Теплое сердце за каменной стеной

В себя Тэхен приходит уже в шатре. Находит свое тело, разбитое истерикой и усталостью, на мягком ковре. Боли не чувствует совсем, понимает только, что губы мокрые и по подбородку что-то течет. Но когда заплывшие от слез глаза обнаруживают близ себя цепкий взгляд хана, Тэхен приходит в ужас. Вождь сидит в позе лотоса рядом, рассматривает его хмуро, а заметив первые проблески сознания, тянется ближе. Паника накатывает волной, прогоняет остатки ясного ума. Человеческий разум подобен водной глади — в ней не будет спокойствия, пока кто-то или что-то пускает по ней рябь.  — Не надо! — отползает как ошпаренный, рыдая в страхе. — Я ничего не делал! Не трогайте! Отпустите… — в мандраже думает, что проще сбежать, проще остаться одному.  Когда его хватают за руки и подтаскивают ближе к себе, он вопит как в кошмаре, мотает головой и трясется всем телом, пока хан прижимает его плотнее к себе, широкую теплую ладонь на висок кладет, накрывая. — Я знаю, — предупреждая новую волну отчаяния, хрипло произносит вождь. — Я все знаю. Виноват Сынхон. Я виноват. Мы все, слепые, виноваты. В том, что ты страдал. Прости меня. Тебе достался слепой и слабый муж.  Короткое промедление, в течение которого до Тэхена доходит смысл сказанных ханом слов, и тут же новый поток слез — на сей раз от облегчения. Хан пришел в себя. Хан на его стороне. Впервые кто-то из близких на его стороне. — Я д-думал… думал, что умру. С-сначала, — заикаясь от внезапной икоты, бормочет Тэхен, — думал, что он меня зарежет. Я хотел прийти и рассказать вам все сразу. Было страшно, что вы мне не поверите, ведь тогда… тогда, — всхлипывает Ким, — Сынхон бы точно меня утопил или продал хану Алтану, а вы бы так и не узнали… — Сынхона больше нет. Никто из племени тебе не угрожает, — хан крепче стискивает трясущегося от озноба, вызванного истерикой, омегу.  — Они заперли меня в амбаре, пока п-поили вас всякой дрянью. А потом… потом вы уже обезумели. Я знаю, что только и делаю, что расстраиваю вас. Я вас злю. Я не делаю то, что должен. И Сынхон про это знал. Я должен был лечь под вас еще в нашу первую ночь, должен был забеременеть от хана, и тогда ничего этого бы не было. — Ты не злишь. Ты не расстраиваешь, — тут же протестует хан, качая на себе Тэхена. — Это я дурак. Я плохо забочусь о тебе. Я не понимаю тебя и оттого сомневаюсь в себе. Мне жаль. Мне жаль, что я так и не научился говорить и показывать любовь.  — Я все понимаю. Я не дурак. Я все вижу. Вы терпите, проявляете уважение, — мотает головой Тэхен. — Вы пустили меня в свой дом, вы даете мне пищу и делаете мою жизнь легкой и беззаботной. Но я помню, что вы мужчина. Я помню о ваших потребностях. Они есть у всех мужчин. Вам нужно мое тело. Я должен дать то, зачем вы взяли меня в жены. Я должен заняться с вами сексом!  — Я не животное! — внезапно свирепеет Чонгук. — Я мужчина, но я не животное, — говорит он на порядок спокойнее, понимая, что одним своим голосом вызвал у Тэхена новую порцию дрожи. — Забудь слова того ублюдка. Забудь мои слова, которые я мог сказать в порыве гнева. Я в первую очередь мужчина, у которого есть чувства. Это не инстинкты. И мне важнее просто видеть тебя, слышать тебя и быть рядом, чем причинять боль, удовлетворяя плотские желания.  — Значит, вы обещаете, что дальше все будет хорошо? Обещаете, что мне больше нечего бояться? А если кто-то из ваших близких захочет меня оклеветать? Если вам скажут, что я сплю с другими мужчинами, вы кому поверите? А если меня попытаются тайно похитить, как хотел это сделать Сынхон? Вы будете меня искать или поверите в то, что я умер? А когда у вас начнется настоящий гон, что вы будете делать? Все эти вопросы задаются не чтобы пристыдить хана, не для того, чтобы его отругать или что-то ему доказать. Они задаются даже не для того, чтобы услышать на них положительный или отрицательный ответ. Во взгляде Тэхена, беззащитном, сокрушенном и полном усталости, читается одно лишь недоверие и разочарование. Какой бы ответ он ни услышал, это не вернет блеска его померкшему взгляду. Своими вопросами Тэхен просто-напросто показал хану, что доверия уже не вернуть.  И когда хан кивает, дает обещания, а губы его сжимаются в тонкую полоску, Тэхен благодарит. Не верит, не принимает, прячет свои чувства от хана, но благодарит. В шатре тут же становится на несколько градусов холоднее, а руки вождя теперь походят на камень.  — Твои раны, — спустя время хрипит хан, разрывая молчание. — Позволь мне позаботиться о них.  Тэхен слабо пожимает плечами. Сидеть на постели и рассматривать преклонившего колени вождя странно. Думать о том, что их могут застать в таком виде жители племени, немного не по себе. Вождю, что только своим именем бросает в дрожь врагов и друзей по всю левую сторону степи, не пристало сидеть на коленях даже перед Богом, пока он не решился бросить ему вызов и подняться на небеса. Глупо и позорно хану, подчинившему страху уже половину света, сидеть в ногах жены, слабой, трусливой, неспособной даже овцу зарезать. Но хан сидит. Хан в военных походах головы рубит, глотки зубами перегрызает и дома разрушает, даже земле на подкорку вбивая необходимость подчинения. А после, вернувшись с кровопролитий и получив в них непоколебимую покорность, в шатре хан целует ноги своей жены. И загадки в чужом поведении никакой нет. Ведь всем известно: мужские руки, жестокие, грубые и беспощадные, натренированные бить и мучить, могут быть ласковыми, коль подчиняются сердцу, а не разуму. В походах хан исполняет свой долг правителя. Во время войн он безжалостен, потому как этого требует его путь и цель. А дома, утомленный стратегией, планами и суровыми приказами, он хочет отдыхать. Телу отдых не нужен — его требует душа. Душа отдыхает, когда сердце исполняет задуманное.  Пока мужчина не поймет свою потребность в любви, он не станет сильным, не достигнет звания настоящего воина и героя. Чонгук понял в полной мере свою потребность в подростковые годы. Маленький хан осознал, что быть сильным надо не только ради подвига, а ради человека. Идти на жертвы и перестать бояться смерти нужно ради того, кто переступить через страх никогда не сможет. И раны получать нужно с мыслью о том, что на его месте боль эту мог перенести дорогой сердцу человек. Таким образом, слабость души и потребность сердца сделали сильными его тело и волю. Но любви так и не научили.  Оно должно было прийти само. Оно должно было вот-вот появиться. Убивать ради благополучия Тэхена — разве это не есть любовь? Пахать поле, чтобы Тэхен не голодал — разве это не есть проявление заботы? Бесконечное взращивание силы, закаливание тела и мышц до состояния стали — все это делается не ради Тэхена? Почему все эти усилия не приносят результата? Хан все еще слишком слаб?  Нет, дело не в этом. Любовь взращивается иначе. Дело, кажется, не в силе, не в умении стрелять и не в крепости мышц. Так в чем же дело? Какому навыку всемогущему хану необходимо обучиться, чтобы познать любовь? Ответа на этот вопрос у человека, знающего, когда ему подчинится вторая половина степи, нет. Кажется, перерубить столько людских тел, сколько не поместится в целом поле, легче, чем заполучить любовь. Проще сердце вырвать голыми руками, чем зародить в нем это чувство.  