Неприкосновенный

После собрания с воинами племени Чонгук мчится к себе в шатер как ошпаренный. Одна лишь фраза Юнги о Тэхене, не озвученая даже до конца, свела разум альфы с ума, взбудоражила его сердце, чей ритм обычно подчинялся даже мелькнувшей мысли хана. Умеющий умерить стук органа на поле боя одним лишь дыханием, сейчас Чонгук совершенно не понимает, каким образом возникающий образ омеги в голове может пустить насмарку годы медитаций и самоконтроля. Ведь каждая клетка его тела, каждая конечность, даже пряди волос всегда подчинялись альфе беспрекословно. Кровь внутри текла по его указу, живот бурчал от голода или быстрее насыщался только после одобрения альфы, а тут вся его сущность беснуется будто в горячке.  Первое время столь безумная реакция раздражала и даже пугала, заставляла сомневаться в собственной силе. Тэхен улыбается, а у Чонгука жар к щекам приливает как в лихорадке. Тэхен тихо посмеивается, а у хана клыки зудеть начинают, да так, что поток мыслей в голове нарушается. Тэхен щебечет, убаюкивает своим мягким нежным голоском, а у хана виски пульсируют от чувств, от нежных и в то же время ужасающе грубых и диких желаний, образом которых всегда является этот утонченный, даже на вид сладкий, как медовое вино, что Чонгуку удалось попробовать за свою жизнь всего дважды, мягкий, как козий сыр, омега. В те смелые моменты, когда Тэхен расцветает, Чонгуку воздуха в груди не хватает, и он дышит слишком часто, слишком шумно, будто огромный як на жаре. А когда Тэхен изредка касается вождя тонкими, деликатными, чистыми от мозолей пальцами, руки Чонгука протыкают сразу с десяток саблей и кинжалов — настолько альфе болезненно тяжело не касаться, не сжимать чудесного тела в ответ. А губы, эти наливные, поцелованные солнечной теплотой уста столь воздушны и трепетны, что вызывают в одичалом хане неуправляемое желание их вкусить, коснуться языком и впитать вкус в прямом смысле. Впервые осознав столь странное желание, Чонгук принял его за форму голода и в ту ночь съел целую баранью ногу. Живот после такого пиршества отяжелел, а желание на губах и языке, непрогоняемое даже после укусов собственных губ, так и не прошло.  С течением времени Чонгук со слабостью перед госпожой своего разума, души и тела смирился. Впоследствии она пугала не так уж и сильно, и приятное головокружение и потеря контроля над телом даже нравились. Тэхен изменений в муже не замечал, ибо все терзания хана творились внутри, в то время как оболочка оставалась все такой же непоколебимой. Да и, пожалуй, не было ничего плохого в том, что Чонгук позволяет себе расслабляться рядом с женой.  Все это, если залезть в глубины души альфы, привыкшего везде иметь порядок, было оправданием. Начиная с самой свадьбы Чонгука одолевает голод. Ноющий, свербящий и кусающий, как мороз или жар оголенную кожу, он грызет его органы и стержень изнутри. Чем ближе Чонгук подступается к омеге, чрезмерно медлительно преодолевая один барьер за другим, тем сильнее он сгорает изнутри. Тяга к собственной омеге, что зовется таковой лишь формально, для его тела страшнее болезни. Оно горит и плавится.  Всеобщий тремор тела, приливы и отливы жара от лица напоминают неизлечимую, медленно протекающую болезнь. Этот кошмар молодежь их племени называет любовью? Чувство прекрасное, когда оно обоюдное. В остальное же время разрушает пострашнее некоторых ядов. И, что самое пугающее, влияет не только на тело, но и разум. Находясь рядом с омегой, насколько страх ягненка это позволял, в голове Чонгука зарождались грязные мысли, касающиеся Тэхена. В них вождь страстно обнимал, кусал, сжимал и неустанно разглядывал нагое стройное тело. Увидев его лишь раз в полумраке, хан наизусть выучил все изгибы, все перекаты, округлости и острые углы. В вечера, когда Тэхен не страшился сидеть у него на руках, пальцы сводило от невозможности сжать бархатную кожу, чья теплота прекрасно ощущалась сквозь тонкие, продуваемые в жару ткани. И пах всегда твердел, стоило Тэхену самому извернуться, самому прижаться, коснуться своей мягкостью твердых ладоней хана.  Сперва Чонгук подозревал, что у него близится гон. Впоследствии, когда тот не пришел, стал думать, что на их свадьбе что-то нашептали и силой вызвали в нем животное желание. Когда же таких позывов в Тэхене вождь так и не заметил, то выдвинул новую догадку: дело в прекраснейшем, волшебном омеге. Эта мысль напугала, и Чонгук стал неустанно следить за тем, как окружающие мужчины реагируют на его жену.  Лишь спустя время Чонгук в конце концов осознал, что так выглядит страсть и влечение к конкретной омеге в силу большой любви. И приправлена эта страсть долгим воздержанием, полнейшей недоступностью возлюбленного и одиночеством. Чонгук долгие годы содержался в чувственном голоде, в то время как его сверстники в подростковые годы во всю бегали за женщинами их племени, обнимались, зажимались и вкушали на языке первые капли страсти. Некоторые, крепко влюбленные и особенно смелые парочки вопреки законам их племени удовлетворяли похоть друг друга до брака. А Чонгуку нельзя было даже говорить со своей трусливой будущей женушкой, которая очень часто следила за ним из-за углов и кустов, но мужчину к себе никогда не подпускала, трясясь иногда даже из-за его громкого разговора с воинами. И хотя альфе, мужчине ни за что не пристало жаловаться, но Чонгук в глубине души ощущал себя диким зверем, зашедшим в пастбище овец. Иногда ему казалось, что он выглядит и ведет себя действительно отвратительно, но измениться, стать лучше и тем самым оказаться ближе к омеге ему не давали либо внешние обстоятельства, либо отсутствие шанса со стороны Тэхена.  Даже когда застал свою любовь в чужих объятьях, Чонгук не собирался кричать, бить или наказывать ни одного из подростков. Хотелось лишь спросить, чем этот хилый паренек, у которого сил с конем справиться не хватало, был лучше Чонгука. С чем таким этот мальчишка мог совладать, в каких делах и талантах он мог одолеть Чонгука, что Тэхен предпочел его. В устоях Чонгука мужчина и будущий супруг должен быть сильным физически и мысленно, способным прокормить семью, в частности всех детей, и защитить свою жену. Муж должен стоять горой за свою омегу и быть на ее стороне безоговорочно, даже если племя ее не принимает, даже если она совершает ошибку. И наказания, если потребуется, тоже принимать за жену. Вот таким представляется муж Чонгуку. И неужели тот мальчишка, что вряд ли выстоял бы и минуту на поле боя на своих двоих, виделся Тэхену более сильным, представлялся супругом, за которым омега чувствовал бы себя защищенным. Хотелось услышать своими ушами, узнать главный секрет, который, возможно, помог бы Чонгуку стать лучше. Однако Тэхен в слезах сжался, будто перед медведем, и хану самому стало жутко. Жутко от того, через какие страхи и страдания Тэхену приходится проходить, когда Чонгук находится рядом. Из мальчишки ничего толкового тоже не довелось выбить. Он сначала также зарыдал, затрясся, а после стал отнекиваться и, пытаясь защитить собственную шкуру, обвинять во всех бедах Тэхена, требуя наказывать омегу. А когда понял, что дело не в наказаниях и ничего преступного они не совершили, начал кичиться и грудь выпячивать перед ханом, говоря, что в Тэхене ничего привлекательного толком и нет, а собирался он с ним разок развлечься. Мужчины омеги ведь, сказал он, созданы для развлечений.  