Вернутся к фанфику

Глава 4. Я сделал что?

9 октября 2024, 16:00
      Минхо? Кто такой Минхо?       Человек. Это очевидно. Но для всех людей на земном шаре он разный. Для кого-то Минхо — незнакомец. Для кого-то — злой, грубый человек. А для Джисона он всегда был самым лучшим. Он был рядом. Он знал, как нужно успокоить его и что сказать. Чёрт возьми, у них даже вкусы во многом схожи. А эта дурацкая шутка. Кто вообще додумался их поженить?       Этот вопрос терзает душу, когда ему приходиться отвечать на очередной плакат. Джисон не знает, легко ли читаем его взгляд или, может, отношение к Минхо у него отличается в сравнении с другими мемберами. Сложно. И он предпочитает не думать об этом рядом с хёном. Он предпочитает наслаждаться, поэтому он всегда с улыбкой отвечает, что его парень, муж, спутник жизни — Минхо. И то, как все охотно верят в это, означает, что он прекрасно справляется со своей задачей. Не так ли?       Но Джисон так не считает. Вместо того, чтобы выбросить ничего не значащие моменты из головы, по типу держаний за ручки, объятий, да даже тех же салфеток, которые Минхо так заботливо ему давал после энергичных хоряг, Джисон специально прокручивал их у себя в голове перед сном. Ему казалось, что что-то изменилось после той трансляции с ним и его чувствами, но он не позволял себе развивать мысль. Он просто наслаждался теми крохами внимания, которые ему дарил Минхо.       Рядом с Минхо ему было хорошо и спокойно. Сынмин был не прав, говоря, что Джисон сможет прожить без Хо. Да, по воле судьбы он с детства был одиночкой и привык к этому, но, если бы он мог выбрать спутника своей жизни, то это однозначно был бы Минхо. Потому что только он мог подарить Хану комфорт, в котором тот так отчаянно нуждался.       И он дарил.       От подобных воспоминаний Джисон глупо улыбается, закрывает глаза, ложась на бок и обнимая вторую подушку руками, и погружается в приятные воспоминания. От некоторых из них сердце трепетало, а с губ слетали непонятные писки. Одним из таких воспоминаний был очередной день в Америке перед концертом.       Несмотря на яркое солнце, которое почти не грело, Форт-Уэрт встретил их тепло. Персонал был приветлив, никто не заставлял их делать того, чего им не хочется. Всё было прекрасно. А на утро Сынмин с Чонином предложили всем съездить в музей изобразительных искусств в Далласе, но согласились только они с Минхо. И то это было внезапным желанием, потому что они оба не разбирались в искусстве.       А потом они сбежали от всех.       Глянув на картины одним глазком, Минхо заговорщически прошептал ему на ухо сумасбродное предложение. Джисон соглашается, не мог не согласиться. И вот они уже не в душном зале с картинами, битком наполненным людьми, а на улице с прохладным ветром и чуть тёплым солнцем. И только они одни. Без мемберов. Без стаффа.       Первое место — кафе.       Улыбка расплылась на лице с новой силой, а глаза еще больше зажмурились. Подушку сжал сильнее в объятиях, заглушая тупую боль в груди вперемешку с пустотой. Со стороны казалось, что он всеми силами пытается вернуться в прошлое.       Пока они шли до кафе, где заказ сделал Джисон, а оплатил Минхо, разговор плыл сам собой. Они обсуждали всё вокруг. Дышать Джисону от близкого контакта с Минхо становилось труднее и одновременно с этим легче. Все внутренности трепетали и переворачивались от каждого случайного соприкосновения их ладоней. И всё, что ему хотелось в тот момент, так это слушать и слушать мягкий и мелодичный голос Минхо. Он был словно мёд для ушей.       Казалось, что вот ещё чуть-чуть, что ещё одно случайное соприкосновение костяшек, и они возьмутся за руки. И Хан почувствует крепкие ладони на своих. А своей теплотой Минхо согреет всегда холодные руки. Но ничего из этого не случилось, конечно же, в реальности. Руки лежат рядом, разговор продолжался в привычном темпе, но ничего не происходит. Реальность разочаровала, но и в ней происходило что-то хорошее.       Хану было не жалко поделиться самым вкусным в кафе чизкейком с Ли и неважно, что всегда можно купить ещё один. И Хан делился, с теплотой глядя на поедающего десерт Минхо, который ворчал и говорил, что пудинг в Японии намного вкуснее. Джисону оставалось только улыбаться и забирать обратно чизкейк, который Ли уже не хотел отдавать. Не важно, что люди вокруг смотрели на них, как нарушителей спокойствия, им было всё равно на окружающих, им весело и спокойно в компании друг друга.       