Золотое блюдо на ритуальных камнях

Утро так и не встречает его, проносится мимо, позабыв захватить с собой Тэхена. Лишь разморенный обед лениво заходит в шатер, принося с собой удушающую жару, прогоняет последних лежебок с мокрых от пота постелей. Тэхен разлепляет глаза с трудом, удивленно разглядывает убранство шатра, совершенно не помня, как тут оказался. Постель ожидаемо пуста и холодна на стороне хана. Это он принес его сюда? Неужели сильно гневался и даже не ночевал рядом? Объяснить иным образом свой крепкий сон Ким не может. Отыскав в ногах свою помявшуюся рубаху, омега так и не осознает, что спал рядом с ханом почти обнаженный, одевается и встает с постели. Голова немного гудит после пробуждения, а стоит отвернуть ткань шатра, как лучи солнца тут же слепят ему глаза и пекут лоб. Жмурясь и прикрывая лицо рукой, Тэхен выходит из шатра и тут же натыкается на незнакомую фигуру перед собой. — Извините, господин, — по привычке отступает первым, вопреки статусу. — Я вас не заметил. — Не пристало новой госпоже перед кем-либо голову склонять, — весело фыркает знакомый голос, и Тэхен тут же задирает голову, чтобы разглядеть лицо воина. — Даже хан должен кланяться своей женушке и госпожой своего сердца кликать. — Господин Юнги, — непроизвольно улыбается Тэхен. — Я вас не признал. Простите, — тут же тушуется Тэхен, отворачиваясь. — Мне нужно идти. Не приведи боги хану увидеть их рядом. Несдобровать тогда и Тэхену, и Юнги, что явно не заслуживает никаких наказаний. Тэхену не следует забывать о своем месте и статусе. — Боюсь, что я никак не могу вас отпустить, — Юнги делает шаг навстречу, а Тэхен невольно пятится. — Хан наказал мне никуда не пускать вас весь день. — Я наказан? Хан злится?! — С чего бы нашему вождю злиться на свою женушку. Он просто желает, чтобы вы провели сегодня день в шатре и никуда не ходили. Отдыхайте. — Мне нужно помогать матушке на полях, — противится омега. — Не нужно. Хан предупредил ее лично, что вы сегодня будете отдыхать. От слов по коже невольно пробегает холодок. Умом Тэхен прекрасно понимает, что вождь ничего бы не сделал его матери, но сама перспектива подобного визита пугает даже его. Погрузившись в раздумья о замыслах хана, Тэхен совершенно не замечает, как Юнги плавно возвращает их в шатер и закрывает вход. Присев обратно на постель, Ким с подозрением и легким беспокойством глядит на растянувшегося на коврах около входа воина. — Вам нельзя здесь находиться, господин, — опасливо начинает Тэхен. — Отчего же нельзя, когда я на сегодня ваш стражник и слуга? — подпирает голову рукой Юнги. — Ежели желаете отобедать или отдохнуть, приказывайте! Могу и скуку вашу прогнать беседой или рассказами. — Мужчины не могут прислуживать омегам, — Тэхен подтягивает к себе босые ступни. — У меня есть муж. В нашем шатре может только он находиться. — Я испытываю искреннюю радость за нашего хана и безмерное уважение по отношению к вам, — отвечает Юнги. — Я нисколько не сомневался в вашей верности нашему вождю и ни в коем случае не пытался задеть вас какими-либо запретными намерениями. Но хан не водит дружбы с женщинами и, кажется, в делах, касающихся вас, он полагается исключительно на близких и тех, кому может доверять. Он просил меня лично присмотреть за вами. У Тэхена теплеет в груди. Омега рад такому выбору хана: присутствие незнакомой и явно не испытывающей к нему никаких добрых чувств женщины было бы тягостно. Юнги же в их первую встречу оказался добрым и понимающим человеком. А его манера речи и расслабленность располагала к себе и сейчас, хотя подобное чувство Тэхен считает неправильным и предательским по отношению к хану. Юноша все еще убежден, в силу воспитания, что отныне не имеет права даже смотреть на других мужчин. — На вашем месте я бы воспользовался предоставленной возможностью, — вновь напоминает о себе Юнги. — Перед вами лучший друг нашего вождя, знающий о нем куда больше, чем кто-либо в нашем племени. Вы можете узнать самое сокровенное о нашем хане. Тэхен с подозрением косится на альфу. Разве так можно? Что если это проверка от хана? Наверняка этот Юнги сейчас развяжет Тэхену язык, а потом все передаст Чонгуку, а тот разозлится, скажет, что сплетник ему не нужен, и высечет в наказание. Пытаться лезть в душу хану или верить всем россказням Юнги явно не стоит. Окинув взглядом шатер, что сегодня, видимо, служит ему клеткой и запрещает видеться с солнцем и любимым Ононом, Тэхен задерживает взгляд на так и не застеленной постели. Ким проводит рукой по холодной половине хана, на которой сейчас сидит, и вновь пытается собрать мозаику из осколков воспоминаний. — Хан на меня зол? — повторяет заданный ранее вопрос. — За что мне запрещено покидать шатер? — Вам не запрещено, — возражает Юнги. — Хан просто настаивал, чтобы вы сегодня отдыхали. Он передал мне, что его женушка очень утомилась, и наказал мне проконтролировать, чтобы вы хорошенько отдохнули за сегодня. С чего бы хану злиться на вас? Вопрос Тэхен благополучно игнорирует, посчитав, что не следует делиться с чужими людьми подробностями их с вождем взаимоотношений. Один личный вопрос, однако, все никак не давал ему покоя и отказывался выходить из головы. Опустив руку на подушку хана, на которой даже не было отпечатка головы, Тэхен все же задает волнующий вопрос: — А хан сегодня ночевал здесь? — Конечно же здесь, — расплывается в довольной улыбке Мин. — Неужели женушка ревнует и боится, что муж может ее оставить? — Хватит называть меня женушкой! Некоторое время Юнги разглядывает вспылившего омегу серьезным взглядом, а после, не в силах больше сдерживаться, разряжается громогласным хохотом. Тэхен невольно сутулится, отчего-то ощущая стыд. — Прости-прости, — забывает об уважительном обращении Юнги, наконец отсмеявшись, — я не могу называть тебя иначе. У вас с Чонгуком это вызывает одинаковую реакцию. Ты похож на котенка, — внезапно переводит тему альфа. — Такой же крохотный, сжавшийся в комочек, но