Чего творил в ярости Чонгук не помнил. Очнулся лишь, когда мальчишка перестал трепыхаться в его сжатых кулаках, а на передавленной шее красовались красные отеки, что впоследствии должны были посинеть. В итоге бороться с собой и мужским желанием сегодня было тяжело. Взять чужую женщину противно и низко, до такого Чонгук больше никогда не падет. Но что ему делать и как бороться с горячащими мыслями, со странными снами, в которых Тэхен сгорал от страсти, придавленный к постели объятьями хана, Чонгук не знал. В конце концов докатился до того низко, что однажды, оставшись в шатре один, ласкал и передавливал опухшее возбуждение кулаком, впервые в жизни занимаясь столь глупым и грязным делом. Сжавши губы в тонкую полоску, шумно дыша через нос, сухим кулаком жал он твердый, не желающий спадать ствол, а в темноте закрытых глаз вместо кулака воображал нечто более нежное, напоминающее губы Тэхена на его шрамах. В ужасе распахнув глаза в момент, когда семя обожгло руку, Чонгук судорожно вздохнул, поражаясь собственной фантазии и тому, какие зверства она творит с его концентрацией и выдержкой. Следы постыдного деяния были тотчас смыты, и более Чонгук не смел заниматься сими непотребствами. После них оказалось чертовски тяжело смотреть в наивные глаза Тэхена.  И хотя невыпускаемая страсть пагубно влияла на все сферы его жизни, включая не только сон, но и тренировки, Чонгук даже думать не смел о том, чтобы склонять Тэхена к супружеской близости. Хан прекрасно помнил, как тот плакал и надрывался, молил его прекратить, заставляя скупую на ласку душу мужчины обливаться кровью. Его тело нанесло жене травму, пускай не физическую, но мысленную определенно. И никакое блаженство не стоит слез Тэхена. Ведь в мыслях в первую очередь плавился от страсти Чонгука Тэхен, дурел и возносился до небес от ласк тоже он. Тело Чонгука должно согревать, а не обжигать.  С момента клятвы, закрепленной не только ритуалом у камней предков, но и их первым разговором, их духовным уединением, Чонгук стал носить на поясе короткий нож. Если когда-нибудь, в горячке, болезни, под действием какой-либо отравы или, не дай боги, по собственному желанию, он принесет телу Тэхена боль, Чонгук самостоятельно произведет над собой наказание.  Нож и сейчас покачивается на бедре вождя.   Шатер оказывается пуст. Чонгук оглядывает его бесноватым взглядом, на инстинктах даже принюхивается, ибо в душу закрадывается беспокойство. Юнги в очередной раз решил посмеяться над ним? Даже если и так, где в такое время может быть Тэхен? Единственная догадка заставляет Чонгука развернуться и пойти к берегу реки, но уже у выхода из дома он сталкивается с Сынхоном.  — Вождь! — восклицает чересчур звонко мужчина, преграждая дорогу. — А я как раз вас искал! — Мне некогда, Сынхон. Оставь все свои вопросы на следующее собрание. — Куда же вы так спешите, мой хан? — заискивающе заглядывает в глаза альфа, не давая Чонгуку и шага сделать. — Ищу жену, — без подробностей отвечает. — Так что же вы сразу не сказали, хан! — расцветает Сынхон. — Я, припоминается, видел Тэхена краем глаза где-то на краю племени, с молодняком нашим он возился. Если он заигрался, то я немедля приведу его домой! Чонгук сужает глаза, подозрительно осматривая натянуто улыбающегося советника. — Я сам его найду. — Ой, полно вам будет, хан! Не пристало мужу за женой своей бегать по всему племени! Это же позор и вам, и ей, и вашему дому! Нет-нет, я то не вижу в этом ничего плохого, — опасливо выставляет руки вперед, видя, как хмурится хан. — Но что подумают люди? Я и сам Тэхена лишний раз не гоняю, если он дурачится больно много. Понимаю, что у него возраст еще, м, юный. Так что и вы, хан, не ругайте его слишком сильно. Вы лучше присядьте, отдохните, работа головой чаще всего тяжелее работы руками оказывается. Мы с женой беспокоимся о вашем здоровье. Вам, как-никак, в поход скоро идти. — Я в порядке, — голос Чонгука чуть смягчается. — Здоров как як. — И все же, — не унимается Сынхон. — Моя жена приготовила вам укрепляющий чай. Лечит и тело, и разум, — хвастается альфа. — Она вас, нашего вождя, безумно уважает, беспокоится о том, как бы поменьше ранений вы принесли со следующих боев. С раннего утра в поле спиной к солнцу стояла, самые чудодейственные травы степи для вас выискивала.  С чужой добротой и напористостью Чонгук смиряется, кивнув, послушно возвращается в шатер и усаживается за столик с маленькими ножками. Может, чай и правда пойдет ему на пользу. Укрепить голову сейчас будет в самый раз.  Низко-пренизко кланяясь, в шатер заходит их повитуха и по совместительству жена Сынхона. Вернее, вперед нее заплывает поднос с дымящимся кувшином, а то после она. Запах отвара знакомый, лечебный, сомнений в его действенности нет никаких. Кратко махнув головой, Чонгук приказывает женщине выйти, и уже в одиночестве пригубляет горьковатый напиток. Пьет прямо из кувшина, не разливая по чашкам, и делает это больше от скуки, чем удовольствия.  Может, стоит приказать сделать такой же отвар и для Тэхена потом? Если и правда укрепляет тело, то омеге это точно на пользу пойдет. Глядишь, зима пройдет спокойно для Чонгука, без болезней жены.  Здоровье омеги всегда стоит первее собственного. 

***

Холодный темный шатер, служащий для их племени амбаром, пахнет мясом. Здесь сыро и неуютно, а уже через полчаса пребывания от запаха свежего и вяленого мяса начинает воротить. В этот шатер не запускают ни свет, ни воздух, а сам он стоит над глубокими ямами, в которых в прохладе и хранят свежие продукты. Не видя ни зги, Тэхен сразу же теряет счет времени, но остро ощущает, как оно замедлилось. Попав сюда, омега слепо натыкается на гору мешков, руками за них цепляется как за единственную опору, наощупь распознает, что в мешках хранится зерно, выращенное племенем и выменянное у соседей. Двинуться с места и ненароком расшибить себе голову или упасть в яму с мясом и переломать ноги страшно, а потому все часы, а может минуты, Тэхен от груды припасов не отходит, только спускается возле нее, в конце концов опираясь спиной.  Первое время плачет, но делает это тихо, всхлипывая почти шепотом. О побеге даже думать не пытается, знает, что страж, приставленный Сынхоном, дожидается омегу снаружи. И подозрения при этом ни у кого не вызывает — шатер с припасами второе важное в племени место, после жилища вождя. А кричать, звать на помощь и привлекать внимание будет себе дороже. Хан на собрании, он слишком далеко, чтобы услышать крики Тэхена. До него не добраться. А чужие уши и глаза донесут сперва Сынхону. И тогда Тэхену не жить.  За то время, что он пребывает в тишине и темноте, у Кима есть прекраснейшая возможность порассуждать о том, какая из угроз старика является наиболее страшной. В итоге юноша приходит к выводу, что и умирать, и жить в страданиях рабом в чужом племени ужасно. В обоих случаях это несет боль, которую Тэхен боится больше всего в этой жизни. И обстоятельства, западня, в которую его, кажется, с первых дней жития с ханом вела судьба или Сынхон, не оставляют Тэхену возможности отыскать спасение, лишь по кругу представлять картинки ужасов в голове.  Может, будет куда проще и легче скончаться ему прямо здесь от страха? — Поднимайся! — спустя неопределенное время в проеме света показывается знакомая фигура. — Ты что, заснул?! Суховатая, испещренная зеленоватыми венами рука Сынхона вытаскивает щурящегося омегу на слишком яркий солнечный свет. Затекшие конечности колет, ноги подгибаются, и кажется, это еще сильнее раздражает старика — он тянет и дергает Тэхена на себя более агрессивно.  — Хан ждет тебя, — с толикой злорадства сообщает Сынхон. — Теперь уж мне не придется бегать за тобой. За свою дурость перед ханом отвечать будешь! — Отпустите! Я могу идти сам! — Да уж конечно! — фыркает мужчина. — Хотя, может и стоит? Набегаешься, накричишься один где-то в поле и в конце концов вернешься, куда ж ты денешься. Идти тебе больше некуда. А хан будет зол. Хан будет в ярости. Он ждет тебя с минуты на минуту, а гон терпением не обладает.  — Когда я проведу с ханом ночь, а к нему вернется разум, вы заплатите за все, — шипя сквозь зубы, угрожает Тэхен. — Я расскажу, что это вы все подстроили и насильно вызвали гон у Чонгука. — Надо же, ты уже не страшишься называть нашего вождя по имени? Говори что хочешь. Хан мне будет только благодарен за будущего наследника.  — Я-то буду носить наследника, но хан за это будет мне ноги целовать! Потому что я буду не просто его супругом. Я буду родителем его ребенка, родителем будущего вождя! Я стану выше тебя, и тогда вам в племени не жить. Расскажу и про то, чем вы поите нашего правителя, и про угрозы продать меня в племя хана Алтана, и про нож, который вы ко мне приставляли. Я расскажу про все, и тогда жизнь на дне Онона закончите вы! На мгновение лицо Сынхона вытягивается, но уже в следующую секунду он лишь грубее толкает Тэхена к шатру. Они доходят как-то быстро, и времени, чтобы собраться с мыслями, у Тэхена не остается. — Рано тебе еще угрозами разбрасываться, — недовольно выплевывает старик.  Злополучный шатер, что в последние несколько дней успел стать родным домом, где Тэхену было уютно и безопасно, теперь угрожающе возвышался над омегой горой в закатных лучах солнца. Из него не доносится ни звука, но аура присутствия вождя ощущается даже сквозь плотные ткани. В душе Тэхена все еще теплится огонек надежды. Его не раз топтали, засыпали песком и заливали водой, но вера Тэхена в лучшее, вера в хана все еще не угасла. Это остается его единственным спасением. Это является его последней надеждой на счастливое завтра. Хан ведь умен и опытен, пережил далеко не одну битву, нападения и покушения. Он ведь должен почувствовать неладное, перехитрить Сынхона и его жену. В конце концов, как может быть такой великий вождь так глупо обманут?! От страха во рту пересыхает и желудок сворачивается в комок. Тэхену не хватает воздуха, когда он делает первый шаг в шатер, погружается в полумрак и от чувства поджидающей опасности ему становится дурно. Подташнивает, и дышать через рот, шумно и часто, нисколько не облегчает его состояния.  — Ты пришел наконец, — голос мужчины низкий, тягучий, словно тому тяжело говорить. — Женушка наконец дома.  Пытливые глаза тут же примечают чужие глубокие вдохи через расширившиеся ноздри, испарину, мелкими каплями стекающую по шее и напряженной груди — хан избавился от верха, оставшись лишь в широких воздушных штанах. Не уходит из поля наблюдения и кувшин, в котором уже не видна гладь напитка, только запах стоит. Чуда не произошло.  — Я ждал, — Чонгук делает шаг, слегка шатаясь, будто от головокружения. — Я так ждал. Хотел перенести собрание даже. Хан уже не в себе, это видно по его пьянеющему взгляду, по некрепкой походке и исходящему от его тела жару.  — Погодите, пожалуйста. Не подходите так близко, хан, — осторожно просит Тэхен, незаметно шагая назад. — Кажется, вы не совсем хорошо себя чувствуете.  — Нормально, — только буркает вождь, подступаясь ближе. Не успевает омега и пикнуть, как его сгребают в тиски медвежьих объятий, горячим ртом к шее прижимаются, изглодавши обнюхивая и дыша в кожу.  И вся смелость теряется, стоит Тэхену осознать, что он не может шевельнуться. Хан его, беззащитного, не способного дать отпор, крепко-крепко к себе прижал, от пола оторвал, и ни ногами, ни руками защититься и отгородиться уже не выйдет.  — Хан, пожалуйста, не трогайте! Хан, не надо! — пищит юноша боязливо, все еще надеясь на чужое благоразумие. — Хан, остановитесь! Нам нужно поговорить! — Снова? — раздается только раздраженное рычание. — Снова прогоняешь?! Других мужчин принимаешь, одного меня от себя гонишь как преступника позорного!  Мужчина, ослепленный внезапно накатившей яростью, встряхивает Тэхена, опрокидывает на кровать, тут же придавливая собой, грубо за подбородок хватает, наказывая смотреть в глаза.  — Снова я в чем-то провинился пред тобою?! Что не так я на сей раз сделал?!  — Хан, не к-кричите… — Это у тебя игры такие?! Водить меня за нос повадился?! Решил, что весело над мужем своим потешаться?!  — Хан, ч-что же вы такое говорите… — Любить тебя нельзя, обнимать тебя нельзя, теперь просто касаться тебя нельзя! Я уличный пес для тебя?! Чем я тебе не угодил? Чем я оказался для тебя плох?! Я недостаточно силен? — руки на плечах крепче стискивают, до боли, будто хотят раздавить кости. — Мне не хватает смелости?! — встряхивает омегу, отчего затылок неприятно бьется о подушки. — Или тебе мало моего мужества? А может ты красивого мужа себе хотел, а достался я, уродливый?! В глаза смотри хану, пока он с тобой разговаривает! Тэхен в животном ужасе застывает, моргнуть боится. Видит плещущуюся в глубинах черных зрачков ярость, что вот-вот вырвется наружу. Вот-вот обрушится на Тэхена и его неподготовленные тело и душу. — Я… я с-смотрю, х-хан. И на сей раз не Чонгук с ним говорит, не тот мужчина, который обещал быть ласков и не тронуть при первом же слове. Тэхен сейчас отвечает перед вождем, которого все-таки прогневал.  — Глядишь, значит? Глаза на мокром месте снова. Снова рыдаешь, но ничего не говоришь. Решил, что слезами веревки вить из меня можешь? Я устал. Я устал! — рычит альфа, и Тэхен в ужасе наблюдает за сжимающимися-разжимающимися пальцами, что в любой момент могут перейти на его шею. — Я устал думать о тебе, устал чувствовать себя глупцом и бояться лишний шаг к тебе сделать! Я не на охоте, я дома, рядом со своей женой, и имею право тебя касаться как захочу и когда захочу! Похоже, я был слишком добр к тебе, да? А ты доброту не ценишь. Я закрыл глаза на обряд, закрыл глаза на то, что ты не желал со мной ночевать, я ни слова поперек не выказал тебе ни в чем! И ничего ласкового так и не услышал от своей жены в ответ.  — Хан… — Снова просишь меня? О чем на сей раз? О прощении, о милости, о жалости? Что тебе на сей раз от меня нужно?! Прислушаешься ли после этого хоть к одной моей просьбе?! Чонгук гневно выдыхает, руку с подбородка омеги снимает, перекладывая на ягодицы, к себе подтаскивает, и Тэхен животом ощущает укрупнившееся желание альфы.  Началось. Ад наяву развернулся в их шатре. Чонгук не просто убьет его по случайности. Чонгук сделает это намеренно. Возьмет омегу грубо из-за злости, в качестве наказания ему. А этот чудовищный орган, уже сейчас продавливающий своей тяжестью живот юноши, разорвет его нутро вовсе. И будь Тэхен примерной женой и правильной омегой, воспитай его кто-то в непререкаемом послушании и взрасти железную стойкость, он бы смирился, сжал зубы и стерпел все кары. Втемяшь ему в голову, что слово мужа является над ним управой, а не собственная воля, Тэхен бы беспрекословно дал себя убить и умер сам по велению супруга. Но никто так не воспитывал омегу. Он вырос сам, вечно прячась и убегая, а страх и осторожность были залогом его целости и сохранности. Не попадаться на глаза, не говорить лишнего слова, прятаться пока не поздно и наблюдать исподтишка, не вознося себя в центр внимания — все те заповеди, которые помогли вырасти неугодному племени омеге.  Инстинкты не всегда оценивают здраво возможности тела. Но на то они и инстинкты, чтобы защищать до последнего и заставлять бороться, какой бы удручающей ни была ситуация. Иначе объяснить внезапную смелость, прорывающуюся сквозь мокрую истерику, Тэхен не может. Хан впечатывает его в постель, рукой забирается под рубаху, шершавыми пальцами щупая живот, а омега брыкается, пинается ногами и кричит истерически. Чонгук морщится от захлебывающейся истерики юноши, пытается его усмирить, заставить перестать трепыхаться, но Тэхен начинает бодаться ступнями, бьет альфу в живот, который, не ожидав такой реакции, это позволяет.  Растерянный Чонгук отступает, в его глазах будто на миг пролетает ясность, но Тэхен, не контролируя себя от ужаса и взявшей контроль над телом истерики, с размаху бьет хана по лицу, тем самым ставя точку в своей судьбе. Испугавшийся собственного удара, Ким ахает, прижимает к боку треклятую руку, на опешившего больше от смелости, нежели силы удара вождя даже не смотрит.  — Не трогайте, Чонгук! — кричит последнее, что остается, хотя хан даже не предпринимает попыток приблизиться к бьющемуся в истерике омеге.  И точно так же, наблюдая со стороны за чужим разрушающим состоянием, позволяет выскользнуть из шатра. Не спешит догонять сам и не посылает никого вдогонку. Глядя на дрожащие руки, Чонгук, отрезвленный собственным именем, сам начинает задыхаться, в мысленной агонии моментально вспоминая о ноже.

