Хищник, изображающий овцу

Дни потекли рекой. Каждое утро Тэхен просыпался в шатре подле хана, наблюдал за хмурым даже во сне лицом вершителя их судеб. Каждое утро он назывался женой вождя, разделял с ним дни и ночи в браке. Однако же в реальности жизнь омеги никак не изменилась. Он всего-навсего переехал из шатра матушки в более просторное жилище вождя. В остальном дни проходили так же монотонно, погруженные в работу. С ханом Тэхен виделся нечасто: в основном за завтраком, что они всегда проводили вместе. Неотрывный взгляд суровых глаз прижимал Тэхена к тарелке и не отпускал, пока вождь не заканчивал трапезу. Омеге оставалось в это время лишь вяло ковыряться в тарелке и выдыхать, когда Чонгук, окончив, наконец молча покидал шатер. Тэхен хана остерегался. Чувствовал себя в крепких руках хана словно в тисках, которые вот-вот могли сжать чуть сильнее и раздавить его. Тэхен не раз проматывал в голове воспоминания о тех немногословных и скупых беседах, что у них были, старался верить словам хана, но не мог. Чонгук мог оказаться жестоким мужем. Тэхен верил не тому, что слышали уши, а тому, что видели глаза. Чонгук продолжал неустанно наблюдать за омегой. Он прожигал его взглядом круглые дни напролет, но никогда ничего не говорил и ближе не подходил, словно чего-то ждал. Его злые глаза, напряженные ладони, что при виде Кима хан сжимал и разжимал, так и говорили, что не все было в порядке. Тэхен пригибался от недобрых взглядов за столом, прятался от них в шатре матушки в обед и убегал на речку по вечерам. При вожде страшился слова лишнего сказать, ибо все казалось, что крепкий кулак альфы тут же упадет ему на лицо. Наверняка Чонгук был зол на Тэхена за то, что произошло в их первую брачную ночь. Возможно, действительно простил, возможно, и правда поверил, но спустить с рук такое точно не мог. Теперь Тэхен не знал, сколько еще раз он мог ошибиться перед своим ханом, прежде чем получить наказание. Но отчего-то омега знал, что наказывать вождь будет жестоко и совершенно не милосердно. В один из дней, когда Тэхен пришел к матушке помочь постирать белье, то спросил невзначай про побиения. — А чего это ты у нас стал такие вопросы задавать? — скупо спрашивает мать, выжимая тряпки. — Месяц даже женой не пробыл, а уже провинился? — Просто интересуюсь, — отводит глаза омега. — Мне больше не у кого спрашивать, кроме как у тебя. — У мужа своего спрашивать должен, — цыкает мать. — А коли не знаешь, так, выходит, что заслуживаешь взбучку. — Я не понимаю такого, — бурчит себе под нос омега. — И за что мне такой нерадивый сын, — закатывает глаза женщина и кидает свежее белье в таз. — Запомни, Тэхен, хорошенько. Мужа задобрить легко: подавай ему вкусные обеды, следи за чистотой в доме, слушайся его и люби по ночам. А коль хочешь стать для него госпожой, чтобы альфа бегал да пылинки с тебя сдувал — поскорее понеси от него. Беременные омеги в племени неприкосновенны, — поясняет мать, заметив глуповатое выражение лица Тэхена. — Значит, нужно родить мужу сына, и тогда он будет тебя любить и… оберегать? Тэхен не в состоянии представить хана улыбчивым и заботливым, но огонек надежды затеплился в душе. — Пока вынашиваешь наследника. — А потом что же? — А потом родишь еще одного и еще, коль ленивой женой хочешь быть. Станешь рожать по альфе в год, тогда тебе хан будет ноги целовать. У вас же с этим все нормально? Любишь ты его по ночам? — с прищуром спрашивает мать. — Я тебе как матушка и женщина советую понести как можно скорее. А то кто знает, что на уме у нашего вождя. Тэхен нервно