пытающийся показывать зубки и шипеть, хотя толком не умеешь еще. — И вовсе я не показываю зубы, — втягивает голову в плечи омега. — Смотришь на меня, как на шпиона из соседнего племени, покушающегося на нашего вождя. Сам все выведываешь, вытягиваешь из меня, словно на допросе, а встречные вопросы мимо ушей пропускаешь. Будь рядом Чонгук, он бы наверняка раздраженно посмотрел на Юнги и сказал, что тот запудривает своими речами омегам головы. И он был бы совершенно прав — Мин Юнги в этом, как никак, профессионал. Тэхену это не ведомо, а потому сейчас он ощущает стыд за свои действия, не понимает, что все эти обиды наигранные. Ким не видит задорной хитрой улыбки, с которой Юнги за ним наблюдает исподтишка, ждет, готовится, чтобы выведать и обсудить все потайное. — Если у вас есть какие-то вопросы ко мне, то задавайте! — дерзко выкрикивает Тэхен, явно утомленный зловещей тишиной. — Но только… если это нормальные вопросы. — Как тебе живется в браке с нашим ханом? Он тебя не обижает, не бранит? — Нет, — моментально отвечает Тэхен. —Все хорошо. Все прекрасно, — словно убеждая себя, повторяет юноша. — Тогда почему ты каждый вечер сбегаешь к берегу Онона и сидишь там до самой темноты? — в раздумьях наклоняет голову воин. У Тэхена все в животе холодеет. Откуда Юнги знает об этом? Следил все это время, а сейчас, когда, можно сказать, поймал с поличным, доложит об этом хану? Конечно, на первый взгляд, в действиях Тэхена нет ничего запретного, однако кто знает, что будет в этот момент на уме у вождя и как все это преподнесет ему Юнги? Что, если воин скажет, что Тэхену противен хан? Он ведь тогда точно прогонит его! — Эй, женушка, ты чего? — зовет Юнги. — Я же просто спросил, — видит, как натянулся, как побледнел омега. — Если тебя хан обижает, ты можешь сказать об этом мне. Я клянусь, что о нашем разговоре не узнает даже он. Ты можешь быть честным со мной и ничего не бояться. — Я просто люблю одиночество и вид у реки. Иногда я могу совсем забыть о течении времени и даже не заметить, что уже стемнело. — Тяжело быть наедине с Чонгуком, да? Он все время молчит и кривит свое уродливое лицо, да? — У хана не уродливое лицо! — тут же возмущается Тэхен. — Просто он… он… — пытается защитить и в то же время не оскорбить вождя, — мне кажется, он отличается от жителей нашего племени. Это все из-за его судьбы и ответственности. — Ну, справедливости ради, он и в детстве был странным малым. Вдобавок его не учили общаться с людьми. Отец ограждал Чонгука от сверстников, и тот все юные годы провел с конем и саблей в руках. Его никто не учил, что язык — это способ общения и решения проблем в мирное время. Поэтому чаще всего он не может выразить своих мыслей. Даже если пытается понять окружающих, то все равно с треском проваливается. Двоякое ощущение. Головой Тэхен понимает, что Юнги говорит правду, хоть и выставляет ее в чрезмерно грубом виде. Сердце омеги тем временем пышет и кипит от негодования от того, что друг, слуга Чонгука так открыто насмехается над ним за его спиной. — Зато наш хан прекрасный воин! Он силен в бою и защищает нас от вражеских нашествий! Если бы не хан, мы бы давно стали рабами соседних племен! — Да кто же спорит, — довольно хмыкает Юнги. — Но я же сейчас говорю не с его советником или воином. Тебя, как его женушку, должны волновать совершенно иные черты. Ты сам вздрагиваешь от рук этого хорошего воина, каждый раз когда он пытается тебя коснуться. Не хвали его за то, что горести одни тебе приносит. Тэхен раскрывает и закрывает рот несколько раз, не издавая ни звука. Сперва он теряет дар речи от наглости Юнги, после — от откровенности. — Что тебе сказал Чонгук, когда ты на следующий день после скандала вернулся в шатер первым? Откуда ему известно? Чонгук рассказал сам или тот проследил? Тэхен подозревает, что последнее. Скорее всего, Юнги так же умело проникает и в голову их хана, ему не нужны слова и объяснения. Попытайся Тэхен смолчать сейчас, этот мужчина все равно докопается до правды, но, возможно, куда более постыдным для омеги путем. Смирение наступает быстро, силой приводит за собой доверие. — Хан пообещал, что в следующий раз убьет не меня, а того, с кем я был… — Лучше бы он в детстве лишился языка, — обреченно вздыхает Юнги. — Хуже бы точно не стало, раз он умеет разбрасываться одними угрозами. — Он и вас теперь может убить… — предупреждает Тэхен. — Если узнает, что мы вот так вот наедине сидели и говорили… — А ты считаешь это изменой, женушка? Если так, то Чонгук явно не достоин такой пары. Ты слишком чист и прекрасен для него, — поясняет альфа, заметив недоумение на лице юноши. — Полно вам шутки шутить! — раскрасневшись пуще помидора кричит Тэхен. — Вы можете за такое лишиться головы, а я… а я… А я получить порку! — придумывает наконец второе пугающее наказание после казни. — Ох, уморил, ой не могу, — хохочет Юнги. — Порку от нашего хана ты получишь только если сам станешь упрашивать. И то Чонгук согласится только под давлением гона. Ощущая, что подошел непозволительно близко к границе терпения Тэхена, Юнги встает, поправляет висящий на поясе меч и, собираясь ретироваться от назревающего гнева омеги, напоследок говорит: — Будь разумнее нашего хана, Тэхен. Дай ему шанс. Если страшен, уходи, держись подальше, но навсегда не покидай. Рано или поздно он найдет собственный способ объяснить, что у него на сердце. Не бойся показывать ему все свои чувства, будь то страх или счастье, неприязнь или удовольствие. Пусть учится вместе с тобой. Подумай над моими словами. А я пока принесу тебе завтрак. Если хан узнает, что тебя весь день морили голодом, то порку получу уже я. Оставшись наедине с собственными мыслями, Тэхен борется с сомнением. Несмотря на двоякие ощущения после беседы с альфой, в его словах не ощущалось ни капли лжи или подлости. Если сперва Тэхен думал, что Юнги является слугой на побегушках у Чонгука и все докладывает ему, то теперь омеге все сильнее казалось, что