***

Желание жить гонит Тэхена прочь из шатра, требует наплевать на нарастающую нехватку воздуха в легких и опухающее от боли горло. Ступни также саднит от чересчур быстрого бега, а глаза жжет от обилия слез, застилающих вид впереди. Отбиваясь от хана, Тэхен потерял сандалии, и теперь мелкая каменная крошка царапает чувствительную кожу.  Омега бежит, постоянно оглядывается, словно на него организовали охоту. Глазами страшится увидеть догоняющего хана, его воинов или, чего хуже, разъяренного Сынхона с ножом, получившего указание зарезать Кима без шанса на помилование. Паника, набатом стучащая по голове и оглушающая, не дает заметить пустоту в стремительно темнеющем племени. Голова работает на высших возможностях, придумывая планы отступления и побега. К кому пойти? Где спрятаться? Сбежать в степь? Там негде укрыться, Тэхен долгие часы будет как на ладони и оторваться от преследований вождя не сумеет. Броситься в Онон и позволить течению унести себя вниз? Тэхен с большей вероятностью захлебнется в потоке воды, чем доберется до безопасного места целым. Да и куда ему идти? Где и кто в степи или внизу по течению реки его примет? В соседних племенах, о местонахождении которых омега не имел ни малейшего понятия, Тэхена самостоятельно покарают за предательство своего вождя, а Чонгуку отправят только его голову.  Сердце, что любви долгие годы не знало, но было рождено для этого, само подсказывает ответ. И хотя он кажется абсурдным, совершенно бессмысленным и опрометчивым, у Тэхена нет иного варианта, кроме как довериться этому странному чувству. Прячась по углам и передвигаясь пригнувшись к земле, Тэхен перебирается от шатра к шатру, лишний раз не замечая тихих голосов, раздающихся из тканевых домов его соплеменников. Не вкушает юноша и уютных запахов, которыми пропитана их земля во время ужина, не слышит он шума ребятни, что не успокоилась после насыщенного светового дня и теперь ни в какую не хотела садиться за стол. Может, на этом всем будет концентрироваться тоскливый брошенный бродяга, а не мальчишка, серьезно боящийся за свою жизнь и ожидающий преследования из-за каждого угла.  Тихий стук в деревянный каркас шатра, от которого вздрагивает сам Тэхен, на самом деле безумно тих, походит на шепот среди всех вариаций стуков. В закрытом шатре перед омегой стоит тишина, а из-под его полы не виднеется ни огонька — матушка всегда рано ложилась спать и к такому же, завязанному на солнечном свете, режиму приучала и Тэхена с малых лет.  Тэхен стучит снова, одними губами беззвучно молит, чтобы услышала, чтоб открыла и приняла. И сияет ярче солнца после дождя, стоит заметить в отодвинувшейся ткани хмурое лицо матери.  — Что с тобой? Ты весь грязный и опухший. Ты что, забыл, где у нас речка? Почему ты ходишь и своим неопрятным видом позоришь меня и Чонгука? — сразу же начинает змеей шипеть мать.  — Матушка. Мамулечка. Прошу тебя, всех богов и духов заклинаю на твою щедрость, — падает на колени перед женщиной Тэхен, складывает ладони. — Прошу, помоги мне. Убереги меня. Я не слушал твоих наставлений, и теперь не знаю, как мне быть. — Как-как, — фыркает мать, презрительно щурясь, — а раньше надо было думать. Что, считаешь, мать должна была свою молодость положить на тебя, обузу поганую, а сейчас и старость класть, потому что ты не только уродом по природе, но и дураком еще вырос? — Дурак, матушка, я дурак, — плачет Тэхен. — Что угодно сделаю, любые тягости вынесу ради тебя, ты только спаси! Прошу, защити! — переходит на шепот, пугливо озираясь. — Что натворил-то лучше скажи сначала, — нехотя спрашивает мать.  — Хана разгневал. У хана гон, он зол как черт, кричал на меня, наверное, поколотить хотел, а я убежал. Матушка, он меня теперь убьет. Спаси меня, родная! От услышанного у престарелой женщины глаза на лоб лезут. Она тотчас бледнеет, сама оглядываться начинает и нервозно теребит старенькое поношенное полотенце, что когда-то было белым и свежим.  — Не мели своим языком невпопад! — шипяще возмущается мать. — Сейчас ты встанешь, вытрешь свои сопли и вернешься домой, как порядочный супруг. Встанешь перед ханом на колени, как передо мной сейчас, и точь-в-точь повторишь все слова.  — Матушка, не надо, не говори так! — трясется омега. — Хан меня совершенно точно забьет.  — И поделом тебе! От власти нашего вождя не сбежать! А ты вздумал ему, мужчине в гоне, отказать! — всплескивает руками женщина. — Пойди прочь с моего шатра, пока меня не обвинили в твоих грехах! — Мамулечка, это все огромное недоразумение. Этого не должно было случиться, — воет Тэхен. — Это все Сынхон. Господин Сынхон подсунул нашему хану отвар какой-то, а он и вызвал гон. Хан когда образумится, в себя придет, сам все поймет, матушка! А я у вас пока поживу, спрячусь где-нибудь. Даже если и будут проверять, искать, ты скажи, что нет меня. Я под кроватью могу спрятаться. Или в кипе грязного белья. Там точно искать не станут! Дергающимися, ослабевшими пальцами Тэхен цепляется за край юбки матери, тянет на себя, отказываясь выпускать родительницу. Та же в ответ начинает нервничать куда сильнее, а услышав имя Сынхона ахает в ужасе, сильнее отталкивая от себя сына. — Тем болей! Тем болей не смей втягивать меня в эту передрягу! И перед ханом, и перед достопочтенным господином Сынхоном хочешь меня опозорить? Нет, даже не смей просить! Меня за такую наглость, за укрывательство предателя точно из племени прогонят или как минимум плетками поколотят! Уйди ты, кому говорю! — зло вскрикивает мать, отпихивая ногой Тэхена. — Не подходи ко мне я сказала!  — Мамочка, ну, пожалуйста. Ты же… Ты же моя мама… Кто же еще меня спасет? Кто же еще меня защитит?! — Не мать я тебе! — раз и навсегда отрезает женщина, отбиваясь старым полотенцем. — Пошел вон отсюда, паршивец! Здесь больше нет дома для тебя! И матери нет! И когда тебя перед всем племенем судить будут, я при всех заявлю, что такой паршивец дрянной не может быть моим сыном! Вон, пока я сама господина Сынхона не привела! Он с тебя шкуру точно спустит, а потом к хану вернет, чтобы тот еще раз спустил! Будешь знать, что значит быть женой вождя! И его гонят прочь, словно проклятого, словно больного, от которого можно подхватить заразу. Его хлестают грязной тряпкой по лицу, пинают ногами, лишь бы не подходил, и отрекаются, будто он навечно получил клеймо позора. И когда последняя дверь закрывается перед носом, нет никаких сил двигаться дальше.  Почему все эти беды случаются с ним? Почему самые неподъемные трудности достаются ему? Разве справедливо это? Разве кару свыше не посылают только плохим, по-настоящему грешным людям? Убийцы, воры, лжецы, предатели — разве можно отнести Тэхена хоть к одному из этого списка?  А предки? Неужели у Тэхена нет никого, кто, глядя с небес, сжалился бы над ним, попытался защитить, хотя бы помочь или дать знак, как отыскать выход?  Отчаяние. Обреченность и бесконечная усталость. Руки опускаются, когда все двери друг за другом захлопываются перед лицом Тэхена. Возможно, так и выглядит конец? Тэхен достиг тупика своей жизненной дороги, просто еще не смирился с этим? А как смириться? Как принять, что тебе не повезло, тебе не досталось от судьбы счастья, даже надежды на него? Это чувство, от которого хочется нетерпимо рыдать, и есть отчаяние? Так ощущается одиночество, когда среди огромного племени, среди бесконечного мира, не нашлось человека, родного, от которого в сердце теплеет и на душе легчает, и беспомощность, когда что бы ты ни предпринимал, как ни надрывался, повлиять на действительность не мог?  Так ли ощущается бессмысленность всех своих поступков, слов и в особенности мыслей, которым на самом деле никогда не суждено было воплотиться в реальность? Скажи кто-нибудь маленькому Тэхену, который любит беззаботно копаться в песке и прятаться от взрослых, что его жизнь, по крайней мере хотя бы на каплю счастливая и отчасти свободная, закончится в этот день, был бы этот ребенок все таким же улыбчивым и дружелюбным? Покажи мальчишке образ взрослого юноши, упавшего на колени от бессилия, от разбившихся надежд и мрака впереди, которого теперь никак не избежать, захотел бы этот ребенок жить дальше? Глотая горькие, душащие слезы, Тэхен, пошатываясь, поднимается на ноги, плетется уже смиренно. Когда шанса на счастливое не остается, приходится выбирать меньшее из зол. Утонуть в неуправляемом потоке, умереть от голода или жажды в пустой, неблагосклонной степи или вернуться в ад наяву с повинной, добровольно зайти в клетку, в которой теперь будет только плохое?  Вероятно, хан его действительно изобьет, и сделает это от всей души. Затем он его точно принудит к близости, и не успокоится, пока Тэхен не понесет. Как сложится их совместная жизнь дальше омега не знает, но сомневается, что поутру хан станет прежним Чонгуком, понимающим и терпеливым, почти приручившим Тэхена. Оставался еще один вариант. Невероятно абсурдный и бессмысленный. На коленях приползти к Сынхону и попросить о смерти, что станет спасением. Однако вряд ли старик с милосердием подарит ему то, чего сейчас так жаждет Тэхен. Обычно альфа действует строго наоборот. Тэхен босиком ступает по вытоптанной песчаной земле, снова не обращает внимания на жжение и пощипывание образовавшихся ранок на ступнях. Идет, не поднимая головы, и на сей раз не боится нарваться на преследование. Слезы перестают лить, а глаза стекленеют. Теперь просто болит голова, а опухшее лицо, будто свинцом налитое, тянет к земле. Так бы и упал в грязь, не вставая. Будь омега сейчас в здравом уме, возможно, заметил бы, что редкие встречные на улице соплеменники не обращают на него внимания. Некоторые разве что удивляются столь растрепанному диковатому виду и отсутствию обуви. Однако никто не бежит к хану, никто не зовет Сынхона и никто не пытается задержать самого Тэхена до прихода властвующих мужчин.  