Вырванный цветок

Откровения породили умиротворенность. Стоило сердцу открыться, столкнуться с, на первый взгляд, непреодолимыми трудностями в виде хана и диалога с ним, как рассветы стали долгожданнее и ласковее, а закаты заполнились осадком разочарования о скоропостижно завершившемся дне.  Тэхен стал счастливее. Стоило только начать полноценно отдыхать ночами в оберегающих, но не тревожащих объятьях хана, как красота природы вокруг вновь стала ярче, пение степных птиц, прыгающих где-то в высокой траве, громче, а плеск Онона — шаловливее. И с виду ничего не изменилось, ибо дни были все так же погружены в рутину, а их общение с ханом толком и не изменилось. Но теперь Тэхен глядел на мужчину добрыми глазами, а не с ужасом, встречал после каждой тренировки с воинами добровольно, а не шарахался по углам, и ночи проводил тоже подле мужа, а не у остывающих песков реки и ночного шуршания камышей. Изменился лишь взгляд омеги на мир и то, что его окружает. Хмурый хан был все таким же хмурым и молчаливым, но Тэхен рядом с ним расцветал, не дрожал больше в страхе и не пытался отпрянуть перепуганной ланью от прикосновения — понимал, что трогать против воли его не станут. Вечера проходили в тишине. Иногда, в те моменты, когда Тэхен переполнялся смелостью, он щебетал пустельгой, а Чонгук слушал, изредка кивая или задавая скупые вопросы. И с таким положением дел они свыкались.  Племя после рокового ритуала жило, как и прежде, если и поглядывали на Тэхена, то лишь следующие пару дней, и потом, стоило солнцу несколько раз скрыться за горизонтом и встать с другой стороны, забыли вовсе, погрузившись в рутину. Приближался сезон жатвы и пекущих дней.  Вопреки наваливающейся работе, Тэхен все меньше проводил времени в поле и все реже смотрел за скотом, что теперь от рассвета до заката пасся в далеких степных просторах. Омеге едва удавалось забежать к матери раз-другой на недельке, ибо Чонгук каждый раз вылавливал его раньше.  — Хан, ну как же вы не понимаете?! — с наигранной злостью бурчит Тэхен, в очередной раз пойманный вождем после полудня. — Мне матушке помогать нужно. Она потом ругать меня станет, а то и по спине простыней отхлестает! Рано или поздно она точно разозлится, и никакие отговорки мне не помогут. — Не нужны отговорки, — хрипло отзывается хан, сплетая их ладони в тени шатров, где даже особо любопытный глаз их не приметит. — Я сам скажу.  — Какая разница, хан! Я не могу все время оправдываться, когда телушек хайнаков (гибрид яка и коровы, выращиваемый в Монголии) нужно доить! Поверьте, вы мою матушку не знаете… — сопротивляется уже куда слабее, стоит хану омежьи руки к лицу притянуть да носом и губами щекотливыми мазками начать изучать. — Она очень-очень строгая… ей даже слово мужа не закон. — Муж я для тебя. Ей я все еще хан. Хану подчинится. А если тронет тебя, то получит вдвое больше прутьями.  Опасливо поджимая губы, Тэхен неприятную тему не продолжает, но в голове отчего-то сам себя уверяет, что подобное действительно произойти может. Что же, это объясняет скрытое недовольство матери, которое она выражает разве что скрипучим кашлем и сжатыми в тонкую полоску губами. Но думать об этой женщине, когда слышишь дыхание хана перед своим лицом, совершенно не хочется. А вот погладить отросшие кудри, что хан не срезает уже как полгода, хочется. Шумно выдыхая, Тэхен вбирает в кулаки густые черные пряди, сжимает, чуть натягивая, и льнет к хану ближе, окольцованный объятьями тяжелых рук.  — А вам, хан… — сипло тянет, буквально вжимаемый в твердое тело мужчины, — разве не нужно… куда-то? — Прогоняешь? — Н-нет, ни за что бы не стал. Просто… что если вас станут искать и! — Тэхен тихо вскрикивает от неожиданности, когда широкие ладони подхватывают его под попу, полностью накрывая ягодицы. — И увидят нас здесь… вот так. — Выколю глаза тем, кто смотреть на тебя станет. — Мне нравятся ваши волосы, — переводит тему омега, отпуская пряди и позволяя им снова упасть на лоб и уши. — Красиво. — Тогда не буду отрезать. Неудобно, но не буду. Конечно же, настолько смелым и беззаботным Тэхен был не всегда. Не всегда ему хватало сил вынести напор хана. И хотя вождь с тех самых пор ни разу не пересекал черту дозволенного и действительно, как и обещал, ни разу не брал его по ночам, некоторые его поступки вводили Тэхена в продолжительный ступор. В один из таких дней, возвращаясь домой с головой, полной безмятежных мыслей, и расслабленной улыбкой на лице, Тэхен, отодвигая рукой ткань шатра, застывает, а затем, резко придя в себя, юркает внутрь, закрывая своей фигурой обозримое пространство. Хан стоял посередине шатра совершенно нагой и нисколько не смущенный своей обнаженностью. На узких бедрах, едва справляясь со своей функцией преграды, висит тонкая полупрозрачная ткань. Даже сквозь нее Тэхен может рассмотреть очертания ягодиц мужчины и с легкостью вообразить их упругость и твердость. Похабные мысли, из-за которых он не в силах отвести взгляд, заставляют колени рефлекторно сжаться. — Пойдешь мыться? Стемнеет — никто видеть нас не будет. И как бы Тэхен не силился смотреть хану в глаза, проворные глазки так и бегают по телу вверх-вниз, изучая грудь, вычерченные мышцы пресса, плеч и ног. Хаотичнее всего мысли мечутся в те редкие моменты, когда глаза Тэхена замирают на пахе вождя, и он жадно и в то же время несмело, словно исподтишка подглядывающий юнец, разглядывает отчетливые очертания полового органа альфы, массивно упирающегося в тонкую тряпку. В какой-то момент Тэхен даже мысленно сочувствует коротковатой тряпке, натягиваемой толстой, расслабленной длиной естества хана.  Интересно, ощущает ли хан неудобство с таким крупным органом? Он ведь наверняка тяжелый и, возможно, даже немного мешает при ходьбе? Мысли абсолютно нелепы и, конечно же, вслух не озвучиваются, однако непроизвольно широко раскрывшийся рот говорит сам за себя. — Я? Я... — заикается так глупо, и заплетающийся язык вкупе с порозовевшими щеками выдает неопытное смущение и дурость в голове. — Я уже мылся сегодня. Рано утром ходил… — следом краснеют и уши, — вместе с девушками. Как некстати вовремя опущенные глаза лицезреют, как тяжело покачивается орган при неспешном приближении хана.  — Врать не умеешь. Глаза сразу огромными делаются и уши горят.  — Простите, хан.  — Не нужно врать. И не сторонись потом, я не зол. — А правда… — на кой черт вообще спрашивает сам не знает, — что вы за вранье языки отрезаете? — Правда. Но не за такое, когда у моей жены ноги трясутся. И только рабам и слугам. — А я? Разве я не ваш раб? Я ведь тоже собственность хана. А жена — собственность мужа, — вспоминает очередное доказательство.  — Ты — госпожа.  Не считая нужным давать дальнейшие пояснения, Чонгук проходит мимо Тэхена, собираясь покинуть шатер. — Постойте, хан! — в самый последний момент набирается решимости. — Давайте я пойду с вами. Только я отвернусь, когда вы будете заходить и выходить из воды. — Почему? — Я так не могу, простите. Нельзя так рассматривать обнаженного мужчину. Это развратно. — А я, обнажись ты предо мною, смотрел бы. Все время смотрел бы, — возвращается к омеге вождь. — И не посмел бы отвести глаз. Всех с племени прогнал бы прочь и смотрел, — повторяет в третий раз. — Зачем же прогонять? — тихо проговаривает Тэхен, отчего-то представляет картину в голове и тут же горячеет телом. — Могли бы просто завязать своим воинам глаза… — Думаешь, жалкая тряпка удержала бы альфу от наслаждения красотой? Дыхание сбивается от осознания, что прямо сейчас речь ведется не только о повязке для глаз. — Только вы считаете это красотой, хан. — Потому что все, кто посмел признать это вслух, теперь мертвы.  И хотя Тэхен ничего не говорит вслух, умом он прекрасно понимает, о ком идет речь. Удивительно, что за такое короткое время так быстро позабыл. Вдвоем с ханом они спускаются к еще теплому берегу Онона. Тэхен стелет покрывало на нежном песке, снимает обувь, погружаясь стопами в мягкую крошку, что ближе к полудню сверкает краше золота, и расслабленно откидывается назад, опираясь ладонями о землю. Хан, видимо, чтобы его не смущать, омывает свое тело, повернувшись к омеге спиной. Он будто нарочно погрузился в воды Онона до груди, спрятал нагую кожу, вызывающую у Тэхена смущение и дрожь. И тем не менее, как Тэхен ни отворачивается, взгляд то и дело косит на стоящего вдалеке вождя, наблюдает украдкой, как напрягаются мышцы спины, когда Чонгук омывает плечи, как сильнее выделяются очертания его плотных рук, стоит хану зачерпнуть жменю воды и облить свое лицо. Чонгук руками зачесывает мокрые пряди назад, а Тэхен едва не вздыхает вслух, наблюдая за перекатыванием лопаток и мускулов на них.  У хана безумно широкие плечи, за которые, как оказалось, чертовски удобно держаться, ровная спина, плавно сужающаяся к талии и узким, в самый раз для альфы, бедрам. Чонгук высок, куда выше Тэхена, и если сперва эта разница в размерах пугала, то сейчас отчасти завораживала. Хану, кажется, их различия были неудобны: оттого, что макушка Тэхена едва доходила ему до плеч, у Чонгука, судя по всему, стала чаще затекать шея при общении с омегой. В последние разы вождь, не дожидаясь скованности в мышцах, брал Тэхена на руки или усаживал на колени, чтобы их взгляды были на одном уровне. Мокрый, освежившийся мужчина неспешно возвращается на сушу, рассекая ногами спокойную водную гладь. С кончиков волос, носа, линии челюсти и груди стекают крупные капли, дождем падают на зеркало воды, в которой отражается лунный свет. Как только вода обнажает талию мужчины, Тэхен жмурится, на всякий случай лбом упираясь в согнутые колени, наощупь протягивает хану полотенце. — Оботритесь, хан, а то простудитесь. Чонгук забирает полотенце, мазнув кончиками пальцев по костяшкам юноши, но вместо того, чтобы вытереть влагу с тела, небрежно кидает на бедра, прикрывая пах, а сам садится рядом с Тэхеном.  Вновь сидят в неловком молчании. Тэхена тишина напрягает, вгоняет в неловкое положение, но омега на сей раз даже самую глупую тему для разговора придумать не может, ибо голова забита лишь мыслями о том, что Чонгук рядом все еще такой же обнаженный, как и прежде. А рука альфы, словно тот и не замечает этого, соприкасается с тэхеновой. — Я… Я люблю здесь сидеть, — выпаливает очевидное. — Вечером здесь так спокойно. — Впредь бери с собой покрывало. Песок быстро остывает. Застудишь потом зад. — Нет-нет, я если и прихожу сюда, то ненадолго, — кроме тех дней, когда засиживался до полуночи, прячась от хана. — Мне хорошо, когда я слышу в отдалении шум людских разговоров, смех и звон кувшинов. Тогда я знаю, что не один, что люди все еще рядом и… в случае чего спасут. — От кого? Тэхен скованно пожимает плечами, ежась от холодка, принесенного с реки. — От… чего-то. Даже в кромешной темноте и оглушающей тишине ты никогда не остаешься один. Всегда кто-то будет рядом.  — Ты боишься жаб и сверчков? — Нет, но… Онон ведь такой большой и древний. Кто знает, какие тайны он в себе скрывает. Неизвестно, что находится по ту сторону берега, кто может прятаться там и наблюдать. А в камышах одному черту известно, кто может сидеть да подглядывать за нами.  — Какие бы тайны Онон ни скрывал, а людей и племя он любит. Дает нам воду, рыбу, защищает от нападков врагов. Пока Онон на нашей стороне, мы в его жизнь и течение не лезем, — равнодушно отвечает Чонгук. — Но люди ведь иногда… пропадают. В племени говорят, что они отдаются Онону. Значит, их тела… — Тэхен вновь чуть дергается от дуновения ветра и нарастающего страха, взгляда отвести не может от слегка раскачивающейся в убаюкивающих волнах реки. Мысли о десятках тел, покоящихся да порастающих водорослями и прочей водной гнилью, не дают ему покоя. За то время, что Тэхен рос и постепенно превращался из ребенка в подростка, а затем в юношу, с племени пропали все омеги-мужчины. Многие, по слухам, топились ночами в Ононе, осведомленные о своей обреченности и ужасной участи: омеги-мужчины не могли быть счастливы в браках. Матушка тоже вдалбливала Тэхену это с самого детства, рассказывала, что его ждет либо тоскливая жизнь на отшибе, либо скорая смерть от рук пышущих