Но вырывать не хочется. Пустое сердце как чаша без воды — в засуху оба бесполезны. Более того, чужое подчинение и поклон, вызванный давлением меча, принесет одно лишь горе. За короткое время, что ему дозволили быть рядом с женой, хан уже многому научился. В частности, он обрел способность видеть скрытые чувства. И теперь, будь он до несчастного жаден, будь он в первую очередь животным, а не мужчиной, как и кажется Тэхену, все равно не сумел бы повелевать его телом. Ведь под поклоном, под губами, целующими нос сапога, Чонгук всегда будет видеть животный ужас и мучение. Хан не хочет мучений. Только для своей жены хан не хочет мучений.   И потому сейчас сидит в ее ногах, ищет ответов в ее коже. Нисколько не стыдится и не унижается необходимости опускаться с пьедестала на землю. Сейчас на колени опускается не хан, а Чонгук. Вернуться на законное место Чонгук всегда успеет. Сам поднялся, сам может и спуститься. Коль потребуется, землю целовать будет, на коленях стоять от заката до рассвета, лишь бы ответ найти, как сердце Тэхена заполучить.  Касаться нежно и осторожно куда сложнее, чем натягивать тетиву лука. От прикосновений к лопнувшим мозолям и в кровь расцарапанным стопам мышцы будут болеть куда сильнее, чем от тренировок. В руках хана сейчас сосредоточен весь контроль. Как бы не навредить, как бы не нажать, как бы своим грубым, неповоротливым телом нечаянно не вызвать новую боль. Стопы Тэхена узкие, длинные, утонченные — такие к губам прижимать хочется. Коленки острые, аккуратные, на них, покрытых кровавыми разводами, смотреть жутко. Как странно: совсем детская травма вызывает в груди больше чувств и смятения, чем труп омеги или ребенка, принадлежавших врагу.  К окровавленным мокрым губам сперва прикасаться боится. От одного взгляда на эту жестокую рану в груди все начинает полыхать от ярости, а где-то в глубине, в районе сердца, стыдливо ныть. Хан не может выбросить из головы раздражения, смешанного с обидой. Ему эти губы недоступны до сих пор. Он их боготворит с момента, когда впервые ощутил их нежность на своей коже. Хан видит их во снах, они пробуждают в нем похоть и нечеловеческую жажду. Спроси его, чего вождь желает больше всего на свете, он бы признался — их ласковых касаний на своем теле.   И промакивая кровь куском своего шелкового халата, хан ощущает нарастающую в теле дрожь. Снова злость, снова ярость на ублюдка, что так грубо обошелся с его женушкой. Даже вообразить не может, какой силы должен быть удар, чтобы нанести такую рану. И воображать не хочет, какие страх и боль испытывал в этот момент Тэхен.  Сынхона хочется достать с того света и задушить снова.  — Тебе больно? — черт пойми зачем уточняет, заранее зная ответ, ведь не больно быть не может.   — Не знаю. Наверное, нет, — понуро отмахивается Тэхен. — Я ничего не чувствую. Я устал. — Мне жаль. Я оказался слабым мужем. Я пообещал защищать, а в итоге… В итоге защитить не сумел.  Хан прикладывает ладони к вискам Тэхена, аккуратно его голову сжимает, судорожно выдыхая, лбом прижимаясь ко лбу омеги. — Во мне бушует ярость. На этого мерзавца, что за моей спиной строил козни. Убить его было мало. Хотел бы мучать его как можно дольше, рубить его тело на куски, пить его кровь до дна, как он пил твою… Но это все… Оно не поможет твоим ранам затянуться. Я умею только рушить, а не строить. И мой талант убивать совсем не нужен женушке.  Это и есть та самая обида. Чувство редкое, малознакомое — хану чужда мысль о несправедливости мира. Он с малых лет не привык обижаться, огорчаться чужими и своими поступками. Хан всегда мыслил рационально — ошибся, значит, недостаточно старался. Предали, усвоил урок и позаботился о том, чтобы этого больше не произошло. Всю жизнь полагал, что тратить время и силы на эмоции бессмысленно, это только выматывает и истощает. К чему рассуждать на тему поступков и мыслей людей вокруг? Люди должны говорить что думают, а коль скрывают мысли, значит, так тому и быть. К чему лишний раз себя корить за провал? Лучше этим же днем провести вместо одной тренировки две и убедиться, что ошибка была единичной. Но в этот раз все иначе. С появлением женушки в жизни поменялось все. Хан себя не узнает — все больше думает, а не делает, становится слабее и ничтожнее. Это не вина Тэхена. Его приход в жизнь вождя лишь раскрыл Чонгуку глаза на его провалы. Тот внезапно понял, что мысли людей вокруг на самом деле его колышут, особенно, когда эти мысли касаются Тэхена. И ошибки могут быть куда опаснее, а их последствия серьезнее. От них уже нельзя хладнокровно отмахнуться. Теперь за ошибки хана расплачиваются дорогие ему люди.  Отсюда и растет обида и злость. Хан обижен не на ублюдка Сынхона, хан зол и разочарован в первую очередь собой. И как бы жалко это ни звучало, сейчас ему не остается ничего, кроме как терзаться и стыдиться собственной недальновидности, собственной слепоты и глупости. Впервые он не может и не знает, как исправить ошибку. Уже сомневается в своей силе, положении, статусе. Даже стержень внутри вождя ослабевает, стоит хану вновь ненароком взглянуть на разбитую губу.  — Скажи мне, — взвывает к поникшему юноше, — что мне сделать, чтобы ты чувствовал себя в безопасности? Как мне тебе помочь? Раны на теле… Они ужасны. Они болят. Я хочу наградить себя такими же, но знаю, что ты будешь против. Я буду помогать их залечивать день и ночь. Но душа… Душа женушки большая, я знаю. Это у меня она маленькая и убогая, оттого не чувствую и не понимаю ничего. А твоя большая и тонкая. Раны на ней глубокие. Как мне их лечить?  Тэхен вздыхает, пожимая плечами. И снова отворачивается.  — Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?! — впервые Чонгук столь настойчив.  — Я хочу спать. Пожалуйста, дайте мне отдохнуть. Если вы будете охранять мой сон, может, я смогу заснуть? Если вы поклянетесь не оставлять меня одного. В шатре у Юнги я глаз сомкнуть не мог. Мне было страшно, что в любой момент придете вы или Сынхон и накажете за то, что ночую у чужого мужчины.  — Никто не посмеет сюда заявиться, — твердо кивает Чонгук. — Никому не дам проходу. Даже если сейчас война начнется, я с места не сдвинусь и буду охранять твою кровать.  Тэхен слабо кивает, глубоко зевает и прямо как есть опускается на бок, поверх гладкого, струящегося одеяла. Потом все же заползает под него, руками обнимает подушку и почти сразу же обретает усталое спокойствие. — Только над душой не стойте, — уже сонно бормочет Тэхен. — А то я даже с закрытыми глазами вижу ваш силуэт перед собой. И я знаю, что вы пялитесь. Чонгук недоуменно изгибает бровь. Пялится? Впервые слышит из уст омеги подобное слово в свой адрес. Вероятно, оно и подходит как нельзя кстати: жадный прицельный взгляд Чонгука иначе не назовешь. Хан так бы и планировал таращиться на чужой безмятежный отдых, хотел глазами и кожей впитывать каждый беззвучный вдох и выдох омеги. Теперь же приходится подчиниться и отойти ближе к выходу, развернуться спиной.  Приказ женушки несложный. Просто стоять и охранять. Чонгуку легко даются приказы. Обычно сам себе, правда, приказывает, но от женушки ждет их с первого дня женитьбы. И дождался наконец. 