в их истории Мин принимает третью, свою сторону. Имеют ли слова Юнги вес для мыслей и действий хана? Стоит ли прислушиваться к его наставлениям? Искренность в намерениях мужчины била бурным молодым ключом, но было ли в них знание? Действовать и идти на контакт с ханом было все еще поистине пугающе. Юнги говорил одно, Тэхен же видел совершенно другое. Чтобы пытаться действовать, нужно в их племени значить хоть что-то. Будь у Тэхена за спиной хоть чья-то поддержка, становиться смелым было бы уже не так страшно. Тэхен вел схватку со страхами в голове долго, очень долго. За борьбой, что отражалась на лице насупленными бровями и сжатыми губами, наблюдал Юнги. Руку помощи воин больше не протягивал, ибо то, что повторяется дважды, из совета превращается в указание. Вдвоем они отобедали, отведали десерта, на котором настоял Юнги, сказав, что сегодня его приготовили исключительно для Тэхена, и провели остаток дня в легкой скуке и попытках ее развеять беседами обо всем и ни о чем. К концу дня Тэхен находит решение. Указывать хану и учить его он точно не станет, ровно как и высказывать свое недовольство его поступками и словами — не имеет на подобное никакого права. Но попытаться быть миролюбивым и чуточку более смелым, когда настроение хана располагает, явно стоит. Тэхен попробует увидеть в хане что-то, похожее на то, о чем толковал Юнги. Когда в шатре постепенно начинает темнеть и наступает время зажигать лампы, Тэхен окончательно сходит с ума со скуки. Дремлющий на полу цепным псом Юнги уже раздражает одним только своим присутствием — Тэхен не привык проводить столько времени с почти незнакомыми людьми. — Могу ли я отправиться на вечернюю прогулку? — громко спрашивает омега, вырывая своего стражника из дремы. — У меня спина сейчас к постели прирастет от долгого лежания! — Боюсь, что пока нельзя, — зевая, бормочет Юнги. — Чонгук говорил, что как закончатся приготовления, тебя позовут, а я могу быть свободен. О каких приготовлениях идет речь? Что хан задумал? Неужели есть какая-то особенная свадебная традиция, которую Тэхен упустил из виду? Задать резко взволновавший вопрос юноша не успевает, так как в шатер, предупредив о своем появлении легким кашлем, заходит женщина. Она кланяется перед Тэхеном и Юнги, а получив от воина дозволение, говорит: — Хан просит вас на ритуальные камни. Юнги спокойно встает, ждет, пока ошарашенный Тэхен проследует за ним. Вдвоем они выходят на закатные лучи, стройным рядом идут за служанкой в тишине. В племени стоит гробовая тишина. Возле шатров и кострищ не видно ни души, ветер не приносит с собой ни шума Онона, ни фырканья накормленных лошадей. Даже привычного плача младенцев не доносится из-за ткани шатров. Ритуальные камни были священным местом их племени. Там каждый год проводились шаманом и вождем кровавые обряды, устраивались подношения предкам, отдавали дань и поддерживали род человеческий. Как-то Тэхену довелось слышать рассказы вернувшихся после похода воинов Чонгука: они с воодушевлением рассказывали о совершенно иных землях, где нет ветров и высокой травы, а повсюду растут величественные деревья, рост которых в людях не сосчитать. В степи Тэхен тоже видел деревья, но все они были суховатые, скрипучие и похожие на крючок. Альфы же говорили, что видели, как некоторые племена людей поклонялись особенно могучим и широким деревьям, что своей кроной могли закрыть небо и солнце. Тэхен до сих пор сомневался, стоит ли верить всем россказням, и половину из услышанного считал байками.  В их племени поклонялись трем камням, что не удалось сдвинуть ни одному человеку со времен первого вождя. Легенды говорили, что первый вождь этого племени принес эти камни сюда и нарек все степные земли по левый берег от Онона своими. Камни стали держать родовую силу племени в земле, и с тех пор ни одно нашествие не смогло согнать их с этих степей. Раз в несколько сезонов, перед каждым походом и по возвращении Чонгук дарил почившим предкам подарки. Перед битвами просил благословения, после — благодарил за помощь и данную в бою силу. Прах абсолютно каждого члена племени рано или поздно развеивался над камнями, чтобы те впитали душу умершего и отправили глубоко в землю к родным. Именно их предки держали земельку степную, одаривали урожаями да приносили теплую погоду зимой и прохладу летом. Во время ритуалов предков всегда одаривали «живыми» подарками: камни окроплялись кровью животных и иногда даже пленных рабов, а те впитывали приношение и чернели, с каждым годом все сильнее напитываясь кровью. Поговаривают, что кровь с ранее белоснежных камней не отмыть уже никогда. Тэхен видел жертвоприношения и урожайные празднества десятки раз, и все они проводились Чонгуком с подростковых лет. Старик шаман с седыми усами до пояса читал древние молитвы, передаваемые в его семье из уст в уста перед смертью, а Чонгук, держа в руках ритуальный кинжал, исполнял то, что обещается в молитвах.  Вождь есть представитель живых, а шаман — проводник к почившим. Без ритуалов и живых даров поддержка предков рано или поздно начнет слабеть и покидать эти земли, оставляя свой народ без силы и защиты. Жертвы в виде животных приносили богатый урожай и новый выводок у коров, коз и лошадей. Людские жертвы укрепляли тела воинов, чужой рабской кровью помогали быстрее залечивать раны.  