похотью воинов, ежели Тэхен будет много высовываться  и сверкать больше положенного. Возможно, иногда даже матушка думала, что Тэхену будет проще утопиться, чем продолжать существовать и всю жизнь создавать ей проблемы. Среди девушек утопленниц тоже было немало по мнению Тэхена, но они все сводили счеты с жизнью из-за неразделенной любви или телесного изъяна, будь то волосы-солома или нос картошкой. Молодые девицы были натурами чувственными и ранимыми, и вполне могли даже в отместку мужчине, не принявшему их чувства, броситься в реку. Бытовало среди них мнение, что можно тогда стать русалкой и уж точно пленить сердце возлюбленного. Конечно, с годами, когда численность мужчин-омег сократилась до минимума, а увлечение девушек мифическими существами и духами прошло, случаи утопления за год можно было пересчитать по пальцам одной руки. Но мысль, что каждый загнутый палец, пускай иногда всего один за год, был равносилен человеку, оборвавшейся жизни и телу, которое, вероятно, даже сейчас находится в паре сотне метров от Тэхена, пугала до мурашек. — Раз мы не можем развеять прах этих людей перед родовыми камнями, значит, их души не могут вернуться к предкам. То есть, прямо сейчас, они все глубоко под водой… живые и… наверное, очень злые. Когда я думаю об этом, мне кажется, словно за мной кто-то наблюдает, но искать выглядывающие из толщи воды белесые глаза еще страшнее. Потому я стараюсь не засиживаться до поздней ночи один. А то потом даже уйти сложно. — Почему? — Потому что мне нужно повернуться спиной к чему-то жуткому… что наблюдает за мной. Лунные блики на воде уже мерещатся всякой чертовщиной, и Тэхен жмурится, на всякий случай даже лицо в ладонях прячет. Пока не чувствует, как рука хана обнимает его плечи, притягивая еще ближе к себе. — Если тебе страшно, зови меня. Я защищу тебя. — Вы наверняка не верите ни во что подобное. — Не верю, — спокойно соглашается вождь. — Но все равно защищу.  И в моменте даже потеря темных вод из поля зрения не пугает Тэхена. Омегу пересаживают на колени к Чонгуку, и юноша рефлекторно опирается о плечи мужчины. Находясь в непозволительной близости к хану, нечто внутри Тэхена каждый раз замирает в волнительном ожидании. То ожидание чего-то трепещущего и волшебного чаще всего достигает пика, когда глаза омеги туманятся, а губы чересчур пересыхают от постоянных касаний языка и зубов. Но каждый раз, когда волны достигали своего пика, они лишь беспомощно бились о скалы чего-то неприступного и непробиваемого. И после парочки ударов и вдребезги разбитых ожиданий эмоции Тэхена меркли.  Так и сейчас Тэхен в нетерпении глядит, не моргает, силясь отыскать в глазах-омутах хана хоть какое-то желание. Но лицо вождя остается непоколебимым, словно он даже не догадывается о чувствах неопытного юноши перед ним. — Я слышал, Юнги называл тебя женушкой.  Тэхен рассеянно моргает, окидывая хана глуповатым взглядом.  — Тебе нравится? Когда тебя так называют? Тэхен не успевает придумать оправдания в целях самозащиты, как следующая фраза хана окончательно добивает его: — Я тоже могу называть тебя женушкой, если тебе нравится.  И нечто в глубине омеги вздрагивает вновь, распаляясь доселе неизвестными, тянущими ощущениями.

***

Жизнь, одним словом, наладилась. Однако не зря в их племени из поколения в поколение ходит поговорка, что счастливой жизни омегам-мужчинам не видать. Не заслужили они, видимо, счастья в тишине.  В этот день привычно голубое небо затянуто серой пленкой, а ветер то и дело путает пушистые пряди волос. С самого рассвета у Тэхена все валится с рук, отчего раздражение беспрерывно копится, обещая сделать этот день худшим за последнее время. Наперекосяк идет абсолютно все: сбежавшие с пастбища быки, у которых из-за ветра отвязались колышки, разлетевшиеся по всему племени стога скошенной травы, которую, какого-то черта забыли перед наступлением ночи связать в кульки, и, наконец, разъяренная по неизвестной причине мать, что, завидев Тэхена у себя на пороге, со злобными криками и ругательствами погнала прочь, проклиная его на чем свет стоит. Наверняка хотя бы мимолетная встреча с ханом и несколько минут, по традиции проведенных в тишине и уединении, восстановили бы веру Тэхена в сегодняшний день, но Чонгук, как назло, все эти дни заседает в шатре со своими советниками: близится очередной поход и визит какого-то хана, с которым они в двояких отношениях. Чонгук дома разве что спит полночи, приходя глубоко после заката и уходя задолго до рассвета. Похоже, этому дню суждено быть роковым, потому как вместо хана на пути у Тэхена встречается человек куда более ужасный и совершенно не радующий глаз. Сынхон его явно поджидает, в рваном раздражении поднимается с полена, кратко зыркнув и поманив пальцем. — Со мной пойдешь, — и, словно подозревая, что идти Тэхен не намерен, грубо хватает за руку, волоча вглубь поселения. — Куда?! — вместо испуга омега скалит зубы, явно противясь чужой воле, но Сынхон, очевидно физически более сильный, лишь больно дергает его конечность, наказывая не сопротивляться. Что он здесь вообще делает? Разве не должен быть вместе с ханом на собрании? Обдумать закрадывающиеся в голову подозрения Тэхен не успевает, так как Сынхон подводит его к своему шатру, буквально заталкивая внутрь. Легкая нервозность все же касается сердца, когда Тэхен осознает, что находится со своим недоброжелателем в темном месте, откуда, возможно, в случае чего не успеет выбраться. Но… Сынхон ведь не станет причинять ему боль или пытаться сотворить что-то? Чонгук ведь сразу узнает и снесет ему голову с плеч.  Снесет ведь? — Снимай штаны и ложись вон туда, — тычет пальцем альфа, становясь напротив входа в шатер.  — Зачем?  — Делай, что тебе говорят, паршивец! Иначе я сниму это тряпье с тебя сам! — Что вы хотите со мной сделать? Я не стану раздеваться перед вами! И если вы меня не выпустите сейчас же, я буду кричать! — Тьфу на тебя, поганого, да нужен ты мне! Мне твое тело треклятое даже в самых грязных кошмарах не привидется. Снимай штаны со своего тощего зада, я сказал. В шатер входит женщина, глядит сперва удивленно, но неожиданность сменяется на будничное спокойствие. Надежда Тэхена гаснет, стоит ему узнать в омеге жену Сынхона.  — Привел, значит, — говорит она совершенно незаинтересованно. — Давай быстрее, мальчик, у меня много работы. Ежели будешь время мое тратить и заставишь меня потом торопиться, себе же хуже сделаешь. Больнее будет.  На загадку отыскивается решение. Тэхен вспоминает: жена Сынхона — повитуха их племени. И собрались они все здесь, чтобы раскрыть одну неприятную тайну омеги.  Предстоящая процедура унизительна. Сынхон, словно назло, стоит, скрестив руки на груди, глаз не сводит, со злорадной ухмылкой наблюдая за душевными терзаниями юноши и дрожи от стыда, когда он на глазах у двух незнакомцев снимает штаны вместе с бельем, ложится на постеленную чистую простынку и  сгибает ноги в коленях. Тэхен изо всех сил закусывает щеки и запрокидывает голову, лишь бы не показывать слабость, не показывать слезы. Жена Сынхона, оказывается, та еще гадюка, и это, похоже, единственное объяснение, почему мужчина взял ее в жены. Женщина, словно озлобившись на Тэхена, делает все рвано и грубо, каждым неосторожным движением принося омеге боль. Юноше стоит огромных усилий молчать, когда она, кажется, даже слегка морщась, давит пальцами на отверстие, резким движением пропихивая их внутрь. Тэхену тяжело терпеть тупую боль внутри, когда повитуха исследует его нутро, надавливая то тут то там. И хотя знаний в этой сфере у омеги чертовски мало, у него складывается впечатление, что подобные действия, лишенные всякого сочувствия и понимания, скорее всего делаются, чтобы ребенка внутри изничтожить, нежели обнаружить и поделиться радостным известием.  — Не понес, — выносит недовольный вердикт женщина, брезгливо вытирая рукой о край передника, повязанного поверх платья.  — Так и знал, — кривит губы, едва сдерживая злобу, Сынхон. — Не справился с самым простым заданием. А всего-то надо было смирно, без пререканий полежать под вождем и принять член.  — Мы… мы делаем это, — отвернувшись, бубнит Тэхен, натягивая штаны и кривясь от ноющей боли в анусе.  — Делаете? — злорадно смеется альфа. — Отчего-то я не слышу твоих воплей по ночам из шатра хана. В животе разом холодеет. Неужели он ходил и пытался подслушать? — Или хочешь сказать, что ты больной и не можешь понести ребенка от хана? В таком случае, нам нужно начать искать новую жену для вождя прямо сейчас? Не в силах посмотреть в прожженные глаза мужчины, Тэхен судорожно сглатывает, все еще сидя спиной к Сынхону. Кажется, любое сказанное далее слово будет использовано против него. И даже если Тэхен не совершил ничего постыдного или нарушающего законы их племени, ни в чем не посрамил и не предал вождя, старый пройдоха все вывернет шиворот-навыворот. Как бы благосклонно хан ни относился к нему сейчас, доводы его советника, верного слуги, идущего с ним по одной дороге всю его сознательную жизнь, куда весомее оправданий пока ничем не впечатлившего омеги.  Все снова встанут против него. Мысли, преследовавшие его первое время после брачной ночи, вернулись в голову чересчур легко. — Хан сказал, что пока не хочет, чтобы мы зачали наследника, — решает рассказать чистую правду, ибо ее же он сумеет без страха повторить вождю в глаза.  — В таком случае, мы имеем наименьшую из возможных проблем, — поглядывает на жену с некоторым, необъяснимым Тэхену предвкушением. — Кобылка не захочет, жеребец не вскочит? — фыркает женщина. — А гон придет, жеребцу ум сразу повернет.  — Что это значит? — Тэхен с недоверием изучает появившиеся на лицах обоих людей усмешки. — Это значит, что хан скоро захочет зачать наследника. И ему будет плевать, с кем и где его делать.  — Ему, тугодуму, на пальцах все разъяснять нужно. Гон у хана начнется, он и возьмет тебя без промедлений. Потому что думать попросту не сумеет, — рассказывает Сынхон со снисходительной усмешкой. — Конечно, с первого раза может и не выйти ничего, но благодаря гону попыток у вас будет несколько десятков.  — В таких ситуациях лучше вызывать течку у омеги, но у тебя цикл все еще слабый, можем только хуже сделать. Ну, ничего, семя альфы в гон самое горячее и активное. Его будет много, глядишь, живот даже раздует. С ним даже бесплодный понесет, — грубовато шутит женщина. У Тэхена все внутри в комок сжимается, а к горлу страх подносит тошноту. О какой ерунде они все толкуют? Какой гон, какое семя, для чего все это? Ладонь накрывает плоский живот, отдающий болезненной пульсацией. Тэхен понятия не имеет, каково это, когда живот раздувает от семени, но одно лишь представление этой жуткой картины болезненно и травматично.  Он не желает этого. Не желает снова уединяться с ханом и испытывать боль. Тэхен не хочет даже представлять, что ему снова придется терпеть нечто настолько разрушающее, как близость с мужчиной. В ту ночь каждое движение хана было пыткой и наказанием для Тэхена, а нутро разрывало так, словно омегу смертельно ранили и оставили недобитого истекать кровью.  То было милостью хана, снисхождением.  Но в гоне будет не хан. Там будет самый настоящий зверь, каких боятся даже опытные воины. Как омеге, не имеющей ни капли физической силы, ни прыти, справиться с таким зверем, что будет жаждать его больше жизни? Когда разум туманится от сжигающего желания, нравственность и уважение, коими его сейчас одаривает хан, откладываются на второй план. Тэхену доводилось видеть мужчин в гоне. Их взгляд наливался кровью, тело становилось в несколько раз мощнее и выносливее, а разум сходил с ума. По своей природе гон делает из человека самое настоящее животное, принуждает его следовать инстинктам и искать себе женщину. Если мужчина сопротивляется, гон перетекает в боль, нарастая с каждым часом. В конце концов, любой мужчина либо сходит с ума, либо находит себе жертву среди женщин.  