кивает и улыбается матери. С той ужасной ночи они ни разу не были близки. Тэхена в действительности это беспокоило, но куда сильнее его волновало не отсутствие их близости, а перспектива. Каждый закат солнца он провожал с тоской, сидел у берега реки до заледеневших пальцев и онемевших ступней — боялся показываться в шатре и ждал, когда хан уснет. Наверняка в этом и заключалась злость хана. Он требует близость, а Тэхена трясет от ужаса и представлений, что подобную боль нужно будет стерпеть снова. Хотелось признаться матушке, попросить совета, помощи, защиты — чего-то, что спасет и убережет от хана. Однако Тэхен прекрасно понимал, что рассказывать о таком нельзя. Как же живут другие омеги со своими мужьями? Неужели они терпят эту боль каждую ночь? Или, может, Тэхен один такой неправильный? Он чем-то болен? Или это из-за того, что он мужчина омега? Какой бы ни была правда, ее необходимо держать в строжайшем секрете от всех, в особенности от Сынхона и хана. Первый точно утопит его в реке после такого или же сошлет прочь из племени. Второй… Тэхену страшно думать, что с ним может сделать второй. Все эти мысли ежедневно не давали омеге покоя. На душе всегда было тяжело и тоскливо. Тэхен чувствовал, что просто оттягивал неизбежное и своим промедлением лично копал себе могилу. Однако Ким был слишком труслив, чтобы встретиться со страхом лицом к лицу. Хуже всего на Тэхена действовало одиночество. Прячась в кустах возле Онона, юноша с нескрываемой завистью наблюдал за веселыми молодыми омегами своего племени. Девушки и раньше сторонились его из-за природы, а сейчас и вовсе будут опасаться из-за обретенного статуса. Или, чего хуже, воспользуются доверчивостью Тэхена против него самого. В один холодный момент Тэхен даже додумался до того, чтобы обратиться к Мин Юнги, но вовремя себя остановил: омегам в браке нельзя водить дружбу с альфами. Даже за мимолетную встречу им могут приписать тайную связь, и тогда Тэхена точно казнят за распутность. Блуд в их племени был под строжайшим запретом. Рано или поздно любому терпению приходит конец. В этот день Тэхен уже встречает на реке полночь. Онон сегодня неспокоен, воды его плещутся, на берега степные выкидываются, все на Тэхена силятся попасть. Даже природа гонит его прочь, велит к хану идти. Омега же упорно сидит у берега, колени к груди прижимает, ладони одну об другую потирает. Губы у самого уже наверняка синевой отливают, кончики пальцев корочкой инея покрыты. Вейник у воды качается, головой бьется о песок, подчиняясь порывам ветра и приказам своего господина Онона. Белая луна одна лишь молча наблюдает за непокорным омегой. Тэхен давно бы сладко спал под плотным овчинным одеялом, будь у него такая возможность. Юноше и самому не по душе ночной холодный ветер да одинокий шелест прибрежной травы, да вот только домой ему идти никак нельзя: хана, видимо, одолевает бессонница. Обычно Тэхен провожал закатное солнце за другой берег Онона, издалека поджидал, пока не затухнет последний костер в племени, да тайком пробирался в шатер и проскальзывал под одеяло к давно видавшему десятый сон хану. Однако сегодня последний костер все никак не гас, а широкая напряженная спина все продолжала подкидывать туда бревна, продлевая пытку Тэхена. Хан упорно не ложился отдыхать. Омеге уж самому боязно одиноко сидеть подле ночной реки. В голову мысли всякие лезут: о духах, чудищах да всякой разной нечисти, для которой он сейчас легкая добыча. Кто знает, что живет в темных глубинах Онона и выбирается по ночам на поверхность. Тэхену известно как