Джисон снова весь закрутился в постели от переполняющих его чувств от воспоминаний.       Второе место — аллея.       После, прихватив с собой холодный американо, они поплелись длинным путём обратно к машине. Путь лежал через аллею, в которой гуляли в большинстве своем парочки. Минхо тогда пошутил, что они тоже в своём роде парочка и приобнял. На его губах играла весёлая улыбка, которая озаряла всё вокруг. Он не знал, как подобное влияет на младшего. Джисон не обращал внимания на проходящих мимо них людей, всё его внимание было сконцентрировано на горячей ладони, которая периодически гладила талию. Уши пылали жаром, как и щёки, из-за чего пришлось оправдаться. В душе Хан молился, чтобы этот момент длился вечность.       В идеальном мире Джисона он бы в ответ приобнял или развернул их обоих друг к другу и поцеловал. Нежно-нежно, насколько возможно. Чтобы это не был бешеный, наполненный страстью поцелуй, а, наоборот, тягучий, медленный и, может, в какой-то мере игривый поцелуй. Чтобы они не могли оторваться друг от друга, а при попытке — оставляли редкие чмоки. То отдаляясь, то приближаясь друг к другу. Никакой пошлости, только чувства.       Мечты не смогли воплотится в реальность вновь. Минхо убрал руку с талии.       — Люди странно косятся. Ещё подумают, что мы встречаемся.       Какая разница на людей? Какая разница, если им хорошо?       Но ничего из этого Джисон не сказал, посчитав это слишком неловким. Они же друзья. Поэтому неохотно кивнул. Сейчас Хан не особо помнит о чём они тогда говорили, но он помнит, как сбежал остыть от собственных непонятных чувств в магазинчик. Купив вредные вкусняшки, Джисон сделал пару селфи и вернулся к Минхо, который с улыбкой на лице что-то читал в телефоне.       — Что там такое?       — Хёнсо написал. Он приехал к моим родителям. Сундундо прислал. Смотри какой Дори милый.       Несмело улыбнувшись, Джисон похвалил котов Минхо. Но за этой улыбкой бушевал ураган новых чувств, смутно похожих на ревность. Кто бы сомневался, что это был Хёнсо. Пожалуй, только он мог вызывать такую улыбку у Ли.       — Может, нам стоит поторопиться, а то нас точно потеряют.       Но сейчас он с Джисоном. Не с Хёнсо. И улыбается он тоже ему. Не Хёнсо. Поэтому пока они подальше от Кореи, Хан имеет полное право отдаться хёну.       — Ты прав, идём.       Протянутая рука.       У Джисона вновь затрепетало сердце, и он с новой силой обнял подушку, запищав.       Вот он, третий момент. Протянутая рука.       Колебания Джисона Минхо всё же заметил и закатил глаза, самостоятельно взяв его за руку. А после они понеслись вперёд без оглядки. Будто они дети, а не взрослые парни. Пробегая красивые дома, улочки, статуи, они смеялись от переполняющих их чувств. Но больше всего запомнилась именно горячая ладонь, которая согревала слегка потную от волнения ладошку Хана. Может быть, Минхо заметил не только колебания, но и зачатки каких-то чувств, поэтому так себя и ведёт. Постоянно смотрит, провоцирует и дарит время. Может быть, это не было надуманностью, а было реальностью?       Джисон не знал, но хранил моменты с их совместного свидания.       Снова улыбнувшись, Джисон улёгся на спину и слушал ночь. На улице проезжали редкие машины, из комнаты Хёнджина слышались звуки спокойной мелодии — значит рисует, а за окном кто-то шаркает ногами. Это было привычно. В голове Джисона вновь возникнул образ улыбающегося Минхо.       Закусив губу, Хан неловко поерзал по кровати и принял решение — спать. Он повернулся на бок, обнял вторую подушку и погрузился в грёзы. Но только грёзы не приходили.       Сон не шёл ни через две минуты, ни через девять и даже ни через сорок. Мысли всё ещё были забиты битком образом Минхо. Его голосом, прикосновениями. Особенно ими.       Лёгкое поглаживание обожгло кожу на бедре.       То, как Минхо прижимался или обнимал его на различных шоу, невозможно забыть. Его крепкие руки ощущались так правильно на тонкой талии, что хотелось лишь чувствовать и чувствовать их на себе. На любой части тела.       Горячее дыхание обдувает покрасневшее ухо.       