***

Впоследствии Тэхен заболел. Он слег с лихорадкой на целую неделю. Пока над Ононом день сменялся ночью раз за разом, омега трясся то в жаре, то в холоде в их с Чонгуком шатре. Днем его сознание было рассеяно, он не всегда понимал, кто перед ним находится, кто к нему обращается. И в своей слабости он был покорен: не дергался, не пытался оттолкнуть Чонгука или напугаться присутствию постороннего. Кажется, даже на эмоции у этого хрупкого тела не осталось сил.  А по ночам, трясясь от холода, но горя при этом огнем, Тэхен сам жался к каменному телу хана, цеплялся за него, не находя тепла в тонком одеяле, кутался в объятьях крепких рук и дышал в плотную шею, обвивал вождя даже ногами. Чонгук телом и теплом послушно делился и втайне наслаждался потребностью уязвимого юноши. Обнимать Тэхена, держать его в своих руках, мягко, не причиняя боли, сжимая, было восхитительно. И сны с омегой в руках становились слаще, спокойнее. Разум Чонгука обретал безмятежность, пока тело ощущало прикосновение жены.  Как бы этому ни противился хан, но обратиться к повитухе ему все же пришлось. Будучи единственной женщиной в племени, обученной врачеванию, только она могла помочь Тэхену излечиться. И все равно Чонгук жену Сынхона к Тэхену не подпускал, держал ее всегда на расстоянии нескольких шагов от постели, и все ее лечения осуществлял на Тэхене сам. Пока женщина осматривала больного издалека, Чонгук руку на поясе держал, рукоять своего короткого клинка поглаживал. Повитуха это каждый раз видела, бледнела, серела, а глаза ее делались огромными, умоляющими и глупыми, как у овцы на ритуальных камнях. Сама подле хмурого вождя каждый раз готовилась предкам душу отдать и шла в шатер как в последний путь. В один из таких дней, уже на выходе, хан сообщил женщине, чтобы искала себе ученицу да обучала ее поскорее. Простить и поверить в ее невиновность хан никак не мог: душа его чуяла, что ежели баба и не была вместе с Сынхоном заодно, то его поступкам явно не противилась, намеренно в секрете от вождя держала.  Когда Тэхену наконец полегчало, хан, убедившись, что тело его окрепло, а разум вернулся, едва ли не силой приволок к юноше и повитуху, и его мать. Тэхен так и не узнал подробностей их беседы и увидел лишь последствие — стоящих на коленях и проливающих горькие слезы женщин. Обе плакались, в ноги его кланялись, ползком приблизиться да зацеловать желали, вымаливая прощение. Обе клялись в своей невиновности, рассказывали про жуткое влияние Сынхона, его угрозы и кары, которым он обеих неустанно подвергал. Матушка Тэхена верещала громче всех, головы не поднимала, произнося по несколько десятков раз одно и то же «прости». После она не сдержалась, к Тэхену ринулась, ища в его глазах понимания, а в руках ласки. Она называла его любимым сыном, целовала в лоб, ругая себя за трусость, и постоянно приговаривала, как же здорово они теперь заживут без отравляющего влияния Сынхона. Хан стоял в углу, наблюдал за всем со скрипом зубов. Рука в тот момент впивалась в рукоять кинжала как никогда сильно.  Когда крикливые, раздражающие уши женщины наконец ушли, хан присел у постели все такого же поникшего Тэхена и спросил: — Тебе стало лучше? Теперь они не посмеют даже взглянуть на тебя лишний раз. Будут кланяться и подчиняться, не смея унижать. Ты для них вождь.  Тэхен мягко кивает, не проронив ни звука. — Скоро в племени появится новая повитуха. Не могу я больше доверять жене Сынхона и ее ученицам. Попрошу хана Алтана прислать нам хорошую, мудрую женщину. Тэхен издает нечленораздельный звук. Кажется, выражает таким образом согласие. — Мать твоя больше не будет гонять тебя. Работать у нее в поле ты не будешь. Вождю не положено работать. Незаметно для Тэхена хан хмурится. Что бы мужчина ни выдумал, как бы ни изворачивался, радости на лице омеги это не прибавляет. Он этих женщин докучливых чихвостил что есть мочи, словами втемяшивая им истину. Дрессировал, как собак бездомных, чтобы не смели Тэхена расстраивать. Они лебезить да пыль в глаза пускать от рождения умеют, это не должно быть сложно. Что же пошло не так? Или их беспрекословного подчинения и страха Тэхену мало?  — Хочешь, я изгоню их из племени? Или казню? Если тебя мучает боль и обида, я могу дать им розог. Можешь придумать наказание им сам… — Не надо, — прерывает Тэхен. — Ничего не надо. Не трогайте их, пусть живут своей жизнью.  И, никак больше не комментируя слова хана, демонстративно укладывается на бок, поворачиваясь к мужчине спиной, в довесок еще и в одеяло по горло заворачивается, словно прячется от хана.  Последнему остается только терпеливо сжать зубы. 