Никто не пытается его поймать. И будь Тэхен способен рассуждать, наверняка бы сделал определенные выводы. Но не сегодня. Не в его состоянии.  Решимости как не было так и нет, и вместо шатра хана Тэхен находит себя возле дома Юнги. Пускай он приведет его в руки мужу. Не стучась, не дожидаясь ответа и никак не сообщая о своем визите, Тэхен оттягивает полу шатра вбок, замечает Юнги, сидящего в позе лотоса на полу со свитком на коленях. Альфа недоумевает краткие секунды, затем тут же подскакивает, отбросив все свои дела, и спешит к Тэхену. Заметил его удручающий вид. — Тэхен! Что с тобой случилось? — совершенно искренне интересуется мужчина, суетливо оглядывает обреченно сжавшегося омегу со всех сторон, а после, нарушая всевозможные запреты, касается его плеч, притягивая к себе в успокаивающем жесте. — Ты пострадал? Кто сотворил с тобой такое? — Спасите, Юнги… — губы не подчиняются разуму и лопочут полную чушь.  — На тебя напали? Тебя ранили?! Чонгук знает? Где он?!  — От Чонгука… Спасите… — собиравшийся было бежать к хану Юнги резко тормозит, возвращая взгляд на заплаканное лицо омеги. — Что он сделал? Что сотворил этот невежественный олух? Он тебя бил? Он выгнал тебя из дома, Тэхен?! — в нарастающей панике Юнги повышает голос и слегка встряхивает Тэхена за плечи, но скорости мышления это не придает. — Я сам… Сам ушел. Я, — всхлипывает Ким, — убежал. Иначе бы Чонгук… Иначе… Заламывая брови, Юнги с жалостью глядит на запуганного омегу, на которого вновь накатывала истерика. Оглянувшись по сторонам лишь по привычке — даже в присутствии посторонних глаз действовать бы пришлось незамедлительно — Юнги заводит Тэхена в свой шатер, ведет к расстеленной кровати и усаживает. Альфа наливает из кувшина прохладной воды, передает ее Тэхену, чтобы тот успокоился, освежился и восстановил дыхание.  — Расскажи мне все по порядку, — просит он, присев напротив на одно колено.  — Вы… Вы говорили мне как-то говорить, если Чонгук меня обижает, — кулаками трет не прекращающие литься слезы. — Вы правду тогда говорили? Или вы сейчас тоже разозлитесь, позовете Чонгука и вдвоем меня поколотите? — очевидно глупый и по-детски наивный вопрос. — М-матушка уже прогнала меня и сказала, что я ей больше не сын. Она запретила мне приходить к ней в дом. — Тэхен, я клянусь тебе своей честью воина, что был тогда с тобой откровенен. Мы не были близки раньше, но я ставлю на кон свое сердце, когда сейчас говорю, что нахожусь на твоей стороне. И тебе, и Чонгуку я желаю только счастья, но я знаю нашего вождя уже долгие годы, потому допускаю, что с ним может быть сложно. Что бы между вами ни произошло и кто бы ни был виноват, никто не должен применять физическую силу. И я не дам Чонгуку причинить тебе боль. Я заставлю его, дикаря нашего, образумиться. Не бойся, ты не совершил ошибки, прийдя ко мне. Я помогу всем, чем смогу. А отгородить тебя от нашего хана — это точно в моих силах. Можешь быть уверен: пока ты находишься в моем шатре, тебя окружает безопасность. И никто, даже наш хан, не посмеет сюда зайти. Но для того, чтобы помирить вас, я сперва должен узнать, что произошло. А после объяснить в очередной раз Чонгуку, где он оплошал.  — Нет! — в панике вскрикивает Тэхен и даже отползает назад по постели. — Нельзя говорить с Чонгуком!  — Тэхен, мы можем поговорить с ним завтра, если тебе так будет спокойнее. Ты можешь провести ночь здесь, я обещаю, что я и мой дом не станут угрозой для твоей чести. — Завтра тоже нельзя идти к Чонгуку! У него сейчас гон! — Ты уверен в этом? Я не осведомлен о цикле Чонгука, но обычно в преддверии гона его общее состояние и настрой изменяются. И это заметно. — Это все из-за Сынхона. Его жена приготовила какой-то отвар, и он вызвал у хана гон.  С этого места Юнги начинает слушать внимательнее, а Тэхен наконец изливает душу. Он рассказывает невнятно, хаотично и перепрыгивая с события на событие. Сперва он говорит о том, как пришел в шатер и застал Чонгука, совершенно дикого и неконтролируемого. Рассказал подчистую все те гневные ругательства, что выдал ему хан, и признался в тех вещах, которые должен был держать в строжайшем секрете: о провалившемся обряде и отсутствии крови, о том, как ночами боялся хана, ожидая смертельной близости вновь, и как не мог рядом с ним спокойно спать. Если Юнги и пребывал в возмущенном шоке, то виду не показывал, продолжая слушать Тэхена и ни разу не перебивая. После Тэхен вспоминает о Сынхоне. Рассказывает сквозь просящиеся наружу слезы, как они с женой осматривали его с утра и ругались за то, что Тэхен не понес от хана. Омега также упоминает, что еще несколько месяцев назад, когда хан и Юнги были в походе, а у Тэхена началась первая течка, Сынхон его запугивал и требовал как можно скорее родить вождю наследника.  Подробно описывает план советника и его жены, который при нем же они и озвучили. О том, как специально заперли его, чтобы осуществить задуманное и отравить Чонгука. Плачет, когда опять вспоминает злые слова матушки.  Вспомнил под конец рассказа Ким и об угрозах старика: о том, что тот, оказывается, топил или же подводил омег мужчин к самоубийству, о том, как он угрожал этим же и Тэхену, о ноже, из-за которого в том переулке Тэхен и вида подать не мог, что находится в опасности. Дрожа в припадке, Тэхен заканчивает историю тем, как Сынхон обещал продать его в рабство другому хану втайне от Чонгука.  И если Юнги трогает его рассказ, если пугает или вызывает ярость, то внимательное лицо никак это не показывает, и так для Тэхена, пожалуй, и лучше: кричи сейчас Юнги, успокаивай или ругай, омеге могло бы стать только хуже. Когда Тэхен замолкает, альфа делает медленный вдох, прикрывает глаза, делает выдох и встает с колен, никак не комментируя услышанное. Юнги отходит к краю шатра, у которого стоит добротный комод, достает оттуда чистую белоснежную простыню, которая едва не скрипит от свежести, и перестилает кровать, попросив Тэхена встать. После вытягивает из-под кровати деревянный таз, уходит на короткое время, возвращаясь с наполненной емкостью. Дает омеге полотенце и маленькую деревянную пиалу. На ее дне виднеются остатки непонятной жижи, покрывшейся сухой коркой. — Сегодня ты переночуешь здесь, Тэхен. Воду взял из реки, она еще теплая. Обязательно промой мозоли и царапины на своих ногах, у меня осталось немного заживляющей мази. Одежду сменную дать не могу, боюсь, что тебе ничего не подойдет. Спать я буду на полу, — опережает почти вырвавшийся изо рта омеги вопрос. — Я уже говорил, что в моем доме никто не станет покушаться на твою честь и достоинство. Все понял? Мне нужно отойти. — Не надо, — мотает головой Тэхен. — Не уходите, пожалуйста.  — Тэхен, что за дела? Ты уже не ребенок, чтобы бояться темноты. Нельзя быть таким пугливым, когда у тебя имеется муж и семья, — пытается отшутиться Юнги не совсем удачно. — Я, конечно, не твой альфа, но заверяю, что вернусь как можно раньше и буду сторожить твой сон от всех кошмаров. Могу даже под кроватью спать, чтобы ты точно был уверен, что там никто не затаился. — Вы же… Вы же не пойдете сейчас к Сынхону, чтобы выдать меня? Вы же… правда поверили мне? И пока вас не будет, Сынхон ведь не придет сюда, чтобы… — вслух произнести не решается, обрывисто выдыхая.  Юнги должен испытывать раздражение, должен злиться на состояние омеги, но вместо этого он как-то по-отечески касается его плеча во второй раз, не сжимает, а ласково гладит, не в силах дать большего успокоения в этот момент. — Я верю тебе. Верю и жалею, что не догадался обо всем сразу, хотя бы когда встретил вас тогда, в темноте шатра совета. Я должен был давно понять, что у Сынхона не могло быть добрых намерений по отношению к тебе. Мы с Чонгуком были слепы. Он — из-за преданности этого мерзавца еще его отцу. Я — из-за глупости. Поверил, что все желают счастья хану и одобряют его решения.  — И что теперь будет? — С тобой, Тэхен, ничего плохого. Обещаю тебе, что все закончилось. Здесь тебя искать никто не будет. Сынхон не знает, где ты, и до тебя больше не доберется. Мы с ханом позаботимся об этом. Пожалуйста, обработай свои ноги и ложись спать. Поутру все разрешится. А если я верну тебя хану в таком виде, измученного, перемазанного и исцарапанного, то бить и убивать он будет меня. Кажется, периодами наш вождь ревнует тебя даже к своему названному брату. Тоже хочет, чтобы ты так внимательно его слушал и смеялся над шутками. Рассказать ему парочку моих, что ли? Ты бы посмеялся тогда для вида, чтобы он перестал чувствовать себя нелюдимым и отталкивающим, — шутит Юнги. Вот только Тэхену сейчас совершенно не до смеха. 