Тэхен никогда не видел, чтобы Чонгук приносил в жертву людей, ведь детям запрещали посещать такие жестокие ритуалы. Теперь он вырос и, скорее всего, как пара вождя, должен будет стоять в первом ряду или даже проводить ритуал вместе с ханом однажды. Сегодня Тэхен искренне надеялся, что ему не придется заниматься ничем подобным. Хан должен был предупредить его. — Что сегодня будет? — вставая на цыпочки рядом с Юнги, шепчет Тэхен. — Искупление. Это единственный ритуал, в котором жертвой был сам Чонгук. Самый ужасный и пугающий. Впервые Тэхен увидел его после первого похода Чонгука, в пятнадцать лет. Только-только пробудившийся в нем альфа озверел на поле боя, стал убивать каждого, кто под руку попадался. Еще ходивший в походы Сынхон едва сумел вместе с несколькими альфами обуздать ярость вождя, но было поздно — Чонгук убил многих. В их племени было несколько нерушимых заповедей, которые все были обязаны чтить. Женщинам запрещалось иметь связи с более чем одним мужчиной и заводить ребенка вне брака, а мужчинам было не позволено убивать слабейших: женщин, стариков, детей и тех, кто умоляет о пощаде или бежит с поля боя. Помимо этого самим воинам запрещалось идти на своего хана или сдаваться в плен врагам. Некоторые из заповедей предполагали смертную казнь, иные — наказания слабее в виде порки розгами, изгнания или искупления своей вины. В пятнадцать лет Чонгук убил молящих о пощаде и бегущих с поля боя людей, за что впервые предстал перед родовыми камнями с искуплением. Чтобы очиститься от совершенных грехов, человек должен в первую очередь отмыть от крови тело и наказать за содеянное душу. Двенадцатилетний Тэхен стоял в первом ряду, наблюдал, как посаженный на колени Чонгук преклонял голову перед камнями и шаманом, повторял за ним молитву, вслух прося об очищении и боли. Тело вождя предали наказанию за каждую смерть. Шаман резал юное, только начинавшее крепнуть тело альфы ритуальным кинжалом, а тот говорил, где нужно оставлять следующий порез, терпел, смыкая зубы посильнее, пока острое лезвие медленно рассекало кожу. Чонгук получал порезы ровно в тех местах, где прошлась его сабля в телах умерших. С помощью боли и мучений вождь проживал каждую смерть лично. Ритуал искупления был ужасен не только своим действом, где живого человека резали, словно заготавливали скот. Он был страшен дальнейшей пыткой, что несла в себе смысл мучений после смертельного удара. До самой ночи желающий искупить вину должен был страдать от порезов, не имея права остановить кровь и перевязать раны. С собой он должен был носить огромное золотое блюдо, в которое должна стекать вся выпущенная ритуалом кровь. Блюдо, наполненное кровью, впоследствии отдавалось предкам как доказательство очищения виновного, и только после этого тот имел право получить лечение. В тот вечер Тэхен наблюдал за Чонгуком исподтишка, сжимал влажные от волнения кулачки и не сводил с альфы мокрых от выступивших слез глаз. Чонгук сидел в одиночестве, вдали от племени, выставив над блюдом изрезанные руки. Падающие на металл капли гулким эхом стучали в голове маленького омеги, вызывали ответный болезненный стук в сердечке. Чонгук его не видел и не слышал, держал глаза закрытыми, а лицо его с каждой потерянной каплей будто только сильнее бледнело. Тэхену хотелось рыдать от обиды и боли за Чона, но он, тихонько шмыгая носом, кусал губы, ведь знал, что не имеет права препятствовать ритуалу. Чонгук не знает до сих пор, что Тэхен просидел с ним до самого конца, до момента, когда руки альфы уже не были в состоянии нести наполненное блюдо. И всю последующую ночь омегу мучали кошмары переживаний. — Что-то случилось в последний поход? — едва шевелит белеющими губами. Юнги отрицательно качает головой. — Тогда… что происходит тогда? — заметив стоящего на коленях в центре поляны Чонгука, тело Тэхена немеет, а к горлу подкрадывается чувство тошноты. — Похоже, наш хан так и не обучился языку, а посему решил изъясняться действиями. Неотрывно глядя на широкую голую спину хана, Тэхен так и не находит в себе силы пройти по толпе дальше, приблизиться к мужчине. Не готов видеть снова это зверство вблизи. — Для чего ты собрал нас сегодня, Чонгук? — скрипучим, но полным силы голосом спрашивает вставший перед ханом шаман. — Для искупления, — склонив к земле голову, Чонгук протягивает старику тот самый ритуальный нож, что Тэхен видел в их шатре в первую брачную ночь. — Я принес боль слабейшему и прошу предков даровать прощение. — Ты знаешь, чем должен заслужить его? — уточняет старик. — Я должен очистить тело от грязи, чтобы поселившийся в нем грех не отравлял его, и душу, чтобы она снова стала светлой и чистой. — Признание ошибок есть первый шаг к искуплению, — берет протянутый нож старик, поднимает его над головой, ловя лезвием лучи закатного солнца. — Я прошу небо и уходящий день быть свидетелем тебя нечистого. Вся грязь и грехи останутся в прошлом дне, этом кинжале и земле, чтобы на рассвете солнце увидело вновь чистого и обретшего ясность тебя. Шаману подносят пустое золотое блюдо, после кивка ставят его на землю перед коленями Чонгука. Промыв лезвие кинжала в заговоренной воде, старик стряхивает капли на родовые камни и возвращается к племени и смиренному альфе. — Нет ничего постыдного в совершении ошибок, если ты их принимаешь. Никто из смертных не идеален, а ежели считает себя таковым, то врет в первую очередь себе! Достигнуть просветления возможно лишь покинув смертное тело и получив память и опыт рода. Потому твой род простит тебя, Чонгук. Вместе с просветлением всегда приходит милосердие. Но понимание ошибки приходит лишь посредством боли. Только боль заставляет наше тело изменяться. — Я заслужил эту боль, — покоряется хан. — Поведай мне и племени, в чем твоя вина? Кому принес ты беды и горести? Кому причинил незаслуженную боль? — Своей жене. Племя невольно начинает гудеть, по нему бегут шепотки, а люди оглядываются, пытаясь отыскать в толпе Тэхена. Чонгук головы не поворачивает, его не ищет, а лица хана Ким не видит. Сталкиваясь с Тэхеном глазами, люди племени недоумевают, разглядывают его, а в их головах определенно сидит непонимание. Вот же жена, здоровая и живая стоит. Тэхен непонимание это разделяет, но о толпе быстро забывает, в волнении за хана невольно руки к груди прикладывает. Лишь один взгляд, полный злобы и недовольства, заставляет омегу поежиться. То взгляд Сынхона с первых рядов. — Сегодня твой грех будет искуплен. Предки примут его и простят, — продолжает ритуал шаман. — Где ты причинил ей боль? — В сердце. Тэхен ахает в голос, не успев прикрыть рот