***

На Ононе стоит жара. Все взрослые в племени попрятались по шатрам, а дети застряли на берегу реки. Пока первые спасаются прохладными напитками из погребов, вторые же охлаждают себя дарами господина Онона. Он спокойно переливается, почти что стоит, а дети развлекают его своим хохотом и суетливыми забавами. В поле плавится даже воздух. Засматриваясь на палящий горизонт, не сразу, но замечаешь, как он весь сходится жаром, пышет, подогревая и несчастную голову. Все травы и цветы медленно, но верно варятся, сжимаются и жмурятся перед великим солнцем в ужасе, все ждут и молят о наступлении ночи. А солнце жестокое, солнце беспощадное, выискивает на сухой потрескавшейся земле все новые и новые жертвы. Оно недовольно косится на Онон да на его детей: камыши, водоросли да плавающие, прижавшиеся к берегу травы. Онон детей своих бережет, укрывает от солнца влажной аурой. Солнце как бы ни старалось, а иссушить великую реку не может никогда. Даже в годы страшной засухи, когда земля не видела дождей целыми сезонами, Онон едва ли отходил от своих берегов. К людям солнцу тоже никак не подобраться. Они завесились плотными тканями, построили себе прочные дома, выжечь которые невозможно. Солнцу только и остается что подглядывать за людьми да палить что есть мочи, желая поджечь их разумные головы. А в перерывах, с полудня и до заката, когда поле пустеет, солнце обращает свою энергию на травы. Те послушно кланяются, к земле свои бутоны прижимают, теряя силы и соки. Солнце для трав есть мучитель и благодетель. Оно дает им жизнь, но в своей беспощадности после и сжигает, не умея вовремя унимать свой пыл. Это в зимнее время оно ласковое, слабое и немощное, как усыхающий старик. Весной и летом солнце совсем иное. Разглядывая ярко-голубое небо и редкие, лениво плывущие по небу облака, Юнги в очередной раз вспоминает о зиме. Телу уже давно дурно от жары, а голову спасает только влажная повязка на лбу, которую все чаще и чаще приходится окунать в кувшин с водой из Онона. Кувшин, кстати говоря, уже наполовину пуст.  Глаза слипаются сами собой — жара и спокойствие, в котором даже песни стрекоз и кузнечиков звучат колыбелью, убаюкивают. Только движения и звуки косы рядом, излучающие вселенскую злость, не дают отдаться в объятья знойного сна.  Чонгук рядом не просто зол — он свиреп. Дышит как здоровенный як, разве что не рычит на выдохе. С хана пот льется рекой, пряди отросшие во влаге купаются, по лбу волнами неопрятными идут. Уже раздевшийся по пояс, мокрый, темный от очередного слоя загара, в литых руках он держит острую, длинную косу. С каждым ее взмахом, тяжелым, медленным, но наполненным рывком и силой, мышцы вождя перекатываются под медной кожей, вздрагивают, но никогда не расслабляются. А когда коса в коротком движении срезает все попавшее под ее путь, Чонгук резко, по-звериному выдыхает. И кажется, именно этот выдох толкает вперед всю кровь в его теле.  Юнги за вождем исподтишка наблюдает, оценивая уровень опасности. Раздражение, напряжение — целая буря эмоций, непривычные хану, копятся, варятся в его теле, но не прорываются наружу. Обычно хан спокоен, как хищник на охоте, саблю наставляет ровно по центру врага, тетиву натягивает медленно и совершенно точно. Но сегодня его взмахи небрежны, грязны. Сухую траву местами не просто режет — рвет с корнем, мощной ногой на каждом шаге придавливая. Вся эта энергия внутренняя идет не от головы. Это страдает и снимает боль его сердце.  Долго терпеть эту пытку Юнги не может. От настроения хана да от его шагов даже земля мрачнеет. На ней таким темпом в следующем году от проклятых дум Чонгука не вырастет ничего путного. Спасать неразумного хана надо, спасать, пока он вместе с собой не затащил в могилу еще одну голову, хрупкую, куда более чувственную. Юнги жутко представить, насколько неприятно с этим мрачным быком сейчас одну постель на двоих делить. — Я даже с закрытыми глазами чувствую, что мучений травы несчастной тебе все не хватает, — вяло бросает Юнги, не поднимая головы. — Хочешь этой ржавой косой по меньшей мере человека зарубить. — Добровольцем станешь? Душу вождю подарить.  — Сомневаюсь, что ты привел меня в поле посреди дня, чтобы зарубить. Да еще и таким кровожадным методом. Тупая, ржавая коса, — наигранно вздыхает Юнги, прикладывая ладонь ко лбу, — даже горло она резать будет целую вечность. Ты так только к закату управишься, и все наши сбегутся. Будут глядеть на сумасшедшего вождя. А что скажет Тэхен? Твоя женушка будет нос воротить от тебя, провонявшего кровью. Чонгук зло цыкает, а свистящее движение косы замирает в воздухе. Юнги победно улыбается своей догадке.  — Так что нашему хану стоит вести себя сдержаннее, — продолжает давить Мин, — если он хочет нравиться своей женушке. — Нет.  — Что значит нет? — Юнги, опешив от ответа, забывает заготовленную речь. — Ты больше не хочешь нравиться Тэхену? Или ты нашел какой-то другой способ привлечь его внимание? — с подозрением спрашивает мужчина, ведь мысли в голову закрадываются нехорошие. — Бесполезно это все. Что бы я ни делал, Тэхен на меня не смотрит, — хан с несдержанной злостью швыряет косу на траву. — Раньше смотрел со страхом, настороженностью, а сейчас просто глаза прячет! Даже короткого взгляда меня не удостаивает!  Не спрашивая разрешения, хан выхватывает из рук Юнги глиняный кувшин, опрокидывает себе на голову и плечи всю оставшуюся в нем воду. Юнги остается только жалостливо наблюдать, как хан языком собирает с губ прохладные капли. Это была последняя их вода. — Я каждый день прихожу. Каждый день я с ним говорю. Я жду только одного — улыбки! Пусть бы просто улыбнулся мне, доброе слово сказал. А он отворачивается, одним своим молчанием гонит меня из собственного дома. Я хожу, порог оббиваю, а он меня не считает достойным ни голоса, ни взгляда. Хана обуревает еще большая злость, чем прежде. К нему сейчас подходить не стоит, слова следует выбирать осторожно и после долгих размышлений. Хан на бешеного зверя похож, и Юнги может понять почему: ситуация сердце терзает настолько сильно, что даже каменный вождь не может с ней совладать. Придется, как и всегда, идти Юнги на жертвы. Будет ставить на кон свою голову, чтобы двое глупых влюбленных смогли устроить свою жизнь семейную. — Чонгук, ему сейчас тяжело. Неужели твоя хладнокровность и строгость ко всем позволила тебе забыть, через что прошла твоя женушка. Уже не помнишь, сколько страха он испытал? Он думал, что погибнет. Он не мог найти покоя ни в твоем, ни в родительском доме, и был вынужден бороться со страхом в одиночестве. Никто его не поддерживал. А ты своими словами и поступками, вместо того, чтобы дать защиту и опору под ногами как муж, стал для него очередной угрозой.   — Я знаю, что совершил ошибку! — в сердцах выкрикивает хан, хватаясь за голову. — Я думаю об этом каждый день! Я вспоминаю, когда смотрю на раны Тэхена, что это моя вина! Но мне времени вспять не повернуть! Я готов принять наказание. Если моя рука причинила боль, значит, ее нужно отрубить. Если кто-то в племени нарушил закон и коснулся моей женушки, значит, его надо казнить. Сынхон уже давно гниет в могиле, а этих женщин я притащил к нему на коленях. Я могу изгнать их, казнить их ради Тэхена. Я могу сделать ради него все! А он… он… — Чонгук сжимает и разжимает кулаки, делает так всегда, когда ему не хватает слов, — он тоже ошибался и не раз. Но я все ошибки ему прощал, не требовал искупления. Даже в день нашей свадьбы, когда он… — хан внезапно осекается, — неважно. Тебя это не касается. И так наговорил. Юнги невольно улыбается. Даже будучи ослепленным яростью, хан все еще сдержан в высказываниях о своем партнере. Уважение к Тэхену и его натуре стоят выше обид.  — Чонгук, — вздыхает Юнги, — ты мой дорогой друг. Ты прекрасный правитель, отважный воин, благородный мужчина. Но тебя, к сожалению, нельзя назвать понимающим партнером. Ты рассуждаешь не как муж, а как хан. Даже сейчас твои мысли управляются словом закона и справедливостью. Но Тэхен не твой воин, обязанный беспрекословно исполнять приказ. Отношения жены и мужа не строятся на исполнении приказов и получении наказаний в случае совершений ошибок.  — Я знаю. Я с ним не хан, а Чонгук. — Но ты продолжаешь говорить о своем милосердии к Тэхену как хан, а не муж. Считаешь проявлением доброты то, что не наказал его за промахи? Разве так должен говорить муж? — Я так не говорил, — Чонгук сводит брови, явно пристыженный. — Я говорил, что прощаю его. А он меня нет. Даже после того, как я был готов принять кару.  — Почему ты считаешь, что Тэхен тебя не прощает? Из-за того, что он не весел как раньше? Не улыбается, не смеется и не бегает с задором на речку? Чонгук, я помню, что тебя растили земля и металл, ты такой же холодный и лишенный человеческих чувств, как они, но неужели ты настолько слеп?  Хан мрачнеет от услышанного: лицо его сразу недовольно кривится, стоит тому понять, к чему клонит Юнги. Больше всего на свете Чонгук ненавидит быть дураком. И поистине умные и зрелые мысли к нему приходят именно в моменты, когда он осознает, что был дураком. Так было на первых тренировках в детстве, когда ему не удавалось освоить стрельбу из лука. Хан тогда на стрельбище два дня и две ночи провел, рассматривая мишени, стрелы и сам лук. Ходил, наблюдал за остальными, подмечал их движения, но помощи не просил. Сегодня же проблема куда серьезнее: если попасть в мишень можно, наблюдая за тем, как делают это другие, то попасть в сердце омеги по чужим следам невозможно. — Спросил ты хоть раз, чего хочется Тэхену? Спросил ли ты, перед тем как угрожать его матери, хочет ли Тэхен ее извинений или страданий? Совершая шаг за шагом как хан, ты ни разу не задумался о том, нуждаются ли в твоих поступках близкие.  — Его мать предала. Она оставила его в беде. Она даже отреклась от него как от сына. Извинения — это меньшее из возможных для нее зол. Я бы убил ее на месте. — И снова ты говоришь как хан! — от чужой непроходимости на Юнги накатывает раздражение. — Это сын должен решать, как поступать с матерью! Это их личные отношения, в которых хана быть не должно. И пока ты в них будешь, пока будешь показывать свою беспристрастность, Тэхена ты не получишь никогда! — безжалостно рубит Мин. — Я не понимаю. Я слушаю, но не понимаю. Я забочусь о женушке, как могу. Что мне еще сделать, кроме как наказать виноватых? — Вот поэтому Тэхен и продолжает тебя бояться, — качает головой Юнги. — Как он может чувствовать себя защищенным, когда хан наказывает и приказывает направо и налево? Как он может быть спокойным, если уже завтра хан объявит виновным его? А главное за что? О чем думает хан? На что он закроет глаза, а что поставит точку в его терпеливости? Будет это неверно сказанное слово, пролитая кружка чая или отказ услужить ему ночью в постели?  — Ничего из этого, — Чонгук выглядит искренне удивленным. — Я никогда и ни за что не стану его наказывать. Он ведь моя женушка. Он ведь моя семья.  — Так и скажи ему. Приди и скажи, что он для тебя особенный, что он для тебя значит больше, чем любой житель племени. Донеси, что ты любишь.  — Я уже говорил. Говорил, что с ним Чонгук, а там, на улице, хан.  — Говори больше. Говори чаще. Но потом только не рушь все своими действиями вождя. Тэхену не нравятся твои жестокие поступки. Лучше используй слова. Учись говорить с ним. Твоя женушка сразу поймет, как ты стараешься. Усилия будут видны по твоему хмурому скорченному лицу, когда ты будешь слова подбирать.  Чонгук издает невнятный звук, погружается в раздумья, садясь на траву рядом с Юнги. Он сгибает ноги в коленях, разводит их вширь, локтями на них опираясь, и долго молчит, разглядывая просторы своей степи. Взгляд мужчины обращен куда-то далеко-далеко, за пределы своего селения. Видимо, и мысли его далеки и сложны.  — Если я так ему не нравлюсь, почему он согласился выйти за меня? — спустя затяжное молчание наконец изрекает мысль вождь. — Это во мне говорит не слабость. Я готов меняться ради женушки, если это пойдет ей на пользу. Но если я был плох во всем, к чему вообще этот брак? Я так долго его ждал. Смотрел и терпел. А выходит, было бы лучше, отпусти я его давно. А сейчас отпустить уже не смогу.  — Сомневаюсь, что у него был выбор, — усмехается Юнги. — Ты пришел и забрал его себе. Послушай, Чонгук. Ты не плохой человек. Я тебе уже который раз это говорю. Просто ты пытаешься делать все по любви. Сейчас мало у кого в семье любовь. Мужчины нашего племени выбирают себе женщин и омег по красоте, по силе, по хозяйственности и плодовитости. А жен воспитывают быть смиренными и услужливыми. И живут потом в мире либо не видясь и не разговаривая друг с другом днями, либо замалчивая обиды.  — Я так не хочу. — И не надо. Это путь самый легкий. Ты мог бы пойти по нему с самого начала. Тогда у вас была бы показательная семья, где вождь за жену горой, а она у него за спиной. Но ночами Тэхен бы продолжал тихо плакать в подушку и считать отпущенные ему годы.  — Я не хочу, чтобы он плакал. Хочу, чтобы любил и знал, что его любят. Думаю, его в семье еще никто не любил.  Юнги не сдерживает улыбку. Кто бы мог подумать, что бессердечный и кровожадный хан может быть таким. Только Юнги доступно видеть его искренним и открытым. Как правитель, Чонгук никогда не показывает своих эмоций, не высказывает мыслей и не ищет поддержки. Он год за годом выстраивает на публике образ камня, на котором даже трещины пустить нельзя. И сам же глубже погружается в камень, отчего его сердце холодеет, становится все тверже, стучит все реже.  Настоящий Чонгук так и застрял в образе ребенка. Многое не умеет, многое не знает и когда себе позволяет, то реагирует на это с ребяческой наивностью и заинтересованностью. Будучи погруженным с ранних лет во взрослые дела, требующие присутствия непреклонного взрослого, Чонгук не позволил своему разуму пройти все этапы взросления последовательно. Оттого он сейчас и испытывает трудности, изредка раскрываясь единственному другу или любимому человеку.  — Вы с ним из совершенно разных степей. Ты родился на престоле. Ты родился, чтобы править и получать все лучшее силой. А Тэхен родился, чтобы отдавать это лучшее тебе. Раз он рано лишился отца, значит, жили все это время они не богато. И раз мать его не любила, думаю, воспитывала она его в соответствующей строгости. Его, как остальных омег и женщин, растили, чтобы не быть с тобой на равных. И иногда поднять человека выше уготованного в разы сложнее, чем опустить в грязь. Но ты мужчина, Чонгук. Ты в вашей семье воин. Ты глава и опора. Ты можешь злиться, но ты не имеешь права обижаться и показывать обиду. И даже когда Тэхен не прав, ты должен брать вину за него. Быть мужем почти то же самое, что ханом. Семья то же племя, но поменьше. И раз оно меньше, значит, договориться проще и законы не нужны. В ней должно править уважение и взаимопонимание.  — Для холостого ты знаешь слишком много, — цыкает Чонгук. — Откуда тебе известно, как все происходит в семье, когда ты сам ее не имел? — А я просто создан для нее самой природой, — мечтательно тянет Юнги, поднимая голову к небу. — Я создан быть добрым и ласковым мужем. Где-то в мире меня однозначно ждет самая прекрасная женушка на свете. А может даже две или три. Они заведомо по уши в меня влюблены. А когда мы увидимся, эта любовь сразу проявится, и они тут же повиснут на моей шее. — Только дурак может так рассуждать. И у тебя не может быть самой прекрасной женушки на свете. Потому что она уже моя. — Надо же, — усмехается Юнги. — Ты даже сам того не заметил, как стал называть Тэхена женушкой. Вообще-то это я придумал. Мое слово. Могу и запретить. Чонгук мрачнеет, встает и снова берется за косу, отходя от Юнги на приличное расстояние. — Ну и запрещай. Я придумаю ему слово еще лучше. Свое слово.  — Боги, Чонгук. Просто будь с Тэхеном вот таким.  — Каким? Дураком, над которым тебе легко насмехаться? — Нет. Будь с ним таким же искренним. Не бойся открыться. И говори просто все, что лежит на душе. — Там всякая ерунда лежит. — Вот и расскажи о ней своей женушке. Уверен, она поймет.