***

Юнги застает хрипящего хана склоненным в три погибели над собственным запястьем. Рыча сквозь зубы, Чонгук давит ножом на руку, против воли и всяких инстинктов кромсает себя, и первая кровь уже течет по лезвию. Не медля ни секунды, Юнги отточенным движением сбивает хана с ног и вырывает нож, откидывая его не глядя в дальний угол шатра. Беснующегося мужчину Мин, кряхтя от усердия, придавливает лицом к земле.  — Пусти! Пусти, предатель, я должен очиститься от греха! — Вот сейчас и очистишься. И от грехов, и от проклятий, и от всего этого варева, коим тебя черт знает сколько травили.  Действуя слажено, пока Чонгук, охваченный злобой на самого себя, не вернул контроль над телом, Юнги тащит его за шею и плечи, всего мокрого от кипящей испарины, на свежий, прохладный воздух. Не отводит далеко от шатра, ибо каждая минута на счету, почти у входа наклоняет голову и грубо пропихивает два пальца в горло, до костяшек, пока кончиками не утыкается в чувствительную глотку. Вождя скручивает в болезненном рефлексе, а на руку Юнги и землю выливается в несколько схваткообразных подходов не успевшее перевариться зеленоватое варево. Запах отдает кислым привкусом желудочного сока.  — Ты что творишь? — вытирая рот ладонью, предостерегающее рычит Чонгук. — Рассудок потерял?! Или смелости набрался?! — Сынхон напоил тебя какой-то бурдой, которая должна была вызвать гон, чтобы ты набросился на Тэхена, — кратко, без предисловий и заикания выдает Юнги.  На лице Чонгука эмоции сменяются одна другой. Нарастающая злость переходит в удивление, затем превращается в миг ярости, а после немедленной решительности.  — Помоги мне вымыть эту дрянь. Она не успела еще подействовать? — Не должна была.  — Где Тэхен? — В безопасности. Спрятал его от Сынхона.  Двое мужчин быстрым шагом направляются к реке. Чонгука явно мутит и качает после отвара, вызвавшего жар, а затем скоропостижного избавления от этого варева — альфа периодически приостанавливается ради глубоких вдохов.  На берегу реки Чонгук обильно пьет, горстями черпая воду, затем в камышах и зарослях вейника при помощи Юнги избавляется от жидкости снова, проходя через этот неприятный круговорот по меньшей мере три раза. С каждым высвобождением желудка голова вождя будто становится чище, а в тело возвращается привычная здоровая легкость. Судя по всему, Юнги прибыл как раз вовремя, и лишь малая часть отвара успела впитаться в кровь.  Чуть позднее, сидя у воды согнувши колени, постепенно приходя в чувство, Чонгук повторяет вопрос насчет Тэхена, явно требуя подробностей.  — Я оставил его в своем шатре. Ночь он проведет там. Я заменил постель, — сразу же поясняет Мин. — На ней нет моего запаха.  — Ты сказал, что спрятал его от Сынхона. Он угрожал ему? — догадывается Чонгук, еще не зная всей истории. — У тебя больше нет с собой опасных для моей жизни предметов? Ножей, сабель, может, отравленных игл? Я не хочу лишиться жизни или стать калекой, когда ты потеряешь контроль. — Я должен потерять? Юнги удручающее вздыхает.  — Ты определенно его потеряешь. Так, собственно и происходит. Если информацию о замыслах Сынхона Чонгук воспринимает еще сносно, скрипя зубами, то когда Юнги начинает рассказывать о том, как долго альфа терроризировал Тэхена и, вдобавок, угрожал ему, то здравый смысл добровольно отдает контроль уничтожающей ярости. Хан подрывается с песка, намереваясь пойти и сию же минуту произвести казнь.  О некоторых вконец личных вещах мужчина вождю не рассказывает. Этим и Тэхен не должен был делиться, но, судя по всему, омега остро нуждался в собеседнике, в том, кто может выслушать и схоронить отягощающие душу секреты.  — Попридержи коней, палач, — останавливает его Юнги, придерживая ладонью. Правда руку Мин тотчас убирает, заметив еще сильнее потемневшее лицо вождя. — Сейчас уже ночь на дворе, Чонгук. Толку от того, что ты прирежешь Сынхона у него в постели, когда народ даже не узнает, в чем он провинился. Ты наоборот покажешься безумцем.  — Мне все равно. Дай пройти.  — Они посчитают, что их хан сошел с ума, раз убил своего ближнего советника и друга отца. Сынхона нужно судить прилюдно. Ты ведь собирался присвоить ему наказание, да? — колеблется Юнги в сомнениях. — Думал изгнать его из племени. Я бы даровал ему жизнь в страданиях степи, если бы он не стал угрожать моей жене смертью. За это он сам будет казнен. За годы верной службы позволю выбрать способ смерти самому, — выносит вердикт Чонгук.  — Тогда тем более необходимо провести суд, чтобы племя знало о том, какие мерзкие вещи он творил. Твое суровое решение оправдано, но чтобы люди с тобой согласились, они должны сами увидеть, какая гнилая личина скрывалась под его заискивающей улыбкой! Тэхен должен выступить и выдвинуть обвинения!  — Нет, — тут же отрезает Чонгук. — Без Тэхена. Я запрещаю втягивать его.  — Тогда нам нужно время, чтобы собрать доказательства. Я буду свидетелем и расскажу про угрозы. Мать Тэхена заставим подтвердить, что было и остальное. Похоже, они с Сынхоном были заодно, но если пригрозить, то она и сына родного продаст. Хотя… — вид Юнги становится печальней, — она уже.  — Ее изгоню из племени. Если Тэхен захочет.  — Я справлюсь к рассвету, — в уме прикидывает предстоящую работу Мин. — Такой срок тебя устроит? Чонгук кивает. Спокойствие, судя по всему, постепенно возвращается к вождю. Он жалостливо вскидывает брови, поворачиваясь лицом к шатрам племени. Рядом с Юнги не боится показаться слабым. — Хочу увидеть Тэхена. — Дай ему время, Чонгук. Его дух куда более хрупкий, чем твой воинский. Он все эти дни был погружен в сильнейшие переживания. Только Тэхену известно, какие ужасы он пережил и как за эти дни настрадалась его душа. Когда нам, альфам, угрожают смертью или пытками, нас захватывает злость. У нас есть крепкие тела и закаленный дух. И тело, и разум мы подвергаем страшнейшим пыткам, которые называем тренировками. И они у нас крепки как сталь. Мы не такие чувствительные, как омеги, мы ведь специально живьем срезаем все чувства с сердца, чтобы оно поскорей зарубцевалось и перестало мешать голове. А омеги не такие. — Нежные, — хрипло, будто речь внезапно стала тяжело даваться, говорит Чонгук. — Он самый нежный.  — Да. Так и есть. Именно поэтому нашим омегам, нашим женщинам и прекрасным юношам нужна опора, готовая принять весь удар на себя. Им нужны храбрые мужья.  — Не было у Тэхена настоящего мужа рядом… Будь Чонгук зверем, завыл бы да заскулил повержено. Возможно, зверя бы Тэхен сумел понять куда быстрее: он бы заскребся, завилял бы хвостом перед омегой, живот обнажил и добровольно устроился под ногами.  — Почему он не сказал мне? — разбито спрашивает Чонгук и разбитым его, непобедимого воина, делает только любовь.  — Наверняка думал, что ты одобряешь действия Сынхона. Всем в племени известно, насколько они близки были с твоим отцом. Сынхон, можно сказать, тебе его и заменил, когда бывшего вождя убили. Но, мне кажется, — тянет Юнги, — что сегодня он хотел прийти к тебе и все рассказать. Однако Сынхон добрался до него быстрее. А дальше ему стало страшно. Он даже мне и намекнуть не мог, зная, что тотчас получит ножом в спину… — Ублюдок, — моментально мрачнеет Чонгук.  — Кажется, у Сынхона имеется ненависть к омегам-юношам. Он говорил Тэхену, что приложил руку к убийству и пропаже многих из них, но мы уже не успеем проверить подлинность его слов. Не исключено, что он пытался сильнее припугнуть его.  — Я должен извиниться, должен… доказать, что я достойный супруг. Я должен вернуть себе… — и будь этот мужчина способен плакать, наверняка бы прослезился, настолько болело и резало сердце под огрубевшей коркой, — мою женушку. Но я сделал ей больно. Я… Я ублюдок похуже Сынхона.  — Больно сделал не ты, а влияние Сынхона и его отвары. Будь ты в здравом уме, никогда бы не посмел даже голос повысить на свою женушку. А при приближении гона уж точно сбежал бы куда подальше от Тэхена ненаглядного. На самом деле, Чонгук, я думаю, ты бы не взял Тэхена силой даже под влиянием гона. — Не хочу думать, — качает головой альфа. — Но, Юнги. Ты же мне все еще брат? Можешь хотя бы высечь меня розгами? За мою ярость к женушке и потерю контроля. Юнги фыркает, затем то ли давится, то ли хрюкает, а после окончательно позволяет бесстыдному смеху вырваться наружу, прямо в лицо окаменевшему хану. По замершему громадной глыбой или даже грудой скал альфе можно судить о том, что Чонгук испытывает нечто, отдаленно напоминающее смущение.  — Чонгук, у тебя, оказывается, отменное чувство юмора, — все не может успокоиться воин. — Только давай ты это предложение выскажешь Тэхену. И если он одобрит, скажет, что тоже хочет, чтобы тебя высекли как юнца придурковатого, то, так уж и быть, я это сделаю. Правда, вряд ли смогу бить в полную силу из-за смеха.  — Я не шучу. Я хочу, чтобы ты меня высек, а я получил наказание. — Хватит, Чонгук, хватит! Ты еще и выпороть себя попроси! У меня-то рука тяжелая, — почти плачет Юнги. — Если тебе так удобней, то выпори.  — О боги, я больше не могу. Чонгук, запомни. Порют детей и омег в постели.  — Не понял, — хмурится альфа. — В постели омег любят. — Иногда, когда очень сильно любят, — уточняет Юнги сквозь лукавую улыбку, — порют от больших чувств. Омеги очень часто сами этого хотят. — Неужели Тэхен тоже хочет? — Нет! — поспешно заявляется Юнги. —Тэхен не хочет! Это я тебе гарантирую. — Тогда не забивай мне голову всякой ерундой. Лучше говори, что Тэхен хочет. — Уверен, что в этот самый момент он хочет только отдыхать. Потому не стоит его беспокоить. Я слышал, что омеги восстанавливаются после пережитого стресса во сне.  Чонгука явно не устраивает такой расклад, но он все же мирится с ним, соглашаясь, что Киму нужен отдых. Им с Тэхеном еще предстоит тяжелый разговор, который вряд ли обойдется без помощи Юнги. Ночь окончательно принимает мир в свои владения, и на почерневшем небе всплывает полная, слепяще яркая луна. Ее белое сияние отражается, танцует по воде и перекрашивает песок с ярко-желтого солнечного в свой сероватый оттенок. Река, не справляясь с неустанно подступающим холодом, в конце концов отдает свое тепло песку и воздуху вокруг, но и те не могут его удержать. Ночи в степи холодные, непривыкшего путника после плавящей жары могут напугать и болезнью наградить. Мужчинам приходится вернуться обратно в поселение, где все еще между шатров гуляет тепло от потухших костров.  Ночь у обоих предстоит бессонная. Но их жертва отдыхом абсолютно мала и незаметна по сравнению с тем, какую жертву заставили принести одного омегу. 

***

Сомкнуть воспаленные глаза за всю ночь так и не удается. Тэхен сидит у самого края кровати, качается взад-вперед, поджав под себя никак не согревающиеся ступни. Каждый шорох, будь то прошедший мимо шатра человек или дунувший ветер, погнавший сухостой со степи, заставляет омегу вздрогнуть, сжаться и затравленными глазами упереться в выход из шатра.  Юнги за долгие часы так и не вернулся, даже не навестил, а это могло означать только одно: хан или Сынхон прибили и его. Успели ли они узнать, где Юнги спрятал Тэхена? Или они рыщут по всему племени, обыскивая шатры?  Ближе к рассвету сердце и глаза начинают болеть от напряжения. Ночь без сна, проведенная в переживаниях, сказывается на организме Тэхена. Головная боль уже даже не замечается, а внезапно ускорившее ход своего ритма сердце вкупе с редким, но острым покалыванием, игнорировать невозможно. Как долго Тэхену можно здесь оставаться? Его ведь в конце концов рано или поздно найдут или уже нашли? Что если воины хана поджидают его у входа, хотят, чтобы омега сам вышел? Может, шатер Юнги и правда защищен от посторонних какими-то заклинаниями шамана? А разве Юнги в такое верит? Хаотичные мысли, возникающие в его голове, уже не проверяются на здравость.  А что, если все это время Юнги бьют и пытают по вине Тэхена? От страшной догадки юноша замирает, а боль в груди, кажется, нарастает. Может, Юнги все еще защищает его молчанием, и за это подвергается страшнейшим болям и наказаниям? Омега судорожно выдыхает.  Если Юнги убьют из-за него, это будет самый ужасный исход из возможных. На Тэхене тогда и правда появится клеймо убийцы. И дальше жить придется с этим мучительным грехом.  Чувство справедливости, сострадания и уважения к единственному протянувшему руку помощи оказывается сильнее всяких инстинктов. На ослабевших ногах, не успев собраться с силами, потому что их у него не осталось, Тэхен подходит к выходу из шатра, подглядывает сперва в тонкую щелочку, а после несмело выползает наружу, слепясь от первых лучей солнца.  Выжженная, перетоптанная за долгие годы обитания племени здесь, земля пустая. На ней ни одной бодрствующей души. Это лишь временно, и спустя какие-то полчаса должны показаться первые, особенно ранние люди. Племя вот-вот проснется. В растерянности оглядываясь по сторонам и не зная, куда ему идти дальше, Тэхен не замечает, что один из жителей уже проснулся. Ему посчастливилось пробудиться по нужде совершенно случайно. И так же по воле случая или несказанной удаче наткнуться на воровато озирающегося, выходящего из шатра чужого мужчины, ближнего товарища хана, супруга вождя. Совершенно точно бывшего супруга. Сынхон злорадно ухмыляется, потирает ладони, что глупый омега самостоятельно ему развязал. Блуд карается законами племени по всей строгости. Блуд за спиной их вождя равносилен смерти.  — Потаскуха! — Сынхон с разбега налетает на не успевшего пикнуть Тэхена, с размаху бьет его по лицу, отчего омега валится на землю. — Вместо благодарности вождю по рукам у него за спиной вздумал пойти!  — пинает скрутившегося юношу под бок. — Вставай, дрянь! — тянет за волосы безжалостно. Губы Тэхена, из которых доносится невнятный скулящий вой, теплые и мокрые от выступившей крови. Тягая за пряди, грубая рука силой поднимает его на ноги, и глаза закатываются от боли. Глаза застилает соленой пеленой, а сам Тэхен сперва не понимает, что происходит и слепо оглядывается, ищет кричащего на него Сынхона, за что его вздергивают за волосы снова, словно желают клочьями вырвать их.  — У вас, должно быть, желание быть подстилками в крови, — брезгливо цедит старик. — Я знал. Я знал, знал, что твое мерзкое тело жаждет этого! А сам-то ты хорош, так умело притворялся невинной овцой! Но все, конец твоим играм! Пусть племя узнает, какая потаскуха досталась в жены нашему хану. Боль распространяется по всей голове, оглушающей пульсацией доходит костей, и кажется, что Тэхену вот-вот сдерут кожу вместе с волосами. Он тянется пальцами к сжавшим пряди рукам, царапает их, ногтями дерет, лишь бы ослабить хватку и выпутаться, но все это оказывается бесполезно. Сынхон дергает его вперед, волочит по земле, явно упиваясь горючими слезами омеги. — Жители племени! — выкрикивает старик на всю округу, пробуждая любопытных соплеменников. — Узнайте же воистину отвратительную правду! Подкидывая отяжелевшее, словно мешок, тело омеги ближе к себе, Сынхон ловко приставляет к тонкому горлу и дрожащему от поверхностного дыхания кадыку нож, лезвие прижимает совсем близко к коже и натянувшимся под ней жилам. Пока не режет, но стоит руке дрогнуть, как польется кровь.  Выбирающиеся из шатров люди еще сонные, непонятливые. Их глаза, покрытые пеленой, удивленно разглядывают приковывающего к себе внимание Сынхона с надрывающимся от плача омегой в его тисках. У Тэхена от накатившей паники не выходит выговорить даже одного слова. У него не выходит позвать на помощь, только глотать кровь с мокрых горячих губ. Кровь тонкими струйками льется по подбородку, катится по шее, и в разворачивающемся кошмаре Тэхену кажется, что Сынхон уже перерезал ему глотку, уже убил, и кровь эта льется из-под лезвия. Переминаясь с ноги на ногу, вставая на цыпочки и как можно выше вытягивая шею, он пытается уйти, отодвинуться хоть на палец от беспощадного металла, что может убить его даже от ненароком вырвавшегося вздоха Сынхона.  — Этот омега предал любовь и благосклонность нашего вождя! Не взирая на всевозможные проклятья и душевные устои, он пошел против чести вождя и правил нашего племени. Он отдался в объятья другого мужчины! Я видел его выходящим из чужого шатра! — ревет Сынхон как на празднестве. — Своим поступком, позволив чужому человеку коснуться тела, одаренного любовью нашего вождя, он опозорил не только хана, но и каждого из вас! Он дал клятву перед народом, перед предками и луной, что следили за создающимся союзом! Он закрепил ее кровью, а теперь отравил ее! Это тело отравлено! В нем поселилась похоть! — провозглашает мужчина. — И если теперь эта плоть коснется нашего хана, сольется с нашим правителем, она отравит и его! На протяжении долгих лет хан взращивал в себе стойкость духа, держал свое тело как можно дальше от грехов, чтобы быть чистым и справедливым правителем! Наш хан принес себя в жертву ради вас, своего народа! Он освободил разум от плотских желаний, своих стремлений, изничтожил физическое я, оставив лишь подходящую для хана оболочку! И неужели после всех этих жертв ради вас, ради нас, — поправляется Сынхон, — которые совершил Чонгук, чтобы стать ханом, стать нашим согревающим светом в холодные ночи и охлаждающей тенью в знойные дни, мы позволим этой потаскухе изничтожить хана, прервать династию духовных воплощений правителя и обречь племя на погибель? Разве стоят все наши труды и жизни низменных возбуждений этого раба похоти? Рабы рождаются рабами, потому что не умеют мыслить и чувствовать! Они приходят в этот мир, чтобы жить в грязи и предаваться самым низменным человеческим желаниям. И безнравственные действия этого юноши, служение желаниям своего тела служат доказательством моих слов! И теперь, на правах советника и того же служителя племени, как наш хан, я произведу наказание! Тэхен сипло сглатывает, бегает глазами по растерянным, но не протестующим жителям племени, ищет, за чье лицо бы зацепиться, но не находит среди собравшейся толпы ни матушку, ни Юнги, ни хана.  — Я слышу твое трусливое сердце, — ядовито шепчет Сынхон. — Забралось прямо под твою глотку. Прямо под мой нож. Я даже не думал, что ты опустишься так низко. Сам себя в ловушку загнал. Сейчас зарежу тебя, как свинью, а после доберусь и до Мин Юнги. Не нравился он мне никогда.  Тэхен в последний миг задерживает дыхание, закрывает глаза, молясь, чтобы боль была не такой острой. Сердце его и правда колотится как бешеное, болит и разрывается от страха. Так же трепещет крохотное птичье сердце, когда она попадает в человеческую ловушку.  Секунды вытягиваются, все вокруг замирает, и, возможно, это и есть смерть, раз Тэхен больше не слышит и не видит ничего вокруг. Но в следующее мгновение в тело проникает боль. Она не острая и не молниеносная, как заточенное лезвие кинжала. Она тяжелая и неожиданная, как падение и разбитые коленки.  Кажется, коленки и правда разбились. Оглушенный Тэхен не издает ни звука, когда обнаруживает себя всего в песке. Он не в тисках Сынхона, а на земле, стоящий на коленях и ладонях. Рядом внезапно возникает Юнги, взволнованно осматривает его лицо, достает неизвестно откуда платок и промакивает им губы, вытирает подбородок. От количества крови на ткани Тэхену становится еще дурнее. Он не слышит, как Юнги что-то ему говорит, совершенно не соображает и видит перед собой лишь маячащий силуэт альфы.  Юнги помогает Тэхену принять сидячее положение, позволяет опереться на себя. Когда зрение возвращается спустя время, Тэхен замечает возвышающуюся за своей спиной фигуру. Свирепый. Утративший всякие человеческие черты. Озверевший под давлением испепеляющей ненависти и ярости. Куда более опасный, чем на поле боя. Куда более страшащий, чем с обнаженной саблей. От неистового хана исходила аура смерти. Глаза мужчины налились кровью — от безудержных, первобытных эмоций полопались сосуды. Вены на запястьях взбухли от напряжения, а широкие, длинные пальцы силились раздавить горло беспомощно хрипящего, болтающего ногами Сынхона. Может и хочет убить голыми руками. На раздумья и разговоры не тратится, не издает ни звука, а в покрасневших узких глазах не мелькает и намека на злорадство и удовольствие. Сжимая худую иссохшуюся от долгих лет шею, не испытывает ровным счетом ничего. Эмоции холодные, выверенные и оттого истребляющие.  Тэхен разинув рот наблюдает за одичавшим супругом, который, кажется, в этот момент способен убить одним лишь взглядом, только мыслью. В его руках Сынхон кажется маленьким, совершенно никчемным, не похожим даже на человека. Он смехотворно трепыхается, выдавливает из горла жалкие хрипы, среди которых, кажется, мелькают булькающие мольбы.  И время, жизнь вокруг них замирает. Люди не дышат, не моргают, не смея отвести глаз. Ветер не дует и даже вода в Ононе не течет.  Бог. Его посланник. Вершитель их смертных, ни на что не влияющих судеб. В руках, по которым течет мощь, ощущается власть, дарованная природой. Нет, не дарованная. Чонгук при рождении забрал ее у жизни, сам построил свою судьбу, и даже природа, нечто высшее, правящее над всем существующим в этом мире, не посмела ему перечить. Такие, как хан, рождаются только единожды. В затуманенном разуме Тэхена всплывает только одна фраза мужчины. «И любой следующий вождь будет вспоминать меня. Любой следующий будет слабее, ибо сила эта больше не покорится никому». Эта сила предназначена для Чонгука. Ради него она росла и зрела, ради него родился и умер не один хан. Ради него история текла своим чередом, дожидаясь истинного властителя.  И Тэхен телом, даже душой ощущает, как перекатывается внутри Чонгука мощь. Она течет медленным потоком вместе с жизнью альфы, сжигает дотла, морозит до костей всех врагов, не позволяя даже коснуться священного тела хана. И эта мощь окутывает Тэхена, приглашает внутрь своих владений. Эта мощь, это величие принимают Тэхена, подпускают к себе, признавая равным. А он лишь такой же восхищенный, такой же бесконечно преданный этому божеству, поселившемуся в физической плоти, что и каждый собравшийся здесь.  Темные губы хана не шевелятся. Не считает нужным разговаривать с червем, что своими действиями замахнулся на непосягаемое. Не достоин даже вынесения приговора. Даже слова хана стоят многого.  Душит, забирает жизнь, что принадлежит ему изначально. Здесь только вождь вправе судить и выносить приговоры. Сынхон умирает медленно, и Чонгук наблюдает за чужими страданиями абсолютно беспристрастно, а на его теле не дрогает, не утомляется от тяжести чужого веса ни одна мышца. Они перекатываются под свинцовой кожей неспешно, величественно, будто каждая из них — вершина в горной цепи.  Хан словно весь сделан из стали.  Отрывистый хруст, и одно сердце останавливается навсегда. Чонгук не глядя откидывает чужое тело, будто мешок гнили, на землю. Медленно разворачивается к тотчас ослабевшей толпе.  — Отныне каждый, кто посмеет оскорбить мою жену, будет казнен. Это касается мужчин, женщин и детей. Новый закон должен быть первым заученным при рождении. И он обязан быть в памяти даже на смертном одре. Каждый, кто затронет ее честь взглядом, словом или касанием будет нести наказание. За взгляды буду выкалывать глаза. За грязные слухи отрежу языки. Если посмеете коснуться его тела, я отрублю вам руки. Его тело и гордость священны. Они дороже тела и чести вашего хана.  Толпа синхронно кивает.  — А теперь, — окидывает владения и людей глазами Чонгук, — на колени перед вторым вождем.  Тэхен, пораженный величием, исходящим от хана, хочет и сам встать на колени. Ему не дает этого сделать Чонгук, взявший его на руки. Поднимает тем самым выше себя, сам оставаясь подле земли и ног своей жены.