Терзаясь кинофильмом «Любимый хён — Ли Минхо», Джисон невольно вспомнил их первую ночь. Как нежно его брал Минхо и вроде даже шептал что-то сладкое. Как помогал достигнуть оргазма и испытать что-то новое. Как ласково водил рукой по члену и дразнил, вырывая с уст Хана тихие всхлипы. Эти воспоминания будоражили.       Дыхание сбилось.       Тихо выдохнув накопившийся в легких воздух, Хан повернулся на спину. В животе от фантомных, но таких приятных прикосновений, стало ещё теплее. Темнота лишь чётче выписывала образ нависающего над ним Минхо, который шепчет своим нежным голосом всякую ерунду. Лава, растекающаяся по телу, сушила губы и завязывала нити возбуждения внизу живота, даря приятные ощущения.       Хани!       Тяжело дыша и облизывая губы, Джисон перестал контролировать себя. Руки легли на край домашних штанов.       Минхо перед ним просунул свои вечно горячие ладони под ночную рубашку, лаская разгоряченное тело. Джисон следовал за рукой хёна и пощипывал свои соски, разгоняя с ещё большей скоростью возбуждение. Они смотрели друг другу в глаза, источая похоть.       — Ах, — вздохнул Джисон и спустился правой рукой ниже, гораздо ниже.       Подогнув ноги, он погладил бедро и боязно скользнул к внутренней его стороне. Мысли сменялись, как кадры киноплёнки и путались друг в дружке. Минхо не только гладил, но и целовал, оставляя алые пятна на нежной коже. На месте фантомных прикосновений чесалась кожа от желания ощутить это в жизни. Больше.       В голове Джисона, в его грёзах они спокойно могли оставлять свои следы на теле друг друга. Ещё одна несмелая мысль о том, что Минхо смеет дразнить его своими прикосновениями и рука скользит под ткань штанов.       Трепет от всего происходящего растекался в груди, а сердце сбивалось с ритма. Желание, пойманное за шею, вырывалось и доминировало. А Джисон не хотел с ним бороться. Он отдавался удовольствию.       Член был слегка влажный и оставлял мокрый след на животе. Одно прикосновение подарило облегчение. Нежно поглаживая возбужденную плоть, Джисон был готов навечно слепить свои глаза, чтобы видеть перед собой желающего его хёна, который без стеснения говорит ему, что любит.       Мой. Мой. Мой.       Его.       В мечтах Ли уверенно прикасается к телу рядом и не думает о том, как выгодно это смотрится на камере. Нет. Его Минхо в мечтах думает только о них и их отношениях. Веки ни на миг не открывались.       Рука скользит в штанах, марая их в естественной смазке, но сейчас Джисону не до этого. Он подставляет шею фантомному Минхо, выгибается, чтобы вновь ощутить его пыл и желание; в штанах не его рука, а рука Ли. Хан отдаётся хёну.       — Лино, ах, — склеить бы веки, да покрепче.       Бёдра дрожат, а пальца на ногах поджимаются, сминая сильнее постельное бельё.       Лино вместе с рукой Хана дразнит чувствительную головку, из которой всё сильнее течёт предэякулят. В животе бабочки сталкивались друг с другом от бешеного полёта из-за перевозбуждения, им хотелось наружу. Хотелось показаться миру. Показать желание Джисона быть с Минхо. Эти смелые бабочки не боялись.       Рука двигалась всё быстрее, стоны глушились о вторую подушку, а бёдра дёргались вперёд. Ещё одно резкое движение, и Минхо исчезает, оставляя поцелуй на искусанных губах, а ладонь окрашивается в белёсый цвет.       Минхо не было рядом. Минхо никогда не смотрел на него с такой любовью, которую он себе напредставлял. А Хан продолжал дрочить на своего друга.       Сердце от одной этой мысли сжималось, и становилось тошно.       Рассматривая сперму на своих руках, Джисон думал о том, что он дурак. Причем полный. Он не знал, как теперь ему смотреть в глаза хёну, как общаться с ним. Он противен даже самому себе.       Душа терзалась и плакала, принося своему обладателю боль. Руки и тело у него теперь липкие, как и душа. Такая же заляпанная.       Хан не понимал, как он мог так оступиться и утонуть в желании к своему другу и его прикосновениям? Как смел желать любви и внимания от того, кто не принадлежит ему? Его тошнит от самого себя.       Встав с кровати, он потратил какое-то время на поиски салфеток, которые по обыкновению лежали в верхней полке стола.       Его секрет исчезнет, как грязная салфетка в мусорном ведре.       Минхо не узнает. Никто не узнает.