***

Очередной день клонится к закату. Для Тэхена он, как обычно, прошел в пределах постели и до дыр заученных углов шатра. О том, что близится вечер, юноша понимает лишь по разговорам людей снаружи. Торчать в заточении, в которое он сам же себя и посадил, давно надоело. Тело Тэхена окрепло, след болезни давно пропал, а царапины и лопнувшие мозоли на ногах уже покрылись корочками. Тэхен может продолжать жить как ни в чем не бывало. Но отчего-то не получается. Чего он боится? Чему противится? Почему он не может возвратиться к нормальной жизни, чтобы дни и заботы вернулись в прежнее русло. Ответа на этот вопрос Тэхен не находит, а попытки в очередной раз прогнать в голове произошедшее лишь напоминают о том, как унизительно он выглядит. Очевидно, отношения с племенем теперь будут совершенно иные. После представления Сынхона, опорочившего имя Тэхена у всех на виду, вряд ли кто-то из жителей будет его уважать. А после угроз Чонгука презрения в душах людей будет еще больше. Они будут бояться, в лицо улыбаться, а стоит Тэхену отвернуться, как тут же пускаться в шепот и скользкие обсуждения. А что касается их отношений с матерью… Тэхен устало вздыхает. Проблем предстоит решить немало. И омега снова остается с ними один на один. Чонгуку рассказывать об этом определенно не стоит. Хан и так делает для него слишком многое и эмоциональных терзаний простого человека совершенно точно не поймет, только разозлится излишнему нытью и требовательности. Пользоваться добротой Юнги тоже не хочется лишний раз — темный расклад на будущее подсказывает, что помощь мужчины потребуется в этой тяжелой жизни еще не единожды. По сути, Юнги единственный, кто осознанно занимает сторону Тэхена и понимает все его чувства. Но всякому терпению есть предел. От шуршания тканей Тэхен непроизвольно вздрагивает. Задумался и совсем не заметил, как Чонгук вошел в шатер. Приветствуя вождя, Тэхен сдержанно улыбается, коротко оглядывает его растрепанный вид и весь внутренне напрягается. Наполовину обнаженный, как всегда сурово молчаливый, с взъерошенными, мокрыми волосами, хан волей-неволей вселял легкий трепет и страх. По его внешности понятно, что мужчина чем-то встревожен. Это нехороший знак. Тэхен тихо сглатывает, незаметно подбирается поближе к подушкам, ноги под себя поджимает, словно выстраивая оборону. С ханом сейчас следует быть особенно осторожным. Как бы Тэхен ни старался вести себя участливо и вежливо, нутром чувствовал, как вождь медленно закипает изо дня в день. Он молчит, терпит, но чаша его раздражения совсем скоро переполнится. Тэхену очень хочется оказаться как можно дальше от взрывной ярости мужчины. Но что-то подсказывает, что вырвется она наружу именно благодаря омеге. И накроет в первую очередь его.  — Я хочу поговорить, — мрачно сообщает хан. — Много хочу говорить.  — Хорошо, — кивает Тэхен, ибо больше ничего ему не остается. — Давайте поговорим.  — Нам нужно говорить, — повторяет вождь. — Чтобы понять, нам надо много говорить. Давай задавать друг другу вопросы.  — Но у меня нет к вам никаких вопросов, хан, — отвечает юноша не раздумывая. — У вас есть ко мне какие-то вопросы? — У меня есть. И у тебя они тоже есть. Но сначала я должен сказать тебе кое-что важное. Юнги сказал, нам нужно разговаривать. Я не умею разговаривать. Но я должен научиться, чтобы женушка перестала меня бояться. Хан выглядит взволнованным. Нельзя назвать его напуганным или растерянным. Хан выглядит сосредоточенным. Погруженный в свои глубокие думы, он долго и основательно подбирает слова, будто решает судьбу целого племени на военном совете, а не разговаривает со своим супругом.  — Если я убиваю людей, это не значит, что я хочу убить и тебя.  Тэхен инстинктивно застывает, услышав жуткое слово как гром среди ясного неба. В горле разом пересыхает, а по конечностям бежит холодная дрожь.  — Что… О чем вы говорите? Кого вы убиваете? — Сейчас никого. Но ты должен знать, что так, как я обращаюсь с другими, с тобой я не буду никогда.  — Я не понимаю. — Если ты провинишься или даже самый страшный закон нашего племени нарушишь, я тебя не убью. Я никогда тебя не убью. И никогда не ударю. И кричать никогда не буду. Я на других буду, а на тебя нет. И если я даже всех своих воинов поочередно казню, к тебе не прикоснусь никогда.  — Что вы собираетесь делать? Вы хотите кого-то убить и говорите об этом мне? Я вас не понимаю, хан… — бормочет тихо Тэхен, осторожно отползая все дальше. Хан явно не в себе. Один черт знает, что на него нашло. И это спокойствие на лице, этот тихий, твердый голос вызывают такой ужас, что пробирает до костей. — Не бойся. Прости, прости, пожалуйста, только не убегай и не бойся меня, — Чонгук замечает беспокойство и исказившуюся гримасу страха. — Извини, я говорю чушь. Просто я не знаю, как еще сказать, что ты для меня особенный.  Тэхен застывает на полуслове мужчины, пальцами за подушки цепляется до побелевшей кожи. — Юнги сказал, ты боишься моих поступков и того, что я хан. Думаешь, что раз я грубый и жестокий с другими, то буду таким же и с тобой. Раз убиваю и причиняю боль, то могу и с тобой так поступить. Но это неправда. Я не сумасброд. И ты мне очень дорог. И мне все равно, что ты по рождению ниже меня. Для меня и для хана ты выше всех в племени. Ты всегда был выше всех. А остальным я прикажу считать тебя ровней мне.  — В вашей жизни есть целое множество людей, чьи слова для вас весомы. Что, если они оклевещут меня? Что, если они специально скажут то, что приведет вас в ярость? Вы уже ревновали и злились на меня, хотя я повода толком не давал. И когда жена Сынхона напоила вас той дрянью, вы сказали мне очень обидные слова. Вы были не в себе, я знаю, но это были именно те мысли, что лежат у вас на сердце. — Нет. Это неправда. Злые мысли правдивые, но это не значит, что в сердце находятся только они. Их там мало. И я себя за них наказываю. Я был готов тут же отрезать себе руку за то, что позволил своей злости вырваться наружу… — Мне не нужны ваши отрезанные руки! — кричит Тэхен, поддавшись эмоциям. — Если вам так нравится себя калечить, то пожалуйста, но мне это не нужно.  Вопреки ожиданиям, от крика хан не приходит в ярость. Суровый мужчина глядит внимательно, молча принимает на себя заслуженную ярость, а после, сломленным, но не поверженным зверем вздыхает. — Я знаю. Да, я знаю. Прости. Я исправлюсь. Я научусь понимать. Я очень хочу научиться. Я совершил много ошибок и пока не исправил их. За все те годы, что я управляю нашим племенем, я понял одну из истин: если совершил ошибку, нужно попробовать снова. И я хочу пробовать. Я не прошу и не буду просить многого. Я просто хочу понимать. Я буду спокоен, когда научусь понимать. — Что вы хотите понимать? — Тебя и твое сердце.  