ладонью. — В таком случае твое сердце тоже должно наполниться болью, — выносит вердикт старик. — Готов ли ты ее принять? Чонгук кивает. — Просите род моей жены о прощении. — Они дадут его, — обещает шаман. — Чем сильнее будет твоя боль, тем большее искупление ты получишь. — Тогда не жалейте моего тела. Я желаю получить столько боли, сколько способно выдержать мое тело перед кончиной. Тэхен дергается вперед, стоит шаману медленно опустить нож и упереть его в грудь Чонгуку. Вырываясь вперед изо всех сил, омега шипит, оборачивается на схватившего его Юнги, второй рукой дерет кулак мужчины, толкает его от себя, но свободы так и не получает — альфа держит крепко и грубо. — Пусти меня! — скалится Ким. — Пусти, он его убьет! — звучит уже не так воинственно, а обреченно. — Не убьет, — спокойно отвечает Юнги. — Дай ритуалу закончиться. Мин притягивает тело омеги к себе, прижимает спиной к своей груди, вопреки их положениям и законам племени. Свободной рукой альфа закрывает рот Тэхена, чтобы тот плачем и скулежом не привлек внимание толпы перед ними. Тэхену остается только наблюдать, как шаман погружает лезвие в горячую плоть Чонгука, как непроизвольно вздрагивают мышцы спины и рук альфы от боли. Тэхену приходится наблюдать за страданиями Чонгука. Звон первых капель, упавших в блюдо, оглушает его. Впоследствии воспоминания Тэхена хаотичны и отрывисты. Юноша помнит гул толпы, в которой разом стало душно и тошно, помнит, как пытался пробраться сквозь людей к Чонгуку, спотыкаясь и сталкиваясь с уходящими женщинами и мужчинами. Среди сотни картинок-пятен лишь одна четкая, не угасающая — сидящий на коленях Чонгук. Юнги приходится пробираться вперед вместе с омегой, изредка толкая его в стороны, чтобы Тэхена никто ненароком не растоптал. Оказавшись рядом с ханом, Тэхен падает на землю перед его фигурой, дрожащие руки тянет совершенно бесстрашно, укладывает их на очерченные скулы и щеки альфы. — Мой х-хан, — заикаясь, Тэхен дрожащими пальцами вытирает испарину со лба мужчины, — что же вы делаете, мой хан. — Прошу прощения. Я причинил боль дорогому сердцу человеку. Ранил и обидел тебя. Кусая губы, Тэхен протестующе мотает головой, отказываясь слушать. Не в силах опустить глаза на огромную рану, что маячит красным, Тэхен на ощупь хватается за край рубахи, собираясь разорвать ее на лоскуты. — Нет, — жестко останавливает его Чонгук. — Нельзя. Ритуал прерывать нельзя. И тебе нельзя кожу обнажать перед моими воинами. — Значит, пусть воины уйдут! — всхлипывает Тэхен. — А ритуалы… не нужны такие ритуалы, если они боль мучительную приносят! Омега сам не замечает, как в слезах прижимается лбом к лицу хана, всхлипывает и трется о него, словно успокаивая их обоих. Чонгук в руках своей пары не дергается, даже не дышит, чтобы та ненароком не вспомнила страха. — Не надо. Прошу, не надо этого. Я не хочу, чтобы вы страдали. А вдруг вы погибнете от боли, хан? Я же… я же с таким грехом на душе жить не смогу. Не проливайте свою драгоценную кровь попусту. Моей! — осеняет омегу. — Если нужно наполнить блюдо, то пролейте моей крови! Только хватит… хватит измываться над своим телом! Тэхену от звона капель на металле все дурнее становится, он сам не замечает, как ладони прижимает к обнаженной груди хана, силясь кровотечение остановить. Чонгук откровенно теряется, горящими, дикими глазами омегу рассматривает, не в силах пошевелиться даже и слова произнести. — Чтобы душа успокоилась и не терзалась, боль должна выйти через тело. Я не заслужил прощения. — Прощаю! Прощаю, прощаю, за все на свете прощаю! — кричит Тэхен, а мокрые глаза дрожат, губы припухшие от плача трясутся. — Дайте себе прощение тоже, хан! Либо скажите, что мне сделать, чтобы вы с себя эту ношу сняли! И в этот момент готов пойти на все ради хана. Может сделать что угодно, лишь бы боль чужую унять да кровь сохранить. Видя замешательство на лице вождя, за них все решает шаман: — Хватит с тебя, Чонгук. Идите домой. Слезы твоей жены побудили всех предков лучше крови. Береги ее, Чонгук. Такая жена все твои грехи замолит перед предками. Вождь молча кивает, коротко кланяется уходящему шаману и возвращает все свое внимание омеге у себя на груди. Юнги порывается поднять Тэхена, но обжигается о смертельный взгляд вождя. Воин вовремя одергивает руку и по одним лишь губам читает предупреждение: не смей приближаться. Чонгуку нужна всего одна рука, чтобы унести на плече Кима. Тэхену кажется, что тесно-тесно прижимаясь к пылающему телу, это он держит на себе хана, не дает ему упасть от боли и потерянной крови. В глазах багровые блики уходящего дня, они же оседают на коже хана, смешиваясь с размазанной сердечной кровью, обжигают тело пуще углей. В моменте совершенно наплевать на племя. На руках у вождя весь мир разом от них отдалился, и Тэхен вдруг стал недосягаем для страхов, обидчиков и угроз. Впервые юноша почувствовал в крепких руках не опасность, а защиту, впервые ощутил всевластие, что должен был принять еще в первую брачную ночь, когда стал женой правителя. И любой косой взгляд, любое пренебрежение в моменте бы разбилось о грозную ипостась вождя, что укрыл собой свое сокровище. Тэхен куда выше всех завистников, куда сильнее и весомее каждого жителя племени. Но ему о своей значимости еще предстоит узнать. Поймет, когда хан встанет перед ним на колени. В шатре, окруженный тишиной и сумраком, предназначенными исключительно для них двоих, Тэхен останавливает кровь из раны, обрабатывает ее края медленно, боится причинить мужчине боль. Чонгук терпелив как никогда, неотрывно следит за каждым движением омеги. Взгляд его мечется туда-назад с лица Тэхена на утонченные длинные пальцы, аккуратно перевязывающие ткань. Хан не знает, на что хочется глядеть больше. Закончив, отрывисто всхлипнув, Тэхен головой прижимается к груди вождя, слушает, пальчиками сжимая широкие плечи. — Бьется. Ваше сердце бьется, хан, — с облегчением выдыхает Тэхен. — Зачем вы пошли на такие ужасы?! Вы