***

      С той ночи прошло почти три недели. Три недели, которые он делал вид, что не дрочил на эти притягательные черты лица и ласковую улыбку. Он так же улыбался, прыгал по сцене, радовал всех. В душе же его скреблись кошки.       Портили его душу не только кошки, но и непонятные, разрывающие его сердце чувства. Джисон не понимал, что это за неизвестное ощущение. Но он знал, что это что-то, к чему он ещё не готов. Это не было плотским интересом. Он не хотел только секса. Отнюдь, он хотел чего-то большего и потихоньку это осознавал.       Его одолевало внезапное желание быть ближе, ходить чаще куда-то вместе, веселиться и просто быть рядом друг с другом. А ещё хотелось, чтобы Минхо чаще дарил свои искренние улыбки и шептал всякую всячину ему на ухо, от которой они бы вместе смеялись. Чтобы это всё не было спектаклем, чтобы это было реальностью. Его реальностью.       Ему это хотелось настолько, что, находясь на камерах в объятиях Минхо, Джисон думает о том, как бы они смотрелись вместе, вжавшись друг в друга со всей силой. Все мысли были только о том, как бы впитать в себя всё, что он получал от хёна.       Но близился скорейший камбек, к которому они готовились ещё во время тура, но всех их настигло то, чего никто не мог ожидать. Смерть Мунбина.       Это было так странно. Ещё вчера человек ходил по улице, наверное, даже тренировался, общался с друзьями и заливисто смеялся. Один его образ радовал фанатов. Он улыбался. В прошедшем времени. Больше этого нет. Темнота. Непроглядная, поглощающая весь свет темнота.       Его нет. Остановка сердца.       Если бы всё было так однозначно… По слухам, которые ходили между всеми айдолами, ханахаки окончательно его добила. Признался он или нет, оставалось загадкой. Никто из них не узнает этого.       — Говорят, что были вьюнки, — в тишине комнаты раздался голос Джисона.       В последнее время он слишком часто начал говорить мысли вслух. Это никак не контролировалось, как и сами мысли.       Я худший человек.       Хан долго размышлял над смертью коллеги. Он видел, как плакал Чан и видел, как его глаза на утро были красные и опухшие. Для себя Джисон делал вывод, что тот плакал всю ночь.       Его было очень жаль.       Минхо тоже не мог просто так смириться с мыслью, что тот человек, который помог ему на шоу, да и в принципе очень светлый человек, мог умереть от любви.       — Как хорошо, что нам это не грозит, Хёнсо, — в слезах Минхо тогда позвонил Хёнсо, что выслушивал полчаса все накопившиеся эмоции парня. После он отключился, сославшись на проект.       Каждый из участников по-своему переживал горе. Феликс тоже ходил опухший, Сынмин с Чанбином молчали, Хёнджин сидел в комнате, а Чонин успокаивал Феликса.       Джисона будто погрузили в вакуум. В ту же непроглядную темноту, что и Мунбина. Он не чувствовал ничего. Просто ел, просто ходил.       Я ужасен.       Его будто не волновало ничего. Он списывался с Минхо, успокаивал то его, то Чана, выслушивал что-то тёплое о Мунбине. И всё. Плакать не хотелось до тех пор, пока не увидел гроб.       Нет человека. Больше он никогда не подарит им свою яркую улыбку.       Когда всё потихоньку начало возвращаться в свое русло, а мемберы приводили себя в приемлемый вид после почти двух недель молчания, Джисона будто вытащили из толщи воды. Вот только привычный режим никак не способствовал улучшению состояния Джисона.       Я этого не достоин. Господи, я даже поскорбеть нормально не мог.       Он терзал себя не только неизвестными чувствами, которые пришлось задвинуть подальше в чертоги своей души, но и старыми деструктивными мыслями.       Он ненавидел себя. Считал, что всё это не его. Ему хотелось исчезнуть, чтобы никто не видел его гнилую душу, чтобы даже себя не помнить. Ни чувств, ни воспоминаний. Только забвение. Чтобы не мешать никому.       На фанвстрече, на которой ему приходилось вымученно улыбаться и говорить о том, как он счастлив, он молился скорее остаться одному и предаться забвению.       Интересно, а можно ли ручкой проткнуть руку?       Но после всего происходящего их отправили на трансляцию.       Даже в кругу друзей он был лишним. В дурацкой детской игре, которая призвана существовать простой развлекаловкой, никто не назвал его имя. Глотнув обиду, Джисон сделал вид, что ничего страшного. Подумаешь. Всего-то имя не назвали. Всего лишь не подумали, что ему может быть обидно.       А обидно было и очень. Он душил себя этим. Ненавидел себя за то, что чувствует, глядя на собственных друзей, которые веселятся. Ему хотелось выбежать в первое попавшееся окно и забыть обо всём. Но он не мог. К сожалению.       Даже Минхо не назвал его имя. Да он вообще почти ничего не делал. Только раздраженно пихал ногой, чтобы Хан перестал дёргать своей. Нервно листая ленту фаншипа, Джисон делал вид, что всё у него хорошо. Что его это абсолютно не тревожит.       Поездка в отель была шумной, как всегда. Но он сидел в наушниках, недавно подаренных Минхо, и смотрел на меняющиеся пейзажи.       Зачем я вообще существую? Кому я нужен?