минимум об утопленниках: девиц с разбитыми сердцами и загадочно пропавших молодцев. В очередной раз кинув взгляд на полную луну, Тэхен поднимается с песка — самому уже стыдно разгуливать в такой поздний час черт знает где. Ему пока слова никто не сказал, тайну никто не раскрыл, но самый страшный и непредвзятый судья всегда сидит внутри его сердца — совесть. Как бы ни боялся хана, а позорить и создавать ему проблемы Тэхен не хочет. Понурые мысли Кима тут же исчезают, стоит ему уже издалека завидеть тлеющие угольки костра и пустые бревенчатые лавки. Ушел, успокоился наконец! Окоченевшее тело вмиг теплеет, в ногах появляется сила, а на устах радостная улыбка. Омега счастлив как никогда! Вновь уцелел, вновь день пережил спокойно, сумев увильнуть от взгляда вождя! От прилива воодушевления Тэхену даже хочется хихикать, и ему приходится изо всех сил прикусывать губы, чтобы задорный заливистый смех не выскочил наружу и не разбудил все племя. Юноша мышью шмыгает в свой шатер, теперь уже чувствуя себя в темноте как рыба в воде, ориентируется на ощупь и почти добирается до заветной теплой постели, как его останавливает вспыхнувший факел и строгий голос: — Где ты был? Хан зол, на сей раз по-настоящему зол. Он стоит совершенно не спящий, в уличных одеждах у входа в шатер, словно все это время только и поджидал Тэхена. Оцепеневший от неожиданности омега даже рта раскрыть не в состоянии. — Каждую ночь ты находишься где угодно, но не подле своего мужа, — сурово чеканит Чонгук, складывая руки на груди. — Я ждал тебя каждую ночь вот уже несколько недель. Ни разу ты не появился передо мной. — Х-хан… — заикаясь, лепечет Тэхен. — К кому ты уходишь? С кем ты проводишь ночи? — наступает разъяренный Чонгук. Говоря столь злые вещи, вождь в лице совершенно не меняется, ярости не поддается и на крик не переходит, будто и не чувствует ничего совсем. — И одного цикла луны не пробыл моей женой, как уже пошел по рукам? Снова с каким-то альфой в кустах обжимаешься? «Снова… Значит, злопамятен, значит, помнит абсолютно все и накажет тоже за все». — Мой хан, — повторяет одно, ибо больше и слов не находит от страха. — Я бы не посмел… — Подними глаза, когда разговариваешь со своим вождем! Тэхен в ужасе громко всхлипывает, позорно показывает мокрые от слез глаза и дрожащие от истерики губы. Обидно. Обида в этот раз куда сильнее страха, ведь именно сейчас Тэхен осознал, что клеймо, полученное с рождения, ничем не стереть. Для всех он будет по определению распутным, развязным, с телом, предназначенным исключительно для утех. Наверное, даже господин Сынхон был прав, когда говорил, что Чонгуку он нужен исключительно по этой причине. — Назови его имя. Тебе стоит знать, что я никогда не прошу дважды. — Какое имя, господин? — Имя альфы, к которому наведываешься каждую ночь, — Чонгук сжимает губы в одну полоску, словно он и сам… обижен до глубины души. — Почему снова спрятал глаза? Теперь противно даже смотреть на мужа? Чонгук делает шаг к омеге, и Тэхен, испуганно вскрикнув, падает на колени, жмурится, лицо руками прикрывает. Стерпеть удары придется, какими бы болезненными они ни были, но только не по лицу и не по голове. Хан каменеет в шаге от сжавшегося тельца, замирает статуей и глаз не сводит с хрупких трясущихся плеч. Подними сейчас Тэхен голову, увидел бы парализующий ужас в глазах сильнейшего воина племени. Даже вождя можно напугать. И тайны его страхов лежат на поверхности. Тэхен не сразу замечает пустоту шатра. Чонгук покидает жилище бесшумно и незаметно. В эту ночь он так и не возвращается.