снова собирались всю ночь мучать свое тело? Неужели я помню ту боль лучше вас? — Какую боль? — Ту, что вы получили, будучи совершенно юным. Я видел. Я все видел! — вскрикивает Тэхен и льнет к лицу альфы как можно ближе. — Я сидел с вами все время, пока то ужасное блюдо не наполнилось вашей кровью до краев! Никому нельзя было быть с вами, но я был, прятался в кустах, потому что боялся, что вы испустите дух, и вас не успеют спасти! — краем широкого рукава снова промакивает лоб, покрывшийся горячими каплями. — У вас… у вас лицо было бледное-бледное, словно вы всю кровь в том блюде оставили. Неужели никто не понимал, что вам было очень-очень больно? Вы не заслужили такого наказания! — Тебе неизвестно, какие ужасы я творил до этого, — тяжело проговаривает хан. — Я знаю, но чужим словам не верю! — мотает головой омега. — Если вы убивали, значит, те люди были виновны! Вы же не трогали детей! А те… те люди могли потом прийти и убить нас! Мой хан, вы защищали племя, а оно так поступило с вами… — Я был согласен с наказанием… — А я нет! — смело перебивает вождя Тэхен. — И сейчас я не согласен с тем, что вы сотворили! Ваше тело и так пережило столько страданий, — Тэхен с предельной мягкостью касается широкого шрама на шее, словно тот может все еще болеть. — Мне наплевать на это тело. Чонгук руку Тэхена перекладывает с шеи себе на щеку. Омега подобной просьбы о ласке совершенно не замечает, будучи возмущенным до глубины души словами хана. В своей отважной злости на вождя Тэхен даже не ощущает любовного взгляда, скользящего по его коже. Хан наслаждается красотой осмелевшей жены. — Зато мне не наплевать на ваше тело! Раз так… Раз так! — в спешке думает юноша. — То в следующий раз я буду лить кровь вместе с вами! Каждое наказание буду получать и я! Мы будем сидеть напротив друг друга над священным блюдом и принимать нашу кару! Свадьба закреплялась кровью, значит, питаться она тоже будет ею! — Нет, — моментально останавливает его Чонгук и крепко хватает за руку. — Я не хочу даже представлять этот ужас. — Тогда заботьтесь о своем теле, хан! — грозно приказывает Тэхен. Позабыв о правилах, омега едва не кричит на вождя, а осознает это лишь в последнюю секунду, когда грубые слова вырываются из его рта. Запоздало прикрывая рот ладонью, Тэхен краснеет и пугливо прячет глаза, пытаясь подобрать слова извинения. — Буду заботиться, — хрипло отвечает Чонгук. — Если жена приказывает, значит, буду. — Это не было приказом, хан… — смущенно бормочет. — Я бы не посмел… — Жена должна приказывать мужу. Он должен подчиняться, — чеканит Чонгук, приподнимает двумя пальцами подбородок Тэхена, чтобы встретиться взглядами. Глаза альфы в этот момент не злые, но серьезные и донельзя глубокие. У Тэхена мурашки бегут по спине, когда на него так смотрят. Когда на него так смотрит мужчина. Хан. — Это противоречит правилам, — скомканно отвечает омега. — Вы мой вождь, и это я обязан подчиняться вашим приказам… Я должен с рождения служить своему хану. Это закон. А все, кто смеют вам не подчиняться… — Там, — указывает на выход из шатра Чонгук, — хан. Тут — муж. — Это все равно противоречит законам. — Их пишу я. Значит, я решаю, для кого они работают. Тэхен вздыхает. Словам Чонгука верить хочется, но не получается. Юноша боится перейти черту дозволенного, боится оступиться и показаться наглым. В него с раннего детства вкладывали законы и обычаи племени, и даже если хан говорит о них забыть, даже если он приказывает сделать это здесь и сейчас, подчиниться трудно. Кто такой хан? Тэхен до сих пор не может дать точного ответа. Хан есть их лидер, есть защита, есть само племя. Без вождя они не смогут выжить, ведь именно он объединяет людей, дает возможность выжить среди жестокого мира, полного жадности и жажды убивать. Нет хана — нет племени, нет родной земли. Только люди, которые быстро станут рабами других правителей и будут насильно прогнаны как можно дальше от предков и родины. Хан обладает особой силой, подчиняющей людские сердца и тела. Хан источник и конец их жизни, ведь каждый член племени рождается благодаря хану и живет ради него. Сейчас Чонгук есть хан. Но с его смертью будет выбран новый вождь, связанный с прошлым кровными узами или избранный по принципу силы. Вождь — это не человек. Вождь — это сила, помещаемая в человека. Для своего существования она требует подчинения. Если воспротивится один, откажется исполнить приказ другой, то медленно и верно племя начнет рушиться. Вождь — фундамент, а люди — вершина. И глупо им рушить то, что удерживает их от падения. А кто тогда Тэхен? Кто стал его мужем, Чонгук или хан? Тэхен все еще не в состоянии ответить на этот вопрос. А потому он задает его Чонгуку. — Я Чонгук. И я хан. Хан — это моя сила. Никто не обуздает ее так, как я. Чонгук диктует правила. Хан передает их остальным. И любой следующий вождь будет вспоминать меня. Любой следующий будет слабее, ибо сила эта больше не покорится никому. Руки мужчины уверенно опускаются на талию Тэхена, с легкостью приподнимают и усаживают Чонгуку на колени. Завороженный омега только рот раскрывает, устраиваясь удобнее на крепких ногах альфы, пальцами в упругие выступающие мышцы впивается. — Чонгук тебя возлюбил. И Чонгук губит, не справляясь с ханом. Мне противны эти руки, — вытягивает вперед ладони, покрытые мозолями и сухой, жесткой кожей. — Сейчас они творят зло и пугают тебя. В детстве моим противником было будущее. Я должен был учиться, чтобы стать вождем. Когда дорос до юнца и возжелал тебя в первый раз, пришлось бороться со временем и ждать, пока ты вырастешь для меня. Сейчас я есть враг себе. И одолеть себя я не могу. Ночь всю думал, а все равно не увидел радости в глазах своей жены. Тэхен вздрагивает от услышанного, стыдливо жмурится от разом накатившей вины. Всегда боялся разозлить, а в конечном счете обидел. Обида куда больнее злости. А чужая обида ощущается паршиво. Положа руку на перевязанную грудь, Тэхен ласково