону двери. 02:25. И кого принесло в такое время? Может, у Евы что-то случилось?       Посмотрев в глазок Одри не поверила собственным глазам. Она сошла с ума или это просто глюк от недосыпа? Но это просто не могло быть реальностью.       Однако уже открытая дверь и мужчина с папками в руках перед ней говорили об обратном.       — Даниэль? — ляпнула первое, что пришло в голову Одри, хлопая ресницами.       — Доброй ночи, мисс Расселл.