***

Тренировки под палящим полуденным солнцем укрепляют не только тело, но и дух. Такова была судьба всех жителей Онона — они либо сопротивлялись суровым законам природы, постоянно обрушивающим все новые физические испытания на слабые человеческие тела, либо признавали поражение. Чонгук к поражениям не привык, а потому всегда борется и племя свое заставляет поступать так же. К войне они готовятся всегда и каждый день ее ожидают. Когда ты живешь лучшей жизнью, то должен знать, что каждый встречный тебе на пути готов ее у тебя отобрать. Левый берег реки Онона исконно принадлежал семье Чонгука, но историю переписать было легко. История племен пишется саблей и кровью. Юнги устало выдыхает, откладывает оружие прочь и тянется к глиняному кувшину с водой. К обеду даже вода становилась горячей, и пить ее было невозможно. Однако после интенсивной тренировки, когда волосы слипались в мокрые пряди, а обнаженная грудь блестела от пота, альфа не привередничал и был бы благодарен даже грязи из лужи. — Откуда в тебе столько сил? — усмехаясь, Юнги поглядывает на взмыленного Чонгука, что даже из стойки не вышел. — Я думал, ты первое время, добравшись наконец до своей ненаглядной женушки, вообще из шатра вылезать не будешь. Чонгук мрачнеет, саблю крепче сжимает и направляет ее в грудь Мину. — Продолжаем, — приказывает хан. — Эй, неужели я тебя смутил, а, Чонгук? Мужчина ничего не отвечает, без предупреждения набрасывается на товарища, и Юнги едва успевает подхватить свое оружие и парировать удар. В воздухе слышен звон клинков, человеческие вздохи, крики и редкие ругательства. В особенно напряженные моменты Юнги кажется, будто до его ушей доносится скрип человеческих перетруженных мышц. Его любимый звук. Так же звучали победы Чонгука. Сегодняшняя тренировка длится особенно долго. Чонгук выжимает из своих воинов все соки, не дает никаких поблажек и даже будто лишний раз вымещает на них свою злобу. Юнги остается только наблюдать за рваными и агрессивными ударами вождя со стороны. В конце концов они заканчивают, когда даже у Чонгука предплечья трясутся от натуги, а ладони покрыты свежими больными мозолями. Хан дышит тяжело, с него ручьями течет пот, а вся одежда, кроме кожаных брюк, мокрой кучей лежит в стороне. Не человек, а дикий зверь. — После обеда займемся стрельбой, — сухо оповещает своих воинов хан. — К чему такая спешка? — осторожно подойдя, спрашивает Юнги, стоит им остаться наедине. — Пришли дурные вести? — Поздно заготавливать стрелы, когда всадники в твой дом пробрались. Чонгук выливает остатки воды себе на голову, выжимает отросшие пряди челки, жадно дыша полной грудью. Даже в его вдохах слышна необъяснимая злоба, и ее наказания удостаивается каждый живой и неживой: за сегодняшний день хан ранил одного своего воина, наказал ночной тренировкой троих, разбил вдребезги кувшин и сломал рукоятки двух сабель. — Мой дорогой друг, забота о будущем, естественно, нам необходима. На ней строится наше настоящее. Однако в чем же суть мирского жития, ежели мы его постоянно проводим в заботах и страхах? — Праздные разговоры — это твой удел, — огрызается вождь. — В бою я никогда не сомневаюсь в своих действиях. Там мне не нужно думать, как поступать с людьми. Все, кто встали на моем пути — будут убиты. — Так и знал я, что все сегодняшнее — это не твоя озабоченность наглеющими соседними ханами! — победно восклицает Юнги. — Мой дорогой друг, всем известно, что мужчине на войне куда проще живется, нежели в шатре. Ведь в шатре его всегда ждет жена, понять которую куда сложнее, чем саблю в руке. Проблема ведь в этом, я прав? Ты недоволен своей женушкой? Чонгук, бросив косой взгляд на Мина, хмурит брови и отворачивается. — Если он одним только присутствием так портит твой настрой, то можно всегда отказаться от женитьбы. Ты же хан, в конце концов, сошлешь его обратно к матушке под предлогом блуда. Люди поверят вождю, даже доказательств не станут требовать. Чонгук шипит, с яростью оборачивается на Юнги, хватает мужчину за горло и с легкостью, всего одной рукой, поднимает крепкого альфу над землей. — Не указывай, что мне