Беснующиеся в гон альфы из года в год становились проблемой для племени. В каждый сезон ходили жуткие истории о том, как один из воинов сорвался и силой взял первую попавшуюся под руку девушку. Иногда это происходило прямо на улице, и никто не мог снять с хрупкого, кричащего тела более грузное и сильное, подмявшее под себя. Конечно, такие альфы впоследствии получали достойные наказания, но восстановить сломленную честь и гордость пострадавшей женщины это никак не помогало. Чтобы снизить количество насильственных актов, хан несколько лет назад принял решение на время сезона гонов отправлять свободных мужчин за пределы племени. Окруженные одними лишь пустыми степями, волей-неволей мужчины выплескивали свою жажду в физическую силу, охотясь и выпуская пар тренировками. Подобная методика Чонгука была ключевой в воспитании и оттачивании мастерства своих воинов. А ежели на период гонов приходился поход… Никто пощады не знал. В подростковые годы, единожды наблюдая за подобным насилием, Тэхен не понимал, как десяток мужчин не могли оттащить одного альфу от девушки. Никто даже не пытался, стараясь пригнуть голову да поскорее пойти дальше по своим делам, не обращая внимания на всхлипы и мольбы девушки, полные слез и просьб ей помочь. Похоже, единение с альфой в гон вызывало мучительную боль, раз она в кровь ломала ногти и сдирала кожу вокруг них в попытке выползти из-под давящего тела над ней.  Сидя в высокой траве чуть поодаль, Тэхен смотрел на рычащего мужчину, затаив дыхание. Мальчишеское сердце не билось, скорее дрожало, боясь, что дикий монстр услышит его стук. Тэхен не мог отвести взгляд, не мог лишний раз вздохнуть и сглотнуть, не говоря уже о том, чтобы тайком улизнуть. Прячась в своем укромном месте, на уровне инстинктов Тэхен ощущал себя такой же добычей, как и эта девушка. И хотя боли и ощущений в принципе от близости с альфой он тогда еще не ведал, нутро его стискивал животный страх, запрещающий расслабляться и отводить взгляд. А мужчина, что еще пару дней назад казался добродушным шутником, над чьими байками Тэхен, подслушивая, без устали смеялся, теперь виделся здоровенным яком. Своими толчками этот грузный бык словно пытался раздавить надрывно кричащую женщину под ним. В ту ночь Тэхен, кое-как добравшись до своего шатра, так и не сумел сомкнуть глаз.  Впоследствии из сплетен подрастающих девиц Тэхен узнал, что разъединить альфу в гоне с женщиной невозможно в силу образовывающегося узла. Член альфы на этот период опухает и раздувается в лоне женщины, чтобы ни она не могла слезть с органа, ни сам альфа от нее отпрянуть. И разорвать их объятья без вреда и разрывов для женщины не видится возможным. Таким диким способом размножения пользовались их предки: закупоренное внутри на долгие часы семя гарантировало зачатие.  И если даже наслаждающиеся близостью с мужчинами девушки кричали от боли, когда их брали мужья и незнакомцы в гоне, что будет с Тэхеном? Если член хана внутри станет еще крупнее, омегу ведь разорвет.  Он умрет, Тэхен точно скончается во время гона с ханом. И либо это произойдет от боли и кровопотери, когда хан, не заметя травм и разрывов омеги, продолжит его мучать на протяжении нескольких дней, либо это случится в самом начале, когда Тэхен, совсем не умеющий тихо терпеть боль, закричит или воспротивится, тем самым приведя альфу в бешенство. И так всесильному хану при поддержке гона будет достаточно одного неосторожного удара, чтобы, даже того не заметя, насмерть забить юношу.  Страшнее всего то, что в этот самый момент Тэхен ни о чем не думает, кроме выбора способа смерти. Решает, что же будет для него более легким испытанием, не пережить побоев в начале или скончаться в процессе совокупления. Или, возможно, проще будет броситься в Онон до заката? Или бежать из племени в степи, чтобы зачахнуть от слабости и голода там? Боль, какая боль лучше, какая короче, какая наиболее умиротворенна?! Что же принесет ему наиболее легкую смерть? Ведь Тэхену теперь совершенно точно не жить! — Н-не стоит идти на такой риск, — едва справляясь с проседающим голосом, блеет Тэхен. — Вдруг хану дурно станет от вашего снадобья или он, не приведи боги, заболеет прямо перед походом. Давайте лучше я поговорю с ханом. Я смогу убедить его в необходимости наследника, — говорит да сам не понимает о чем, лишь бы уберечь себя от скоропостижной кончины и мук. — А ты за вождя нашего не переживай, — хмыкает женщина. — Не в первый раз он уже это снадобье пьет.  — А ну цыц, женщина! — рявкает Сынхон. — Я давал тебе время разобраться с этой проблемой самостоятельно, — понижает мужчина голос, вплотную подходя к Тэхену. — Я с самого начала сказал тебе, что твоя задача — понести от хана как можно скорее. Думаешь, я поверю в то, что это хан тебя не желает и не берет по ночам? Я знаю, что это ты запудрил ему мозги! — шипит, брызгая ядом сквозь зубы. — Хочешь выше головы прыгнуть и ханом нашим повелевать? Такому отродью, как ты, я этого не позволю. А ежели перечить мне вздумал, — Сынхон окидывает Кима оценивающим взглядом, поглаживая подбородок, — то в Ононе найдется местечко для еще одного омеги. Кому какая разница, сбросился очередной греховный по своей воле или его кто утопил. Разбираться не станут. А мне будет наконец покой, ведь от последнего уродца избавлюсь.  Ставя точку на такой пугающей ноте, Сынхон, не прощаясь, выходит из шатра, оставляя обомлевшего Тэхена наедине с его пугающей участью.  Омега так и стоит посередине чужого жилища, рот в немом испуге раскрывает-закрывает, как рыба, случайно выпрыгнувшая на берег из Онона. Жена Сынхона, косо поглядывая на Кима, его не прогоняет, возится то там то сям, копошится в шкафчиках, что-то там выискивая и доставая. — Мой тебе совет, мальчик, — в конце концов буркает она, видимо, сжалившись. — К приходу хана домой подготовь все необходимое. Запасись водой и пищей, расстели постель и обустрой там все, что тебе необходимо. Будет больно, — предупреждает она, — очень больно. И лучше тебе не кричать и не брыкаться. На вот, возьми, — протягивает ему продолговатый ремень из бычьей кожи, — закусишь, чтобы зубы да язык целыми остались. Под себя подушки разложи, ляг на живот да задницу вверх подними. Так хану будет удобнее тебя брать и меньше шанс, что ты порвешься на узле. Вам обоим будет легче. А когда он протолкнет в тебя узел, не дергайся и не пытайся слезть. Лучше толкнись навстречу и сам насадись на него. Будет больнее, но так все наоборот закончится быстро.  