***

      Минхо видел, что с его другом творится что-то неладное. Тот часто уходил в себя, а потом слишком долго возвращался в реальность. Его глаза становились стеклянными, совершенно не двигались. Он был похож на прекрасную, но такую бездушную восковую фигуру. Джисон и в своём мире был несчастлив.       Хан делал вид живого человека, но Ли чувствовал, что это не так. Младший слишком сильно запутался в себе. Проливной дождь навевал недавний разговор с Хёнджином, где тот говорил, что Джисон то ищет вечной компании, то уходит и безвылазно сидит в комнате.       И Минхо, если честно, не знал, что с этим делать. Он просто побудет рядом.

***

      Корея. Джисон ненавидел аэропорт Инчхон. Слишком много людей, оров, криков и репортёров. И все от него что-то хотят. А он хочет домой и в объятия Минхо. Но не судьба никому сегодня что-то из этого получить.       Пыльная комната встречала его тиканьем часов и запахом чистого постельного белья, которое он поменял прямо перед вылетом. Он был дома. Здесь его никто не потревожит.       Кинув сумку с вещами куда-то к столу, Джисон снял с себя вещи и бухнулся в кровать. В прошлый раз он мечтал слишком сильно о Минхо, чтобы уснуть, но в этот раз он засыпал с мыслями о том, как они опять лежат в обнимку и наслаждаются теплом друг друга. Пока он не бодрствует — у него всё хорошо.       Он так думал. 22:15       Он не может дышать. Что-то сковывало его горло, по лбу стекала испарина, а в углу правого глаза застыла слеза.       Липкое ощущение на теле словно болотная слизь обволакивало его, туманя окружающую его реальность. Оттирая с себя прикосновение тёмных силуэтов из сна, Джисон пытался выбраться из этого состояния. Пульс испуганного сердца бился где-то в висках, а картинка продолжала плыть перед глазами. Руки тряслись, а в голове красно-оранжевым горела надпись «Опасность». Вот только никакой опасности и в помине не было. Он находился в своей комнате, под руками ощущалось шершавое прохладное постельное бельё, а за окном ходили люди. Он в безопасности.       Но сон его напугал не столько страшным сюжетом, сколько излишним вниманием со всех сторон. Липкие руки лезли к нему, трогали, обнимали, белые вырезанные улыбки в беспросветных силуэтах шептали. Шёпот многочисленных существ сливался в один громкий голос, что кричал ему, что он «ничтожество», а деться некуда. Они окружали его, тянули свои длинные руки, перекрывали воздух, заставляли сжаться в комочек и плакать, прося о пощаде. Пощады не было.       Вспомнив сон, Джисона передёрнуло, и он посмотрел на время в телефоне. В шторке висели новые сообщения от Минхо. Ему было плохо.       Может, я и правда ничтожество. Вот бы поскорее перестать чувствовать хоть что-то. Я устал. Я и так лишний, зачем все ко мне лезут? Хватит!       — Кошмар.       Из коридора горел свет, что тонкой линией обрамлял дверь. А, значит, кто-то из ребят не спит. Если прислушаться, то можно было услышать шаги на первом этаже. Чан не спит.       Глаза щипало, но слёзы не бежали больше. Суставы на руках выворачивало от невысказанных чувств, которые он старательно игнорировал. Столкнувшись с этим три года назад, он знал, что подобное делать нельзя, но ничего не мог с этим поделать. Он продолжал вариться в собственных страхах и переживаниях.       