Тэхен устало выдыхает. Кажется, омеге начинает болеть голова. Это от недостатка воздуха или от тяжести общения с ханом? Доверять волку, что устроился у него в ногах щенком, хочется. Тэхен очень хочет доверять хоть кому-то. Но болючий опыт напоминает, какие у «щенка» перед ним острые зубы.  — Хорошо, — решает он, помедлив, — вы хотите понимать. И вы хотите говорить. Теперь у меня есть вопросы. И я хочу, чтобы вы ответили на них честно. Хан ведь не станет врать самому себе? — Я никогда и никому не вру. — Тогда отвечайте. Какая была ваша первая мысль, когда вы узнали, что я провел ночь в шатре у господина Юнги? — Я хотел сразу же прийти к тебе. — Зачем? — Чтобы убедиться, что ты в порядке. — Или чтобы удостовериться, что я остался чист и у нас с господином Юнги не было никакой связи? Очевидно, что хан должен был его ревновать. И в первую очередь он должен осознать это ради себя, а не ради Тэхена. Он должен понять, что управлять своими эмоциями и подозрениями он не в силе. — Я не хотел бы, — сжимая зубы, проговаривает вождь, — чтобы моя женушка пропахла чужим мужчиной. Но я доверяю Юнги и знаю, он бы не посмел к тебе прикоснуться. — А если бы это был другой мужчина? Если бы это был не Юнги?   — Я бы ревновал. Я ревную даже от этой мысли. Но я обладаю терпением. Я бы дождался утра и спросил у тебя правду.  — А если бы этот мужчина сказал, что у нас была связь?! Вы бы поверили ему?! Вы бы сразу подумали, что ваш супруг так легко отдался чужому?! — не выдерживает Тэхен. — Не знаю… Нет… Или… За такие слова я бы прикончил его на месте, но тебя бы не тронул! — нервозность передается и Чонгуку. — Я не думаю о тебе так низко. Я верю, заставлю себя верить, что ты бы так никогда не поступил. Но я не могу не переживать.  Чонгук внезапно хватает ладонь Тэхена и прикладывает к своей обнаженной, теплой груди. Там, в районе сердца все еще заметен светлый шрам от недавнего ритуального пореза. — Я, может, и выгляжу как камень, но здесь внутри все живое, — давит ладонью омеги себе в грудь, прямо в сердце, бьющееся под слоем плотных мышц. — Оно все чувствует. И оно любит. Поэтому ты для меня важнее всех остальных. Ты один сидишь здесь. И я тебе верю. Я постоянно сомневаюсь, потому что здесь остается пустота и холод даже после брака. Но я верю, что тут может быть тепло. Если мы поймем друг друга и если мы будем доверять, у нас будет настоящая семья. Я хочу быть правильным мужем. Я хочу научиться правильно заботиться о тебе. Это не значит, что я допущу измену. Я не знаю, как я буду вести себя, если ты отдашься чужому. Но я этого не жду. Я не думаю о таком. Как я могу думать, что моя любимая женушка предпочтет чужое тело? Мне больно о таком думать. Я хочу, чтобы она выбирала меня, своего супруга. И любила меня. Если я плох, груб или невоспитан, я готов измениться. Ты только скажи, какого супруга во мне ты хочешь видеть. Я готов даже внешность поменять, если ты скажешь мне, как это сделать. Потрясение и растерянность Тэхена определенно очень четко отражаются на его лице. Юноша даже дар речи теряет, так и продолжает глуповато пялиться на хана в неловком молчании. Ладонь омеги покоится на груди вождя, кожей отсчитывает каждый размеренный стук сердца. Оно тяжелое, большое, Тэхен бы в своих руках удержать его точно не сумел. И оно действительно живое. В громком стуке сердца Киму передаются все скрытые переживания мужчины. И хотя мысли вождя несуразны, местами хаотичны и не до конца понятны, прямо сейчас хан всем своим телом источает искренность и неподдельность.  Очень хочется поверить. Очень хочется почувствовать себя нужным, особенным и любимым. И омежье нутро уже не выдерживает, само хочет тянуться к хану, само хочет доверять и отдаваться ему. Слова вождя не источают сами по себе нежность, но отчего-то атмосфера вокруг них наполнена именно ею.  — У меня тоже есть вопросы. Могу я их задать? — пользуясь промедлением, спрашивает хан. Он незаметно для Тэхена подтаскивает его ближе к себе, руку продолжает удерживать на своей груди. — Скажи мне, чем я для тебя плох? Чего нет у меня, но есть у остальных воинов нашего племени? Почему ты выбираешь их? — Я? Выбираю? — хлопает глазами Тэхен. — Тебе нравится разговаривать с Юнги, а не со мной. Это потому что он знает много шуток? — Это не так. Если я разговариваю с другими людьми, это не значит, что я хочу стать их супругом. Мы просто… просто разговариваем, для этого ведь даже друзьями быть не нужно. — Но с ним ты разговариваешь охотнее.  — Вы хотите, чтобы я перестал с ним общаться? — резче, чем хотелось, произносит Тэхен. — Нет. Нет, я не это имел в виду. Я просто пытаюсь понять, что мне сделать, чтобы ты хотел разговаривать и со мной тоже. Тэхен подавленно закусывает губу. Отчего-то, когда хан говорит с ним так спокойно, изрекает такие тяжелые для признания мысли столь открыто, Тэхен испытывает стыд. Он ощущает себя бессердечным чудовищем. Но почему мысли и слова хана не соответствуют его поступкам? Как можно слепо довериться заботливым речам, а потом снова обрушить на себя кару? Тэхен боится, что его душа не переживет следующего предательства. — Или тот мальчишка, — нехотя выдавливает из себя вождь, — тот юнец зеленый, с которым ты обжимался.  — О ком вы говорите? — все в теле, предвещая беду, напрягается. — Больше года назад. Вы с ним лицами прижимались друг к другу, а когда я вас увидел, сразу по сторонам разбежались. Почему ты выбрал его, а не меня? Я ведь сильнее, я смелее. Дело в красоте? Тебе нравятся красивые? Удивительно быстро стершийся из памяти случай всплывает после объяснений вождя. Вероятно, Тэхен не хотел вспоминать об этом из-за последующих событий и образа побледневшего трупа, омываемого водами Онона. Как хан может говорить об этом так легко? Это ведь он убил его голыми руками. Пусть он не признавался в этом лично, Тэхен всегда подсознательно понимал, следы чьих рук были на шее у мальчишки.  — Я никого не выбирал. Мы с ним просто были друзьями. Я не знал, что он захочет… сблизиться, — опустив глаза, тихо отвечает Тэхен. — Хан, я не понимаю, о чем вы говорите. Я никогда не пытался выбирать между вами и кем-то. Нашему браку меньше полугода, почему вы продолжаете меня спрашивать о том, что было в прошлом, когда мы не были супругами? — Потому что я не понимаю, — прямо признается хан. — Чего мне не хватает? Что было у него, что ты решил принять его чувства? Ты ведь мог прийти ко мне. Я до сих пор не понимаю, что вы делали и для чего, но если тебе нужно было потереться лицом о мужчину, ты мог попросить меня.  