делать со своей женой! — мстительно рычит Чон. — Если ты и пальцем его коснешься, я сверну тебе шею и даже не посмотрю, что ты мне названый брат. — Да я же и не собирался… Я лишь советую. Знаешь ведь, я бы не посмел никогда… — хрипит Юнги. Хан рывком опускает мужчину на землю, сильнее сжимает саблю в свободной руке и, не говоря более ни слова, быстро уходит вперед. Юнги, едва поспевая, бежит за ним. — Ты у меня на первом месте, Чонгук. Но я никогда не посмею помочь тебе более чем советом. Я ведь только речи плести и горазд, ты сам мне это говорил. Действия уже за тобой. А в таких вещах, как отношения с женщинами, омегами, — обобщает Мин, — я советов могу надавать. А на поле боя ты мне подсобить можешь. Несмотря на угрозы, Юнги все так же весел и охоч до разговоров. Он тенью ступает за вождем, не переставая рассказывать свои истории, давать непрошеные советы, мол с женщинами, да и омегами-мужчинами, нужно общаться словом, а не действием, но так же и слушать, что говорят они. Ежели злится, похвали, задобри, выслушай и обязательно согласись. Омеге в первую очередь нужно понимание, что ее слышат, что о ней помнят. Все омеги ведь любят ушами. Уже у шатров Чонгук резко останавливается, вперившись взглядом, мрачнеет и, наконец, выдает то, что на уме долго крутится и покоя не дает: — Так, может, он на твои сладкие речи повелся и стал ходить по ночам слушать? Рот Юнги раскрывается в немом удивлении. — В моем хане заговорила ревность?! Именно она, значит, взрастила в нем такую злобу? Мой дорогой друг, — поспешно заверяет Юнги, увидев сжавшиеся кулаки, — я искренне надеюсь, что это новая эмоция ослепила тебя, а не я утратил твое доверие. Будет тебе сомневаться в своей женушке: Тэхен последний, кто станет изменять вождю! У него просто силы не хватит любиться с кем-то, кроме нашего хана! От сказанного Чонгук мрачнеет лишь сильнее, губы недовольно сжимает, собирается, видно, что-то сказать, но зарождающийся впереди гул останавливает его. К толпе изнуренных тренировкой воинов бежит стайка жен с новыми кувшинами, корзинами да горшочками. Девушки хихикают, к мужьям своим подлетают: кто помоложе, тот с объятиями на шею вешается, не страшась осуждения, кто постарше да поцеломудреннее, обходятся невесомыми прикосновениями да взглядами. Юнги на обстановку глядит довольно, любит наблюдать за тем, как расцветают женщины рядом со своими мужьями, а те в ответ мягчеют, латы свои железные рядом с дорогой омегой снимают, сердца обнажают. В последних рядах ступает Тэхен, голову к земле клонит, поглядывая опасливо на того, к кому идет. Чонгук же на месте долго стоять да дожидаться не может, решительно делает шаг навстречу, и Ким застывает, глазами бегает лихорадочно, в конце концов оставляя теплый обед на земле, поспешно бежит прочь. Хан юношу не догоняет, к обеду не притрагивается, ведь шел не за ним. — Кажется, семья действительно в разладе, — хмыкает подошедший Юнги, снимает покрывало с горшочка, вдыхая аромат еще горячей каши. — А меня дома никто не ждет, обеды не стряпает. — Он каждую ночь уходит прочь с шатра. А я его жду. Теперь и днем уходит. — Будь я омегой, тоже бы убежал, — пожимает плечами Юнги, садится прямо на землю, начиная уплетать заготовленный хану обед. — Ты так устрашающе на него шел, саблей едва не размахивал, словно голову снести ему собираешься. Если тебя альфы на поле боя страшатся больше самой смерти, молят и просят умереть от чьей угодно руки, но только не твоей, то каково же омеге? Чонгук опускает голову, с легким удивлением разглядывает саблю, что непроизвольно приросла к руке и перестала в ней ощущаться. Действительно забыл спрятать оружие. — Я каждый вечер вижу Тэхена на берегу Онона. Как-то мне стало любопытно, и я решил задержаться, понаблюдать за ним. Он сидел там до поздней ночи, трясся весь от холода, но до последнего не уходил. Чонгук поджимает губы. — Похоже, он боится тебя. Будь с ним нежнее. Нашего хана вся левая половина степи боится, хотя не всем довелось в глаза тебя видеть. Что говорить о жене, которой каждую ночь приходится делить с тобой постель? — Раз боятся меня, значит, есть