Улёгшись обратно на мягкую кровать, что с радостью принимала его в свои объятия, Хан начал прокручивать последние дни. Джисону казалось, что каждый раз, когда он выходил из дома, на него пялились и обсуждали за глаза. Ему казалось, что в глазах людей он ничто. Тряпичная кукла с приклеенной наспех улыбкой, что будет говорить только то, что от неё хотят. Куклу не должны задевать всякие оскорбления и странные слова. Она терпит, как и Хан. Он не был уверен в том, что это не правда и что он себе надумывает, потому что сны также были сопутствующие. Джисон же никогда не ставил себя на первое место. Никогда. Да, всем казалось, что он крутой парень и на позитиве. Было ли это так? Совершенно точно нет.       А размышляя о другой жизни, которую ему хотели родители, то даже складывалось впечатление, что всё могло быть куда лучше, чем сейчас. Может, и правда, будь он юристом или экономистом, то не считал бы себя ничтожеством и бездарем? Сейчас бы просто набирался опыта и работал в офисе. Спокойная и размеренная жизнь без кучи лишних взглядов.       Полную атмосферу апатии создавали его часы, которые ранее успокаивали его. Своим ленивым, но равномерным тиканьем они не давали комнате погрузиться в гробовую тишину.       — Тик, — Джисон согнул руку и сжал пальцы в кулак, оставив свободным только указательный палец, — так.       Шептал он себе под нос в такт тиканью, двигая пальцем вправо и влево. Спустя минуту таких манипуляций ему надоело и с глухим звуком рука опустилась на кровать.       Желания обратно провалиться в сон не было, мотивации делать что-то нет. На следующей неделе у них последняя фотосессия и съемка скз кода. Опять тяжело становится только от мыслей о предстоящей работе.       Потолок спустя ещё полчаса или час — Хан не знал — сильно наскучил, и его глаза переместились на противоположную ему стену. В углу стояла его старенькая, подаренная отцом, акустическая гитара. На низком комоде лежали всякие безделушки и сувениры из их туров. На стене висела маленькая картина, подаренная Хёнджином на день рождения. Ну и на полу царил беспорядок. Их бежевые стены остались прежними только у них с Хёнджином, Чан с Чанбином попросили перекрасить их в темные тона. Хёнджин говорил, что такие цвета дарят умиротворение, поэтому ничего не стал делать. Но их комнаты сильно отличаются.       Комнату Хвана Джисон любил. Она была очень уютная и атмосферная. На стенах висели красивые гирлянды, которые освещали комнату в темноте, картины, написанные им же, и постеры, похожие на вырезки из старых модных журналов. На столе вперемешку лежали краски и косметика, листы с рисунками и текстами. А в воздухе витал слегка сладковатый цветочный запах. Когда ты заходил в комнату, то сразу понимал чья она. Хван Хёнджина.       У Джисона же всё наоборот. Нет ни многочисленных постеров, разве что картина из известного комикса да подарок Хвана, нет той атмосферы, что есть у Хёнджина. Разве что подсветка под потолком присутствует.       Даже для собственной комнаты он никчемен и не может её оживить. Нет, конечно, каждый из мемберов сразу поймёт, что это его комната. Но по какому критерию? Захламленная и бездушная. Вот и всё на что он способен в этой жизни. Только заполнять пространство, а не жить. Комната полностью отражает его суть.       Повернувшись на бок, Джисон всё же открыл телефон и посмотрел на их старую совместную фотографию с Минхо. По телу растеклось тепло.       Минхо.       [Диалог ведётся от лица Джисона; имя контакта указано с точки зрения Джисона] Лино: ты как? Лино: спишь? Лино: может поговорим? С тобой опять что-то творится.       Ничего от него нельзя утаить.       Собравшись с мыслями, Джисон пишет короткое: «Приходи», а к имени контакта добавляет сердечко. Друзья же тоже ставят сердечки к имени. Не так ли?