О чем хан, черт возьми, говорит? Потереться о лицо мужчины? Может, у Тэхена снова температура и этот диалог — последствия лихорадки? Он просто бредит, а когда откроет глаза, поймет, что все было фантазией воспаленного разума? — Я потом разговаривал с тем мальчишкой. Думал, он откроет мне секрет, и я пойму, каким человеком мне нужно стать. Но там не было никакого секрета. Он начал говорить о тебе плохие вещи… Не хочу рассказывать. Я тогда очень разозлился от его слов, а когда пришел в себя, он уже не дышал. Но почему? Почему ты решил сблизиться с ним, а не со мной? Почему ты не хочешь мне отвечать? — Хан, о чем вы говорите?! Если вы так решили надо мной издеваться, то перестаньте! Я не понимаю! — чужое хладнокровие вкупе с собственными переживаниями выводят Тэхена из себя. — Что мне нужно вам ответить? Я сделал что-то не так задолго до нашей свадьбы, и сейчас вы хотите, чтобы я нес ответственность? За что?! За то, что какой-то мальчишка захотел поцеловать меня? Что я должен был сделать?! А сейчас вы так легко говорите о том, что убили его за это! Как так можно?! Это какой-то намек? Вы намекаете мне, что будете убивать каждого, с кем я буду говорить? Вы поэтому спросили о Юнги?! Близость и прикосновения к хану отныне претят. В истерике и отчаянии Тэхену хватает смелости, чтобы попытаться оттолкнуть хана. За несколько дней пережил столько, что уже не боится ответной реакции. В конце концов, терять Тэхену нечего. Он слишком устал быть с ханом настороже, устал предугадывать его реакцию, устал подбирать слова и искать второй смысл, понятный только мужчине, в каждом своем действии. Отпрянуть не получается, его руку сжимают только крепче. На глаза брызгают слезы от переизбытка эмоций, хотя Тэхену перед вождем плакать совсем не хочется. — Снова неправильно. Прости. Только не плачь, — просит его хан, подтягивая юношу ближе за поясницу. — Я не злюсь. И ты не злись, пожалуйста. Юнги прав, я очень глуп, раз не понимаю тебя. Так, значит, это называется поцелуй? То, что вы делали с ним? Почему ты не хотел поцеловать и меня тоже? — П-поцеловать вас? — выдыхает омега ошарашенно. — Когда?! Как вы себе это представляете? Чтобы я, будучи подростком, просто подошел к вождю, ко взрослому главе нашего поселения и посмел его коснуться? Посмел поцеловать?! — от этой мысли у Тэхена даже сейчас глаза на лоб лезут. — Да меня бы забили насмерть на месте за такое неуважение! Вы бы сами забили! — Почему? Ты ведь уже был моим будущим супругом.  — Что? Рот Тэхена так и остается раскрытым. Из него больше не вылетает никаких звуков и слов. Глупо и часто моргая, пытаясь прогнать соленые капли с глаз, Тэхен рассматривает плывущее от своих слез лицо хана. На нем он видит непонимание, смешанное даже с недоверием. — Я ведь выбрал тебя своей женой очень давно. Больше десяти лет назад, — начинает мужчина издалека. — И ты согласился. Ты был маленьким, но ты сказал мне, что хочешь, когда станешь взрослым, жить со мной. Многие даже до брака общаются и гуляют. Почему нам было нельзя? Со своим будущим мужем тебе бы позволили целоваться.  — Я не знал. Я совсем не помню обещания. У нас правда был такой уговор в детстве? — растерянно спрашивает омега. — Я помню, что мы однажды общались с вами, но я не помню, о чем. Вы уже тогда казались мне таким взрослым… — Тебе никто не сказал? Твоя мать? Сынхон? Они все молчали? — Чонгук выглядит озадаченным.  — Нет. И я даже сейчас не могу вспомнить ничего. Но ваши действия всегда казались мне странными. Когда вы внезапно пришли и сообщили о браке, я ничего не понимал. Теперь, думая об этом, я замечаю странности: матушка совсем не выглядела удивленной, а Сынхон почему-то не противился браку, хотя явно был удивлен. И ваши слова… они немного пугали и выглядели бессмысленными. О том, что вы смотрели, что хотели говорить. Но сейчас я все понимаю. Сейчас все это звучит куда правильнее, чем раньше. Тэхен берет небольшую паузу для осмысления. Воспоминания прошедших годов проносятся перед глазами со стремительной скоростью. Теперь, имея цельную картину и наблюдая за происходящим со стороны, Тэхену кажется, что это совершенно иная жизнь. Она могла быть настолько другой, что нынешний Тэхен мог никогда и не появиться. С детства у него был бы друг и близкий человек в лице Чонгука. Тэхена бы никто не осмелился обижать: ни матушка не нашла бы в себе духу чихвостить его почем зря, ни Сынхон не сумел бы им управлять. Тэхен вырос бы куда более смелым, может, даже дерзким человеком, ведь за своей спиной он всегда бы ощущал каменную, нерушимую защиту хана.  А впоследствии Тэхен бы влюбился. И первые подростковые чувства, растущие и созревающие, как полевой цветок, раскрывались бы плавно и нежно, получая взаимность. Они бы и вправду целовались, обнимались, гуляли тайком. Хан был бы таким же неповоротливым в общении, но его желание заботиться и показывать заботу наверняка бы крепчало с каждым днем, утягивая за собой и стремление учиться и меняться.  И от мыслей становится так тоскливо. С ними приходит тошнотворное осознание того, сколько ошибок они оба совершили из-за глупости. Тэхен ведь мог все спросить еще в первый день, узнать ту же самую забытую правду. И тогда не было бы страха, не было бы проделок Сынхона и недоверия. Используй Тэхен слова уже на полпути, сейчас они бы имели куда более крепкие отношения и не ранили бы чувства друг друга попусту. Страдал не только Тэхен. В сердце хана росли его собственные сомнения. Он ведь, не понимая, наверняка обижался куда сильнее Тэхена. Он имел право обижаться и злиться больше всех на свете. Думая о том, в каком свете представали его поступки мужчине, омеге становится тошно от самого себя. Он не может и не должен испытывать вину, но осадок стыда все равно присутствует. Это в нем говорит совесть?  — Мне так жаль, — утирая слезы, спокойно и тихо начинает Тэхен. — Мне жаль, что все так вышло. Я, сам того не понимая, много раз вас обижал.  — Тебе не должно быть жаль. Это моя вина. Я должен был догадаться.  — Как тут догадаешься… — губы непроизвольно дрожат от разливающейся тоски. — Я обещал, а потом вел себя так, будто мне наплевать на обещание. И вы ждали, ничего не понимали, а я жил так, будто ничего вам не должен. Вы доверили мне свое сердце, а я о нем не позаботился. И все время подвергал сомнениям.  — Все не так. Ничего плохого не произошло. Наплевать на прошлое. Мы поговорили. Теперь я понимаю, и ты понимаешь. Теперь будет хорошо.  — Это правда? Вы после всего не откажетесь от меня? — с надеждой вопрошает юноша. Внезапный страх потерять то, что Тэхен еще даже не обрел, поселяется в сердце.  — Ты же особенный для меня. Для меня и для хана ты единственная ценность. Теперь ты веришь?  Тэхен часто-часто мотает головой, кивая. Он тянется к хану, льнет, хватаясь за его плечи. Глядит в чужие темные глаза-провалы пристально, опускаясь в крепкие объятья, из которых его больше никогда не выпустят. Так и смотрят, соприкоснувшись лбами, дышат оба тяжело, осознавая свою новую связь. Близости физической не было, телами так и остались далеки друг от друга. Но благодаря лишь паре слов ощутили то, что не построить никакими прикосновениями.