Ни в голосе, ни в глазах женщины нет ни капли сочувствия. Она словно раздает советы о том, как свести жеребца и кобылу, не видя в Тэхене страха и чувств.  Неужели его положение в племени на одном уровне с кобылой? — Так! Сопли разводить мне тут не надо! Разнылась, неженка, поглядите на него! Никто из-за такого и пикать не смеет, а он ревет белугой, хочет, чтоб жалели да утешали! Да любая девка бы уписалась от радости, займи она твое место! И займет, коль продолжишь так себя вести! Разгневанная женщина выталкивает Тэхена из шатра, все продолжая что-то бурчать о неблагодарности омеги. А Ким так и продолжает стоять в одиночестве, изредка всхлипывая и прикрывая рот рукой, лишь бы случайный прохожий не услышал его жалких истеричных вздохов.  Сам того не замечая, Тэхен обходными путями, избегая жителей племени, выбирается в степь. Глубоко в зеленые просторы, где трава будет дотягиваться ему до пояса, не заходит, останавливаясь чуть поодаль от пасущихся быков. Хоть степь чиста и гладка на далекие тысячи шагов, Тэхен никогда не решался ступить на ее бескрайние просторы. Ни разу не осмеливался уйти вперед, не оглядываясь на сжимающееся и постепенно растворяющееся в линии горизонта поселение. Боялся потерять из виду племя, что в моменты так сильно ненавидел. Опускаясь на корточки, фигура Тэхена полностью скрывается за дикой порослью. Мягкие травы принимают в себя горюющего омегу, гладят нежно по коже, будто утешая. Рядом с человеком и степью сейчас разве что кузнечики, что продолжают бесцеремонно стрекотать, тщательно скрываясь среди густой и плотной зелени.  Степи в очередной раз приходится слушать, приходится утешать. Они с Ононом по очереди несут это бремя, заменяя Тэхену близких и друзей. Вот только если Онон походил на строгого отца и звучал как отстраненные советы, то степь ощущалась прикосновением материнской ладони. Степь его жалела, гладила и, казалось, искренне горевала вместе с ним, в моменты особой тоски даже затихая и не отвечая на болтовню никогда не замолкающего ветра.  Луговая зелень служит омеге покрывалом, а сладковатый запах цветов — лекарством от головной боли. Но сердца, разбитого и так грубо растоптанного безразличием, оно не вылечит.  Тэхен истерически вздыхает, обнимая себя за плечи, покачивается вперед-назад, не обращая внимания на щекочущие руки сочные травянистые стебли. Никак не может успокоиться, не может убедить себя, что все это временно и скоро станет лучше. И даже умиротворенная тишина природы вокруг в этом ему не помощница.  Ведь лучше на самом деле не будет. И ничего никогда не закончится. Тэхен не проснется завтра в другом теле, не откроет глаза, будучи другим человеком. Даже не так: он никогда не будет человеком для них. Никто и никогда не увидит в нем нечто большее, чем тело, использование которого приносит удовольствие. Неужели у них нет и капли сочувствия? Неужели они и правда не видят в нем ничего, кроме куска мяса? Никто даже не пытается задуматься о том, что Тэхен тоже чувствует? Что он видит презрительные взгляды? Что он слышит мерзкие сплетни за спиной? Они даже не пытаются понять, что Тэхен тоже проживает эту жизнь со своими страхами и мечтами?! И они далеки от того, чтобы быть безвольной игрушкой для утех! Клевещут, обзывают, с презрением нарекая источником похоти и грехов, а после сами же силком кладут под альфу! Да Тэхен ведь тела мужского в жизни ни разу не видел! Он ведь до брака с ханом кожи нагого альфы ни разу не посмел коснуться! А они все продолжают кричать о его развратности, о его грязи, о его унизительном предназначении. Каким же ему нужно быть, чтоб очиститься от грязи?!  Но она не на нем. Эта мерзость не на его теле, она на глазах и руках тех, кто Тэхена таковым называет.  Лучше бы Тэхен был полевым цветком. Какой бутон бы он не имел: яркий или блеклый, пышный или крошечный, он бы все равно оставался цветком. Им же он продолжал бы быть и в засуху, и в дождь, продолжая расти в степи или же медленно увядая в шатре хана. Пожалуй, захватить взоры хана и жителей племени лишь единожды за жизнь и впоследствии зачахнуть в одиночестве темного угла шатра было более приятной жизнью, чем та, которую сулят Тэхену. Но, возможно, вырванный из земли цветок находится в бесконечной агонии, отголосок которой услышать человеческому слуху невозможно. Быть может, каждый цветок в пестром и душистом полевом букете кричит от боли, но крик его слишком тих для человека, которому букет из страдающих цветов приносит радость.  Быть может, у них с цветами все же есть нечто общее. Ведь крика Тэхена тоже никто не слышит.  Из-за возникшей в голове мысли Тэхен тут же одергивает руку от только-только распустившегося алого бутона мака. Чуть было не прервал жизнь, что впервые показалась солнцу. Степи, что через пару недель покроется насыщенным красным ковром из маков, ничего не станется, сорви Тэхен один бутон. Но для этого растения, живущего впервые и лишь единожды, он станет палачом. Тэхену никогда не найти счастья. Не суждено ему распуститься под солнцем, подставить свое загорелое лицо голубому небу, пригубить свежей речной воды. Какими бы речами хан его ни успокаивал, какие бы вершины под солнечным теплом ни обещал, Тэхен никогда не расцветет, пока за спиной вождя его травят и душат.  Сынхон не даст ему жития. Он и не планировал давать. Тот уговор, о котором он говорил до свадьбы, — не более чем пустой звук. А многие из разом оборвавшихся омежьих жизней наверняка его рук дело. И хотя альфа не сказал напрямую, не предостерег его угрозами, Тэхен остро ощущал затаившееся за спиной чувство опасности. Смертельной опасности, перед лицом которой он будет совершенно беззащитен. И одним богам ведомо, кто для него будет опасней: потерявший рассудок хан или же давным-давно затаивший на него злобу Сынхон.  