***

      Минхо пришёл в тот вечер к нему. В тёплом худи и широких домашних штанах. Волосы не были уложены в красивую прическу, а на лице не было макияжа. Минхо был таким домашним, что сердце сжалось от нежных чувств. Хо пришёл к нему, чтобы помочь. Хо здесь, чтобы подарить уют в странной комнате нормального человека. Минхо никогда не осуждал его за происходящее в комнате, мягко напоминал прибираться и иногда помогал в этом. Рядом с ним не было тревожно. Весь мир будто преображался и расцветал, как бутон после затяжной зимы.       — Привет, — тогда сказал он с улыбкой и улёгся на кровать рядом с Джисоном, сгребая его в объятия.       Самые тёплые объятия. Чистый запах Минхо и размеренное дыхание не могли не успокоить терзающуюся душу в клетке собственного тела.       А Ли терпеливо ждал, когда Джисон расскажет, что его гложет. Почему его взгляд становится пустым? Почему он так часто разминает кисти и чешет запястье? Почему он говорит, что всё хорошо? Когда всё началось?       И Джисон, расслабляясь в объятиях любимого, но недоступного, постепенно раскрывается.       Его мучают мысли, что он всё придумывает, что у него всё прекрасно, а он выёживается. Как ему опять страшно остаться одному в толпе, что ему опять сделают больно. Боится однажды узнать, что за ним снова следили. Что кто-то опять напишет, что он в чем-то виноват. А ещё он:       — Недостоин. Ничего не достоин, — повторяет на грани безумия Джисон. А в глазах вселенский ужас от того, что разрывает его изнутри.       А Минхо страшно за друга, что так отчаянно жмётся к нему и мочит его хлопковое худи в солёных слезах. Он не может вынести вид съедающего себя Джисона. Его губы должны изгибаться в улыбке-сердечке, а не в печальной дуге. Хотелось прокрасться своими руками к беспокойному сердцу и сказать, что всё хорошо, что его любят, ценят, уважают и поддерживают. Он нужен. Но чудо по имени Джисон засыпает на сыроватом от слёз худи, сжимая руку Минхо. В эту ночь его ничего не беспокоило.       И Минхо исправно приходил после расписания к ним в общагу, где они лежали вместе, обнимались и смотрели аниме. Джисону был не важен сюжет, пока нежный Минхо был рядом. Его телефон никогда не беспокоил их.       Вещи, в которых приходил Ли, всегда были нежными и мягким, но мягче этого были только объятия. От Минхо даже пахло чем-то древесным. Он притягивал и хотелось посильнее уткнуться в шею и вдыхать-вдыхать, укутаться не только в самом Минхо, но и закутаться его запахом.       — Пока ты меня держишь за руку, у меня ничего не болит, — в один из таких вечеров пробормотал Джисон, крепче сжимая нежную руку Минхо, с улыбкой глядя на замок из их рук.       — Тогда я всегда буду держать тебя за руку, — вымолвил Минхо и оставил легкий поцелуй на сиреневой макушке.       Но даже Минхо не был лекарством от всех болезней. Он не мог помочь Джисону полностью с его тревожностью и не мог быть постоянной грелкой. Однажды разговор у них зашел о том, что Джисону стоит обратиться к психотерапевту, к которому ходил раньше, но Хан отказывался от этого.       — Я справляюсь.       Врал. Отчаянно врал. Ночами становилось хуже, наушники не покидали его уши, ведь только с ними он не слышал страшные мысли. Каждое утро сопровождалось не простым умыванием, а деструктивными мыслями.       Чистит зубы. А что если щётка застрянет в горле, и я её не вытащу?       Идёт в магазин. А что если меня машина собьёт?       Подключает компьютер. Кто будет оплакивать меня, если я умру?       Безумная пустота зияла в центре его груди, но кроме него никто этого не видел. Он был для них лишь грустным персонажем театра «Stray Kids». Пусть так. Он привык.       А потом Минхо уехал. С Хёнсо. В Японию.       До камбека были считанные дни, но он получил выходные.       — Я уеду, Хани, мы с Хёнсо отправимся в Японию. Влог для стей как раз запишу.       Опять ему плохо, опять его кроет тревожка, и опять Минхо говорит о Хёнсо. Резко выдыхая воздух через нос, Джисон гладит чужую грудь и жмётся.       — Возьмёшь себе моё худи? Ну, с крыльями…       Ли странно смотрит на Джисона, подозревает, но ничего не говорит. А Хан теряется, весь краснеет и прячет лицо.       — Фанатам будет жвачка для размышления, — оправдывается он, хотя внутри всё его естество кричит о том, что он просто хочет быть рядом. Хочет быть частичкой Ли Минхо.       — Хорошо.       Вот только Минхо уехал, а разбитого Джисона оставил одного в четырёх стенах. Тогда его снова накрыло. Не из-за того, что Минхо его оставил, или потому, что кошмар. Нет, кошмары и обида преследовали его, но не являлись причиной.       Он не справлялся.       Минхо шлёт смайлики и радуется поездке, показывая различные японские блюда, которые успел попробовать, а он лежит в кровати и пытается не думать.       