проводит пальцами по плотному слою повязки, опоясывающему все тело альфы. Боится надавить чуть сильнее и причинить страдание. — Простите меня, хан… Я понимаю, что вы совершили этот поступок ради меня. Но все, что я почувствовал, это страх за вас, — Тэхен честен, как этого и советовал Юнги. — Я не хочу, чтобы вы шли ради меня на такие жертвы, тем более не заслуженные. — Что мне сделать, чтобы ты простил меня? — хмурится Чонгук. — Я ведь уже говорил вам… — Мне не нужны слова. Мне нужно, чтобы ты видел во мне мужа и перестал бояться. Чтобы не прятался от моей руки, как от огня. На лице Тэхена вспышкой мелькает грустная улыбка. Причина изначальных страхов теряется в череде одиноких дней и игр в прятки. Хан звучит искренне, и Тэхен теперь не понимает, как можно не отозваться на подобную просьбу. Сгорая от неловкости, омега ерзает на коленях мужчины, решает поделиться всеми своими мыслями и впервые быть по-настоящему честным с ханом. Попробует довериться лишь единожды. — Это все моя вина, хан, не ваша. Я постоянно думаю о последствиях и боюсь ошибиться. Матушка говорит, раз я боюсь наказания, значит, уже заслуживаю его. Честные люди не страшатся кары за ложь, потому что никогда не обманут. Она говорила, что вы вспорете мне живот в первую ночь, если окажется… — Ты страшишься меня из-за той ночи, — догадывается Чонгук без всяких разъяснений. — Нет, вовсе нет, хан! Вы не сделали ничего плохого! Я знал, что будет больно. Так должно быть. В первую ночь всем больно! Просто я немного не ожидал, что… — пугливо следя за реакцией хана, тянет Тэхен, — что будет… вот так. Наверное, это потому, что мое тело неправильное. «Может быть, каждое занятие любовью должно приносить моему греховному телу боль», — не решается произнести вслух омега, потому что даже думы подобные пробивают на холодный пот. — Ты не хочешь возвращаться по ночам в шатер и видеть меня, потому что боишься, что я снова тебя возьму, — продолжает рассуждения Чонгук, не слыша Тэхена. Ким собирается раскрыть рот, чтобы вновь возразить, но как только откровенный смысл слов достигает его разума, так все речи замирают смущенным комком в горле, а наружу вырывается лишь писк. — Я не стану касаться тебя против твоей воли, — незамедлительно дает обещание Чонгук. — И ни одно мое касание больше не причинит тебе боль. Иначе я тут же отрежу себе руку. — Хан! — вновь реагирует возмущенным писком Тэхен. — Вы же воин! Как вам без рук! — Воину запрещено показываться перед женой. Отныне и воину, и хану я не дозволю видеть тебя. С тобой будет только муж, только Чонгук, — повторяет, пытаясь донести желаемую мысль, Чон. — А мужу хватит одних только глаз. — Вам нужен наследник, господин, — и хотя своими напоминаниями себя же убивает, оставить это без обсуждений не позволяет внутренний страх. — Наследника делают в обоюдной любви. Мы будем его делать, но не сегодня и не завтра. Я не стану брать свою жену силой. И хотя в голове все еще крутятся десятки вопросов, а эти отрывистые и сухие вопросы не дают должного успокоения, Тэхен продолжать диалог не решается. Нечто внутри, вполне возможно, зарождающееся понимание характера и особенностей хана, говорит ему о том, что большего он от Чонгука и не получит. Чонгук действительно не умеет общаться. И Тэхену придется смириться с этой особенностью мужа, постепенно привыкнуть и притерпеться. Но уже сейчас они, кажется, делают первый, совсем крохотный, но важный для их будущего шажок. Страх никуда не исчезает, но приходит понимание, что Чонгук не врет. Все его немногочисленные слова сегодня были пропитаны искренностью и честностью. Хан пошел против собственной чести, наступил на горло своему достоинству, даже решился пойти на публичное наказание — и все это ради Тэхена. Хан выставил себя в дурном свете, преклонившись пред женой, и меньшее, чем Тэхен может отплатить за такой жертвенный поступок — это верой и смелостью. — Я верю вам, хан. Хочу и буду вам верить. В доказательство своей решимости Тэхен наклоняется к лицу хана, замирает в последний момент, не в силах преодолеть оставшиеся миллиметры. Чонгук наблюдает за движениями омеги, скашивает слегка взгляд, всматриваясь в приблизившееся лицо. Мужества поцеловать вождя Тэхен в себе так и не находит, а потому, глуповато просидев в ожидании и так и не дождавшись ответной инициативы от Чонгука, тянет одну из ладоней Чона вверх, прикладывая к своему лицу. Хан на сей раз тут же реагирует, гладит теплыми пальцами кожу, несильно сжимая щеку. — Я не боюсь вас, хан, — пристально глядит и тонет в мрачных темных глазах. На долю секунды Тэхену кажется, что во взгляде Чонгука нечто меняется. Изменение это настолько незначительное, что омега все еще сомневается, научился ли читать эмоции альфы, все время покрытые пеленой злости и серьезности. — И не побоишься, если это будет не только моя ладонь? — Не побоюсь, — звучит уверенно, но в душу успевает закрасться легкое беспокойство. Чонгук откидывается на подушки, Тэхена вверх по телу тянет к себе, усаживая на низ живота, широкой ладонью давит на лопатки, заставляя нагнуться, а после и всем телом улечься на грудь к мужчине. Тэхен напряженно замирает, носом уткнувшись в поцелованную солнцем кожу между двух крепких, чуть выпирающих грудей. В сердце переливается зарождающийся испуг вкупе с каплей смущения. Хочет или нет, Тэхен дышит природным запахом вождя, отдающим привкусом металла. А близость к мощным упругим мышцам заставляет пальцы слабо подрагивать в воздухе, лишь бы ненароком не коснуться. Лишь бы вождь не уличил Тэхена в похоти и желании изучить мужское тело. Осознание, что их положение не обездвиживающий захват, а объятья, приходит не сразу. Однако конечности Тэхена постепенно обмякают, обвивают хана в ответ, а сам Ким успокаивается. Сердцебиение подстраивается под чужой ритм. Хан молчит, не двигается, всего-навсего держит руки на чужих лопатках. Тэхен не видит взгляда мужчины и даже не подозревает, что Чонгук вновь не может