В глубокой моральной усталости в разуме зарождается мысль, на первый взгляд дикая и очевидно смертельная. Но чем дольше Тэхен ее гоняет из одного угла в другой, периодически вздрагивая всем телом от воспоминаний о гоне, тем больше эта идея кажется его единственной надеждой.  Возможно, у него есть одна маленькая, едва ощутимая надежда, что хан поверит и выслушает его, а не советника, что вырастил вождя едва ли не с пеленок? Быть может, Чонгук примет правду Тэхена, ведь у омеги ничего, кроме правды и честности нет? Хан ведь умеет определять ложь, правда? А Тэхену незачем лгать. Он ведь не сделал ничего плохого, верно? Посреди ровного ковра цветов, раскинувшегося вплоть до самого горизонта и наверняка еще дальше, где человеческий глаз уже совсем не зорок, осталось примятое человеком пятно. Придавленные к земле горем омеги цветы вскоре поднимутся вновь, ведь тяжесть, что целиком лежала на сердце одного человека, разнесется по всей степи. Степь ее молча примет, донесет ее от полных медоносного нектара бутонов по утонченным телам-стеблям к корням, что единственные, спрятавшись глубоко в земле, переживут очередную зиму. Так и исчезнет очередной секрет Тэхена под толщей родной степной земли и годов. Но вновь оставаться наедине с пустотой души ему не хочется. Сегодня разговор с немым собеседником делает Киму лишь хуже. И все слезы, которыми он привык орошать сухую рассыпчатую землю, хочется оставить на чужом плече. Ему нужна не убаюкивающая ласка ветра, а крепкая ладонь на спине. Касание мужской руки тяжело, оно смертоносно, но только на коже Тэхена оно ощущается не лезвием сабли, не ожогом от пощечины, а оберегом от напастей.  Объятья хана напоминают колыбель, а поцелуи, о, поцелуи, о которых он грезил с подростковых лет, наверняка будут походить на битву, в которой Тэхен заведомо проиграет, подчинится напору и власти хана. Но хан омегу не целует, хотя тот ожидает соединений горячих строгих губ со своими, постоянно увлажненными и вдоль и поперек искусанными от переживаний.  Тэхен нуждается в ласке хана. Ему нужна его забота. Омега жаждет верить, что вождь сумеет подарить ему ласку и терпимость. И он за эту ласку готов собственноручно погрузить себя в клетку-колыбель. Если в клетке хана будет место для человечности Тэхена, то он согласен.  Если в глазах хана Тэхен нечто большее, чем тело, которое мужчина хочет взять, чем похоть, которую он жаждет испытать, то Тэхен будет с ним. Тэхен станет для вождя кем угодно, даст ему все, что тот потребует ночью, если при свете дня альфа будет смотреть на него, как на человека.  Боль, оказывается, не так страшна. Куда ужаснее разучиться ее ощущать. Умереть сердцем, но выжить оболочкой.  Длинные травы словно встают перед ним забором, сплетаются, хватаются друг за дружку стеблями и листьями, путая тэхенов шаг. Омега то и дело цепляется лодыжками за зелень, режется о тонкие листья пырея, концы которых заточены пуще воинских саблей, и бежит чересчур медленно, всем нутром ощущая, как проигрывает в неосязаемой гонке. Поселение растет в размерах с каждым шагом, но и дыхание Тэхена вместе с ним сбивается лишь сильнее, вынуждая омегу сипло глотать воздух ртом, чтобы продолжить бежать. Всегда легкое тело вдруг оказалось чертовски неповоротливым, а ноги неуклюжими — того глядишь и повалится, неудачно их подвернув.  Волнение гонит его вперед, стегает по спине плетью паники жестче, чем строптивого коня, и Тэхен влетает в лабиринт шатров загнанный, задыхающийся и ни капли не успокоившийся. Хан, нужно срочно найти хана, нужно поговорить с ним, пока не стало слишком поздно! Пока разум и взгляд альфы не затуманились, Тэхен должен успеть до них достучаться.  Возле широкого шатра, в котором заседали воины и советники Чонгука, было как никогда много мужчин. Одни сновали туда-сюда без передыху, другие же вели себя куда более раскрепощенно, громко хохоча и стуча глиняными чарками. Подобная суматоха была характерна для их племени каждые полгода-год, стоило Чонгуку наметить очередной завоевательский поход. Но именно сегодня такое обилие мужчин, громких разговоров и плотных компаний заставляло напуганное омежье сердце биться хаотичнее. Через эту толпу Тэхену к шатру никак не пробраться: воины в своих беседах да криках даже не замечают пытающегося прошмыгнуть омегу, не видят никого, кто ниже их плеча. А ежели и заметят, то могут и не пропустить: не положено женщинам и омегам присутствовать на военных собраниях племени.  За помощью обратиться не к кому: во всей этой толпе потных тел и низких голосов нет ни одного знакомого лица, никого, кто выслушал бы просьбу Тэхена, кто понял бы и провел к вождю. Мечась туда сюда неподалеку, Тэхен лишь ловит на себе косые взгляды, которые тут же проходят сквозь него, теряя всякий интерес к чудаковатому омеге. Все прекрасно знают, что это супруг вождя, вот только никакого уважения к нему не испытывают.  Когда время обеда подходит к концу, альфы постепенно разбредаются по своим делам. Одни, подхватив с земли свои сабли да луки с колчанами, направляются в сторону стрельбищ. Другие же, персоны, видимо, более важные в их племени, стекаются ближе к шатру, скрываясь под его тканью. Торопливо скользящий за ними Тэхен мечется туда-сюда, шею вытягивает, выглядывая из-за широких плеч воинов, все пытается глазами отыскать знакомую статную фигуру и хмурое лицо. Он видит его. Видит своего хана, погрузившегося в тяжелые думы, и какого-то старика, зачитывающего ему свиток. Чонгук что-то отвечает ему, на пальцах разъясняет, не ощущая пронзительного омежьего взгляда на собственном лице. В уголках глаз снова выступают слезы, на сей раз они от облегчения. И Тэхен воздуха в грудь побольше набирает, собираясь выкрикнуть имя вождя, имя своего мужа. Докричится, дозовется, дождется, пока Чонгук обратит на него внимание, выйдет к нему, выслушает и обязательно заберет к себе. Зов так и остается в груди, обжигая и натягивая легкие изнутри. Ему не дает выйти наружу грубая, слегка иссохшаяся рука, накрывавшая его рот с такой яростью, будто желая удушить Тэхена. Юноша не успевает и пикнуть, как его грубо оттаскивают от шатра в сторону. Ступни омеги волокутся по земле, поднимают пыль, а глаза, все сильнее намокающие от отчаяния, от последней угасающей надежды, до последних секунд не отрываются от так и не заметившего его Чонгука.  — И что такого ты удумал, а? — ядовито шепчет Сынхон ему на ухо. — Вздумал оклеветать меня в глазах нашего вождя? Только пикни, и тогда ты даже вод Онона не увидишь. Спина Тэхена холодеет, когда в нее упирается острие короткого ножа.  — А теперь слушай меня внимательно, паршивец. Начнешь кричать, брыкаться или звать на помощь, и я тут же тебя прирежу. Ежели не сдохнешь, то с постели точно никогда не встанешь и света белого не увидишь.  — Вам… Вам не сойдет это с рук. Чонгук узнает, — затравленно шепчет Тэхен, ощущая, как покрывается холодным потом. — Чонгук вас не простит. — Да, не простит, — соглашается Сынхон у него за ухом. — А ты, значит, настолько смелый, что готов жизнью пожертвовать, лишь бы меня в могилу загнать? Да, — по интонации альфа довольно улыбается. — Верно. Молчишь, дрожишь. Ты жалок и слаб. И сейчас, если я прикажу тебе раздеться и ублажить меня прямо здесь, в этом темном углу, ты это сделаешь. Ты встанешь на колени, используешь свой грязный рот и будешь держать его раскрытым ровно столько, сколько будет упираться этот нож в твое горло. Ты, чертова мерзость, пойдешь на любую грязь. А все из-за своей трусости и жажды жить. Грязное животное. Хуже свиньи, — плюет наземь альфа.  Тэхен, не издавая ни звука, чувствует, как кончик ножа свободно гуляет по спине, изредка надавливая на бока. Омега беззвучно сглатывает, с позором замечая, как сильно у него дрожат колени от испуга. Неужели все закончится для него здесь и сейчас? — Что трясешься, потаскуха? — насмехается мужчина. — Коленки подгибаются от желания выпятить передо мной свой тощий зад? Можешь не стараться, я на такую грязь никогда в жизни не посмотрю. Я не позволю склонить себя к греху, ты, отродье дьявола! — шипит Сынхон, сильнее вдавливая кинжал в кожу, вот-вот ее разрывая. — Ни мужик, ни баба — черт знает что. — Что здесь происходит? Сынхон моментально прячет нож в широкий рукав и отходит от Тэхена на один шаг. Ким выдыхает расслабленно, увидев зашедшего в узкий проход между шатрами Юнги. Альфа глядит на Сынхона с омегой с подозрением, чуть щурится, явно ожидая объяснений. А Тэхену хочется броситься ему на шею, как бы позорно это ни выглядело. — Опаздываем на совет, Юнги? — давит из себя ухмылку Сынхон. — Негоже так своевольно относиться к приказам хана.  — А вы не лезьте в наши взаимоотношения с ханом, господин Сынхон. Коль попаду под немилость нашего вождя — достойно приму его кару. А вот что вы делаете в темной канаве наедине с женой нашего хана? Лучше постарайтесь объясниться предо мной, прежде чем предстанете перед гневом вождя. — Ах, это, — наигранно усмехается Сынхон. — Что же ты успел себе напридумывать, Юнги? Мы всего лишь мило беседовали. Супруга нашего вождя терзают разные страхи. Сам не знаю, зачем я поведал ему о скором приезде хана Алтана и о том, как любят его воины таких омег, как он. Вот, теперь трясется, боится, что альфы хана Алтана украдут его. Так испугался, что к хану нашему просится, а я ему говорю, что нельзя, совет идет, занят хан. То не просто байка, выдуманная Сынхоном на ходу. Это угроза, предостережение и обещание. Тэхен нутром ощущает тяжелую ауру альфы за своей спиной, и хотя голос того не повышается ни на секунду, не теряет и капли напускной доброты, Ким буквально слышит между слов клятву выжить его из племени, произнеси он хоть один лишний звук. Слухи и легенды, ходящие о продаваемых в рабство омегах, Тэхен слышал еще в детстве. И если матушка рассказывала ему нереальные небылицы о том, что хан отдаст Тэхена на растерзание собственным воинам, то похищение и переправа в чужое племя были уже куда более реальным исходом. Вполне возможно, что некоторая часть из пропавших юношей закончила свою жизнь именно так, переходя по кругу от одного мужчины к другому. Или же они живы до сих пор, но уже потеряли всякую надежду на спасение. Забытые и давно заочно погребенные собственными родными, у них нет никакого будущего, кроме круговорота насилия, издевательств и мужских тел, которые без всякого сочувствия пользуются ими. Скоропостижная смерть кажется привилегией для них, нежели карой.  Превратиться в кусок мяса куда ужаснее, чем умереть. Именно поэтому, не в силах шевельнуть онемевшим от страха языком, Тэхен лишь в мольбе смотрит на Юнги, просит его по одним лишь глазам, полным беспомощности и паники понять, что здесь происходит. И если воин и подозревает неладное, то виду не подает, видимо, сомневаясь в собственных мыслях. — Хватит нести чушь и запугивать Тэхена. Занялись бы лучше делом, господин Сынхон, — цедит Мин, едва скрывая недовольство.  — А я что же? Я наоборот его уберечь от всего этого пытаюсь. В голову ему втемяшиваю, что нужно быть скромным, с альфами другими не водиться, кому попало не доверять и хана облик не порочить. Но нашему вождю с парой повезло: Тэхен мальчик умный, да? — касание волос чересчур жесткое, чтобы называться лаской. — Тэхен, возвращайся в ваш с Чонгуком шатер. Сейчас действительно не лучшее время для встреч, — в конце концов отступает Юнги. — Но я передам Чонгуку, что ты желал его видеть. Расправившись со всеми делами, он тут же к тебе примчится, вот увидишь. Иди, отдыхай. Сынхон в утверждении кивает, миролюбиво улыбается, направляясь с Юнги в сторону шатра. Тэхен настороженно ступает следом, выходя из тени на солнечный свет и свободное пространство. Стоит омеге позволить себе успокоиться, снять с себя напряжение и решить, что отныне он в безопасности, как Сынхон, чуть замедлившись, пропускает Юнги вперед и, убедившись, что Мин зашел в шатер, хватает растерявшегося от неожиданности Тэхена за локоть. Коротким свистом Сынхон подзывает к себе стоящего неподалеку вояку средних лет, передает ему оторопевшего омегу. — Запри его где-нибудь, Буюрюк. И не смей выпускать, пока я не вернусь за ним. Гляди, — строго наказывает напоследок, — чтобы этот паршивец ничего не учудил!