А потом приходит Чан. Он ничего не говорит, даёт время проплакаться. Он и так всё видит. Давно уже, но Джисон справлялся до недавнего времени, а сейчас уже совсем плохо. Он не может смотреть, как тот ломается, как Дженга, из башни которой неправильно достали брусок. Он пришел помочь.       Бан понимал, что Джисон давно всё обсудил с Минхо, но знал, что тот не был до конца откровенен. Чан имел некоторые подозрения касаемо чувств Хана и ему нужно было это выяснить.       — Всё совсем плохо? — кивок. — Кошмары или мысли?       — Всё.       Переубеждать своего младшего Чан не мог, но мог попытаться направить мысли в правильное русло, которое не причинило бы вред Джисону.       — Ты не плохой, ты это знаешь. Может быть, это люди плохие, но не ты, — Джисон молчал, а Чан гладил его по голове. — Я всегда рядом. Буквально в этом же доме живу. Хочешь, можешь приходить ко мне, если совсем худо будет. Ничего не делай, просто сиди рядом, отдыхай и не думай о плохом. Я же вроде говорил, что защищу вас.       И они оба рассмеялись.       С первым Чан разобрался. Осталось второе. Он не знал, как начать этот разговор, но всё сложилось само. Минхо написал Джисону.       Отстранившись от лидера и вытерев слёзки, Джисон прочитал сообщение и грустно улыбнулся. Минхо скинул селфи с Хёнсо и дурацкие незамысловатые фотки.       [Диалог ведётся от лица Джисона; имя контакта указано с точки зрения Джисона] Лино❤️: Жаль, что послезавтра улетать, здесь слишком хорошо.       Хорошо.       — Так странно. Он в моей кофте, но не со мной. Когда мы рядом, он тоже грустит. Что я делаю не так? Почему, что со мной не так? Я настолько жалок, Чан? — Джисон смотрит своими красными глазами на Чана, что был рядом, пусть и в тени. Даже когда Джисон лежал здесь с Минхо, Чан заглядывал и спрашивал, как они тут. И Бану было жаль, что младший снова проходит через всё это.       — Ты отдал ему свою кофту, чтобы, — Чан набрал в грудь воздуха, — на нём было именно что-то твоё? Не Хёнсо, а именно твоё?       Джисон не отвечал.       — Разве ты бы не хотел быть на месте Хёнсо? Может быть, тебе хочется, чтобы Минхо обнимал тебя и целовал, как это делает сейчас с ним?       Молчание.       — Сплошное потакание фанатам… Пытаешься произвести впечатление на Минхо? Ответь мне.       — Да! — крикнул Джисон, подскакивая на месте. — Я специально отдал ему кофту! Я-я хочу быть там с ним, а не здесь гнить. Почему двуличный мусор там сейчас с ним, а я здесь? Разве я не достоин? Разве я так плох?! Я хочу всё, что есть там. У них. Я хочу говорить слова любви, хочу от наплывших чувств поцеловать его в губы. Сказать прямо, как я люблю его прикосновения. Я хочу раствориться в нём. Хочу быть с ним несмотря ни на что. Разве это так плохо? — Джисон не контролировал себя, говорил всё, что так давно сидело в нём. — Я даже, блять, дрочил на то, что между нами больше никогда не будет.       Он успокаивается и переводит дыхание, после чего тихо говорит:       — Мне даже его грубые поцелуи были приятны. Когда он давил на меня всей силой и доводил до слёз. Мне нравилось, Чан.       А Чан смотрит на этого сломленного парня, что не может заявить всем, что влюблён, что хочет простого человеческого тепла и любви. Он нуждается, чтобы Минхо обращал внимание, чтобы смотрел не отрываясь. Бан качает головой и подходит к младшему, который утыкается ему в плечо и стучит в грудь.       — Я такой дурак.       — Влюблённый дурак, Джи, — с лёгкой улыбкой дополняет Чан.       — Что? — пока он кричал, плакал, то совершенно не замел того, что наговорил, — Нет, быть этого не может, — сипло говорит Джисон.       — К сожалению.       Земля пропадает из-под ног, а Джисон не верит ничему. Сердце бьётся ради Минхо и из-за него. Перед глазами проплывают все их совместные моменты. Как они глупо смотрят друг на друга, как Джисон читает книгу, а Минхо сидит рядом и слушает. А ещё поцелуи в первый год. Они искали удобный момент, когда хотели друг друга, что случайно набрели на эфир Хёнджина, после чего долго смеялись. Прогулки, кафе, театры. Господи, он и правда влюбился.       Чан уложил его на кровать, надеясь, что Джисон перестанет теперь себя терзать и спокойно поспит. Когда он уходил, Хан дышал ровно и тихо.       Во сне он счастливо держался за нежные руки, утопал в мягких, как его одеяло, объятиях, и целовал пленительные губы, что так подходили к его. Они будто были частичками друг друга, что потерялись в суматохе мирской жизни, а теперь наслаждались друг другом.       А перед полным погружением в теперь тёплую и желанную темноту у него проскочила последняя мысль, в которую он никак не мог поверить: «Я что, и правда влюбился?».

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!