отвести глаз. На сей раз любуется узкими плечами и ровным, изящным изгибом спины. Тэхен же, лежа щекой на груди, видит один только широкий шрам на шее, впервые разглядывая его с такого близкого расстояния. Старый затянувшийся порез по-настоящему уродлив. Его края неровные и глубокие, и даже время не помогло ему превратиться в незаметную белесую полосу. Чонгуку словно пытались вырезать кусок шеи. И резали явно не один раз. — Снова смотришь на шрамы. — Простите, хан, не могу не смотреть. Все время думаю о той боли, что вы пережили. У меня слезы от царапины наворачиваются, и потому страшно представить, какую пытку несла вместе с собой эта рана. — Мы чувствуем боль по-разному. Я говорил. Я не буду рассказывать своей жене такие грязные вещи. Тэхену хочется возразить и, главное, спросить, почему собственные травмы Чонгук считает чем-то грязным, но вместо этого изо рта вырывается совершенно иное: — Но когда я смотрю на них, мне все время хочется вас пожалеть. Можно с уверенностью сказать, что Чонгук, способный в любой момент уклониться от стрелы и отразить смертельную атаку, справиться с подобной фразой не сумел. Хан погрузился в долгое-предолгое молчание, заставившее Тэхена искусать все губы, пожалеть о сказанном сотню раз и поклясться отныне держать язык за зубами. — Если хочется… — наконец отвечает Чон, — то пожалей. Впоследствии Тэхен еще успеет не раз обдумать произошедшее и как минимум сотню раз ужаснуться собственной дерзости. Но в моменте, в шатре, где их уединенность оберегается плотными тканями и полумраком, Тэхен позволяет себе первое нежное прикосновение. Подушечки пальцев исследуют уязвимые места хана, гладят неровную натянутую кожу, не смея давить и сжимать. Кожа на месте рубца ощущается слишком тонкой, может разорваться в любой момент и обнажить старую рану. И все же Тэхену неймется без правды: насколько это было больно, болит ли до сих пор? Чонгук правду никогда не расскажет, но если предположить, что шрамы все же болят, то Тэхен может сделать для Чона лишь одно. Невесомый беззвучный поцелуй касается старой раны. Его прикосновение настолько неловко и трепетно, подобно мазку цветочного лепестка — пролетает щекотливо, едва задевая кожу. И стоит чуть мокроватым губам ощутить тепло кожи и дрожащую под ней артерию, гоняющую бурную кровь хана, как вся смелость Тэхена, с трудом накопленная и отданная в поцелуй, улетучивается даже без дуновения теплого ветра. Омега отклоняет голову, выдыхает чуть сипловато, ощущая даже легкую боль в сердце от переживаний. Стук настолько громкий и оглушающий, что отдает пульсацией даже в кончики пальцев. Но вместе с легким страхом и нервозностью на Тэхена накатывает опьяняющее тепло. Кожа хана чертовски горячая, обжигает сильнее огня, пропитана запахом вождя, что теперь медленно оседает на губах Кима. И стоит этот запах украдкой слизнуть кончиком языка, как низ живота отчего-то сжимается в томительном спазме, дрожью спускается еще ниже, вынуждая Тэхена поерзать на животе у Чонгука. Он свихнулся, окончательно лишился рассудка из-за хана. Иначе объяснить свое поведение омега не может. Ладонями Тэхен цепляется за плотную шею альфы, буквально виснет на нем и лихорадочно, в беспамятстве осыпает каждый миллиметр его кожи поцелуями. Тэхен мажет, чмокает и даже единожды, совершенно случайно касается шрама мокрым языком, невнятно вздохнув и торопливо двинувшись губами дальше. В тишине, разрезаемой лишь треском лучин в факелах, раздаются негромкие, старательные омежьи вздохи и взволнованные, робкие чмоки, пульсацией оставляемые на шее. Исцеловав, кажется, хану всю шею и даже зайдя на острую линию челюсти, Тэхен неспешно отодвигается, чуть сжимает налившиеся краснотой губы, в сомнении прикусывая нижнюю. Так старался, так жался к хану в поцелуях, что опухли губы. — Ваши шрамы не уродливые. И они меня не пугают. Они не портят вашей мужественной красоты, хан, — решается на интимное откровение Тэхен. — Я знаю, что вам было очень больно, когда они появлялись. Но вместе с этим я знаю, что они — доказательство вашего бесстрашия и непоколебимости. Я восхищаюсь вами, хан. Я никогда не был ровней вам и потому не знаю, какой подвиг совершить, чтобы с гордостью звать себя достойным супругом Великого хана. Но… — глаза опускает, не в силах произнести этого в лицо, — если вы желаете, то после каждой вашей битвы я буду ожидать вас в этом шатре и целовать все ваши шрамы. Может быть, тогда они станут ныть реже. Крепкая рука негрубо, но довольно ощутимо приподнимает омежий подбородок, указывая смотреть в глаза. Чонгук большим пальцем руки проводит по влажной от нервных касаний языка губе, слегка надавливает, изучая мягкость и полноту. — Полюби меня. Это станет подвигом. Полюби сердцем меня как мужчину, а не подчинись страху и сабле хана. А шрамы… — взгляд альфы мутнеет, — целуй. Уже поздней ночью, когда утомленный разрушительными эмоциями дня Тэхен был давно погружен в сон, альфа внутри Чонгука метался от бессилия и сходил с ума. Все его тело словно было сковано спазмом, а сжимаемые-разжимаемые ладони дрожали, как у юнца. Никакая дыхательная практика, ни медитация, ни чтение одними губами уставов племени не возвращали хану контроля над своим телом. Всеми мыслями он все еще был погружен в очаровательно застенчивые поцелуи, ласку, которой доселе не видывал и не знавал. Мгновения, в которых Тэхен впечатывался в кожу маленькими сахарными губами, до сих пор отзываются яркими вспышками по всему телу вождя. Чонгук сжимает шею, кожа на которой все еще горяча, стискивает зубы, весь мучительно изгибается, но безумно болезненное и как никогда каменное напряжение в паху все не уходит. И не уйдет до самого рассвета, пока желанный, единственно требуемый ему омега будет лежать у него на руке, всем телом прижимаясь к теплому боку. Естество не успокоится, пока Чонгук не перестанет рассматривать безмятежное личико и чуть приоткрытый рот, из которого доносится умилительное сопение.