за что кару понести. Я верных себе людей не трогаю. — А знает ли об этом Тэхен? Говорил ли ты ему слово ласковое? Показал ему, что можешь быть не только убийцей и воином, но и нежным мужем? Хан в сомнениях глядит на свой клинок. — Вождю и его рукам отдастся любая омега, — говорит Юнги, поднимаясь с земли. — Мужу и сердцу лишь та, что поверит в искренность. У тебя уродливое лицо, а руки любят убивать, — не скупясь на грубости, рубит правду альфа. — Докажи хотя бы словами, что ты можешь быть другим, коль лица уже не исправить. На закате Тэхен встречает хана в шатре, смиренно сидя на кровати. Заметив проскользнувшее на каменном лице альфы удивление, юноша, клоня голову в уважении, несмело начинает разговор первым: — Я ждал вас, хан. Как и подобает жене. Чтобы быть подле вас. Простите мне… — голос ломается, и омега начинает заикаться, стоит Чонгуку сократить между ними расстояние, — м-мое вчерашнее поведение. И не только вчерашнее. Простите за все время… Медленно, лишний раз не глядя на омегу, Чонгук снимает пояс с ножнами, оставляет его вместе с пропахшей потом одеждой в углу шатра. За дни брака хан успел усвоить, что его жена подобна дикой лани: такая же пугливая, прыткая и трясущаяся от каждого шороха. Каждый звук принимает за поступь хищника. Чонгук хищником являлся отроду, а сейчас был вынужден изображать из себя овцу. — Я совершил ошибку, повел себя непозволительно, — продолжает Тэхен, не смея подымать головы. — Но я клянусь вам, хан, что я не предавал вас. Мне нечем доказать свою невиновность, кроме как словами, — честно признается омега, — но я бы и мысли не допустил. Возникни у меня в голове желание опорочить хана таким образом, я бы покарал себя на месте… — Если бы ты отдался другому, — перебивает Чонгук, схватив пальцами острый подбородок, — я бы убил того, кто тебя возжелал. Тебя бы… не тронул. Я устал. Не говоря более ни слова, Чонгук откидывает в сторону тонкое одеяло, укладывает омегу спиной к себе. Хан крепкую руку вокруг тонкой осиной талии обвивает, вторую на шею кладет, обхватывая почти полностью. Нос жадно притирается к первому позвонку у плеч, глубоко вдыхает запах, что так жаждет ощутить на языке. Чонгук Тэхена в руках держит, словно тот полученное потом и кровью сокровище. Омега действительно сокровище, и кровь хан за него уже проливал. Если придется, то прольет снова и свою, и чужую — любую, но только не его омеги.

***

Устало поглядывая на мерно плещущиеся воды Онона, Тэхен широко зевает, прикрывая глаза. С того дня его отношения с ханом стали только хуже. Доверие было утрачено насовсем, ибо вождь теперь даже ночью держал его в тисках, не отпуская ни на секунду. Хан пообещал убить любого, кому приглянется Тэхен. И хотя угроза сперва казалась смешной, ведь Тэхен в племени не нужен ни одному мужчине, впоследствии правда раскрылась ему с совершенно иной стороны. У них с вождем могут быть совершенно разные взгляды на эту ситуацию. И если он воспринял прогулки в одиночестве как измену, что мешает ему посчитать обычный разговор чувствами и любовью? Тэхен одной оплошностью может убить любого в племени. Эта мысль вводила его в ужас и отныне запрещала даже стоять рядом с мужчинами. Он ни в коем случае не хотел стать причиной чьей-то смерти. Еще чьей-то. Тэхен перестал спать. Стальная хватка на шее постоянно напоминала ему ту ужасную ночь и словно повторяла, что его жизнь находится в руках хана. Юноше было страшно даже двинуться, лишь бы пальцы не сжались сильнее и не перекрыли ему кислород. Каждую ночь почти до самого рассвета Тэхен проводил в бессонном мучении, пока тело не сдавалось усталости сквозь боль: не имея возможности отодвинуться или хотя бы перевернуться, спину начали мучать боли. Их союз казался соплеменникам неимоверной тэхеновой удачей и идиллией в паре, в то время как лицо Тэхена серело с каждым днем все больше, а сам омега превращался в живого мертвеца. К постоянному беспокойству и одиночеству прибавилась усталость, и каждый новый день становился мучением. Тэхену болели голова и глаза. Юноша стал буквально засыпать на ходу, за что регулярно получал от матери нагоняи, а то и хлесткие удары полотенцем по больной спине. Несмотря на новообретенный статус, Ким ежедневно навещал матушку и помогал ей с хозяйством: чаще всего со стиркой и уходом за грядками. Тэхен попросту не мог оставить стареющую мать доживать дни в одиночестве, бедности и грязи. И хотя отношения у них не ладились всегда, сейчас Тэхен был искренне рад хоть такому собеседнику и человеку рядом. — Ты ко мне спать приходишь или работать?! — возмущается мать, в очередной раз застав его дремлющим на солнце около лавки. — Извини, в последние дни плохо спится по ночам. — Бесстыдник! — ахает женщина. — Так открыто рассказывает матери, чем он с мужем по ночам занимается! Совсем воспитание растерял и забыл, как со старшими разговаривать? Тэхен на подобное недовольство никак не реагирует. Пусть матушка думает, что они с ханом ночами от любви к друг другу изнывают. Такие грязные сплетни лучше истины. — Зато ты, может, успел понести? — смягчается мать. — На первых порах часто в сон клонит, некоторые девки стоя спать умудрялись. Ты сходи к жене господина Сынхона, она же повитуха, быстро найдет, в чем твоя причина. Раскрыть правду, судя по всему, рано или поздно придется, но мысль эта настолько отягощает разум Тэхена, что тот уже по привычке гонит ее прочь. Найти силы на признание и последующую шумиху он точно сейчас не в состоянии, поэтому юноша лишь кивает, обещая обязательно сходить, и сводит тему на нет. Сейчас же, сидя на нагретом за день камне, шум и прохлада воды рядом кажутся убаюкивающими. На берегу как раз стоит полная тишина и ни одного веселящегося ребенка, что мог бы согнать сон, — проголодавшиеся, все давно побежали к столам. Тэхену тоже следует встречать хана после дневных забот, но тело такое тяжелое, так и просит дать ему минуту, чтобы передохнуть. Теплый ветер нежно гладит омегу по щеке, оставляет ласковый поцелуй напоследок, уложив ровные ряды озерной травы. Вечерний ветерок так заботливо сдувает с Тэхена усталость и жару изнурительного полудня, заботится о нем лучше всех людей вместе взятых, и юноша такой заботе противиться не может. Изнуренное долгой пыткой тело давно не слушается разум, утопает в мягких касаниях прохлады. Тэхен опускает босые ступни в мокрый песок, позволяет теплой воде, в которой отражается закат, лизать пальцы. Голову Ким укладывает себе на руки, опирающиеся о колени. Мерные удары легких речных волн о песок и мелкие камешки едва доносятся до его ушей, все сильнее погружают омегу в сон. Тэхен глубоко вдыхает речной бриз, непроизвольно расслабляется и больше не заботится ни о хане, ни о матушке, ни о подлеце Сынхоне с его женой. Ему просто хочется немножко отдохнуть. Изредка порыв ветра ударяет его в спину, но такой силы уже недостаточно, чтобы пробудить омегу. После ветер обязательно извиняется, наказывает даже самым длинным мокрым травам поклониться перед человеком, невесомо коснуться его кожи в знак понимания. Где-то вдалеке, по ту сторону от шатров, раздается ржание коней и шум разговоров. В сонном сердце разливается умиротворение — Тэхену всегда было хорошо вдали от толпы. Полного одиночества он не выносил, но радовался отдаленному гулу детей или смеху девчонок-сплетниц. Одна грусть все пытается напомнить о себе — спящему Тэхену не насладиться оранжевым закатом в отражении водной глади. Омега подобную глупость быстро прогоняет, ибо сон на природе сейчас слаще всех закатов, рассветов и даже рождения земли. Немудрено, что шагов за спиной Тэхен не слышит, не чувствует чужого присутствия, даже когда массивная фигура нависает над ним. Тэхен лишь тихо вздыхает, когда сильные руки неожиданно чутко поднимают его и несут прочь с постепенно остывающего и темнеющего берега. Тэхен голову укладывает на выступающие мышцы рук, даже сладко причмокивает, уткнувшись носом в твердую грудь. Спать на чужих руках куда приятнее, чем на речном камне. Уже в шатре, где нет ветерка, а руки желают его отпустить, юноша сонно мычит, раскрывая подернутые пеленой глаза. — Хан… — тянет он, наблюдая за уставившимся Чонгуком, что так и замер над ним. — Простите, я должен был вас встретить… Я никуда не уходил и не пытался от вас сбежать, я просто… — Я в курсе, где ты был. Тэхен заторможенно кивает, голову поворачивает, укладывая ее на безумно удобной сейчас мозолистой ладони хана. — Простите, хан, я очень устал. Спина так сильно болит. — Тебя заставили работать? — Нет, хан… Это же вы. Вы сами не позволяете мне ночью отдыхать. Так, глядишь, и задушите или шею свернете, — сонный омега есть глупый омега. — Мне и двинуться лишний раз… нельзя. — Почему ты не сказал мне раньше? — Как можно… — прикрыв глаза, бормочет Тэхен. — Я бы отдыхал днем, но нужно матушке помогать… Ежели Чонгук и пытается вести с ним беседу далее, Тэхен слов уже не разбирает. В мягкой свежей постели ничто теперь не способно побороть его сон, и буквально через несколько минут омега сопит. Вождь некоторое время разглядывает безмятежное лицо, а после тушит совсем недавно зажженную лампу и выходит из шатра. Чонгук возвращается домой, когда на земле стоит глубокая темнота, и даже жар костра не может согреть быстро стынущую кожу. В свете луны, тайком подглядывающей через незадернутый вход в шатер, видны плавные изгибы омежьей фигуры. Во сне Тэхен стянул с себя рубаху, и сейчас его бархатная кожа блестела в бледном белом свете. Чонгуку стоит огромных усилий опустить ткань и закрыть чертовке луне весь обзор на его жену. Но прежде чем совершить подобный грех, хан долго изучает безмятежность на лице, тонкую шею, мягкий живот и темные, такие манящие бусины сосков. Взгляд вождя останавливается лишь на выступающих косточках таза, за которыми идет кромка широких песочных штанов. Переодевать жену в ночное и снова давать ей повод думать невесть что Чонгук не станет. Вместо этого он просто укладывается рядом и застывает от неожиданности. Спящий омега, конечно же не отдавая себе отчета в действиях, ластится и сам просится в руки. Чонгук осторожно раскрывает объятья, и Тэхен тут же в них устраивается, руку забрасывает на вздрогнувшие от касания ребра, а щекой упирается совсем близко к сердцу. Боится его шрамов, боится взглядов, даже прикосновений. Чонгук уже не знает, что ему дозволено, кроме как стоять и наблюдать поодаль. Ему ведь этот омега душу рвет уже долгие годы, ранит своей пугливостью последнюю незарубцевавшуюся царапину на сердце. От каждого слова, прикосновения всегда сжимается, и тогда альфа взаправду ощущает себя чудовищем. Ревностного, жадного зверя душит постоянно, цепь на его шее затягивает лишь сильнее, ибо сам прекрасно понимает: если даст сорваться единожды, потеряет омегу навсегда. Чонгука не учили говорить, только приказывать. Приказывать жене у хана язык не поворачивается да сердце запрещает. Хочет, чтобы тот шел в его руки по собственной воле, по зову сердца. А ему не указ даже властитель всех степных земель и покровитель всех мелких ханов. И хоть лицо никогда не дрогнет, глубоко внутри Чонгук испытывает… боль? Впервые чувствуя себя растерянным и беспомощным, хану остается лишь просить. Прощения, шанса, смелости — всего, что омега еще способен ему подарить. В детстве не мог оторвать глаз и ушей. В юношестве сгорал от первой в жизни жажды и требовал обладать. Став мужчиной, наказывает себя за ошибки. Долгие годы воспитывал в себе мужа, взращивал разум, стойкость, креп телом. А до этой, самой прекрасной и удивительной, омеги племени так и не сумел дорасти. Чересчур несмело для повелителя всех степей и Онона Чонгук касается покатых омежьих плеч самыми кончиками пальцев. Боится разбудить и испортить отдых жене в самый неподходящий момент. Подлость и кощунство — наслаждаться ее манящей кожей без ведома и согласия, но Чонгук ведь его все равно не получит. А чудовище внутри него требует, уже на колени становится каждый раз пред омегой, молит о внимании, прикосновении, хотя бы улыбке. Обнимая самое драгоценное, сон как никогда чист и глубок. Подбородок вождя устраивается на мягких завитках волос, руки защищают узкий стан, но к шее не прикасаются, раз собой перекрывают кислород. Чонгук впервые за долгое время отдыхает и позволяет телу наполняться энергией. Хан искренне наслаждается сном в обнимку со своей омегой.