Вкус воинской ласки

Последующий месяц прошел в спокойствии и неторопливости. Несмотря на великий шаг, совершенный в тот вечер, отношения хана и одного маленького омеги из низшего сословия не поменялись в один миг. Пропасть между ними не исчезла раз и навсегда, между ней всего-то перекинули веревку. Впоследствии веревка превратилась в хлипкую дощечку. Они все еще готовились, осторожничали и набирались терпения и решительности, чтобы построить над пропастью прочный мост.  Теперь каждый вечер они разговаривали. Даже когда говорить было не о чем и нового за день ничего не происходило, хан и Тэхен упорно пытались находить темы для разговоров. Не сказать, что это было инициативой омеги или настойчивостью вождя. То было обоюдное желание. Говорить и проводить время наедине друг с другом хотелось обоим. И оба понимали, насколько им это нужно. Ложились спать также вдвоем. Тэхен обычно неловко вертелся, первые дни так дышать рядом с ханом боялся. Делить одну кровать на двоих не было в новинку — необычным было вместе засыпать. Это странно: лежать обоим с раскрытыми глазами, глядеть друг на друга в темноте или ворочаться, не зная, как пристроиться, лишь бы тело невольно не прикасалось к супругу. Такую проблему, правда, испытывал только Тэхен: хан всегда лежал неподвижно, обычно на спине, расположив руки по швам, или же на боку, обязательно повернутым к омеге. Вождь даже во сне никогда не вертелся.  Отношение к физической близости тоже изменилось. Тэхена словно отбросило назад, в день их свадьбы или даже раньше нее: прикасаться к хану теперь не получалось, а случайные прикосновения кожи к коже моментально вгоняли в краску и вызывали желание отскочить и забиться в противоположный угол. То был не страх, не ожидание боли и не рефлекс. То была чистая неловкость. Отчего-то касания пальцев, объятья, даже поцелуи, которых еще никогда не было, стали в сотни раз ценнее. И даже от мыслей о них Тэхена вело, бросало в жар и холод, вызывая целые волны дрожи по позвоночнику. Складывалось ощущение, что Тэхен с опозданием, но проходит все стадии настоящей влюбленности, начиная от заинтересованности, попыток сблизиться и первых волнений от моментов, когда это сближение наконец происходит. Испытывает ли что-то подобное хан? Или он просто видит скованность Тэхена и потому не торопится со следующими шагами? Задать именно такой вопрос Тэхен за все эти ночи так и не решился. Вероятно, со стороны они выглядели неправильно и смехотворно. Что же это за супруги, которые даже за руки не держатся, не то что по ночам не любятся? Вернее, неправильным супругом был только Тэхен, ведь это именно он шарахался тела мужа как ненормальный. Но может этому находилось какое-то объяснение? Может, омега так реагировал по причине того, что наконец осознал всю ценность мужчины рядом с собой? Может, он только сейчас начинает воспринимать хана своим настоящим мужем, с которым хочет строить семейный очаг, делить постель и растить детей? О детях, конечно, говорить слишком рано. Пока что Тэхен не представляет, как и при каких условиях он должен поцеловать хана или намекнуть ему о своем желании соединить уста. Поэтому Тэхен о детях и не говорит, только думает, и то очень редко, платонически.  Отношения с остальными жителями племени, напротив, не ладились. Ожидаемо они стали Тэхена остерегаться. За месяц омеге ни разу не удалось заговорить с кем-то из соплеменников. Если Тэхен подходил первым, они тут же старались сделать вид, что увлечены работой, или же просто сбегали, оставляя исполнение просьбы или короткий невдумчивый ответ на самого нерасторопного.  В конце концов хан приставил к нему Юнги. Сказал, что это мера защиты для супруга вождя и что на поле боя Юнги принесет меньше пользы, чем защищая жену вождя, пока тот отсутствует. Но в поход Чонгук пока не собирался и защищать свою омегу вполне мог и сам. Тэхену показалось, что этот поступок был своеобразным желанием помочь ему справиться с одиночеством. Друзей у хана, кроме самого Юнги, не было, и он мало смыслил в том, как создаются новые связи. Поэтому он поделился всем, что у него было — своим единственным другом.  Проводить время с Юнги было весело. Иногда Тэхен ощущал себя обузой, когда понимал, что у альфы есть множество своих дел, помимо разговоров и общения с ним, но Юнги всегда отмахивался и заверял, что из дел у него остались только тренировки. На них Чонгук загонял Мина теперь силой, чтобы тот оставался в форме и не разучился держать в руках саблю — иначе как он будет защищать женушку вождя от недоброжелателей. И хоть Тэхен до конца не знал всех обстоятельств, что-то ему подсказывало, что Юнги в скором времени должен занять пост Сынхона в качестве советника хана.  Внимание хана, благосклонность и поддержка его советника, шелковое отношение матери, которая внезапно стала с него пылинки сдувать и едва ли не кланяться — что может быть лучше? И Тэхен и правда ощущал себя прекрасно, его жизнь еще никогда не была такой спокойной и приятной. Возможно, именно от этого в голову и лезли странные мысли, которые не должны были посещать его в принципе.  Но они посещали. Посещали регулярно и ночами никак не хотели отпускать. Приелись в конце концов настолько, что даже взрастили смелость заговорить о них вслух. — Хан, расскажите, — укладываясь спать, наконец решается Тэхен. — Как вы спали с женщинами? — Я с ними не спал, — невозмутимо отвечает вождь, накидывая на Тэхена одеяло. — Я сплю в одной кровати только с тобой. — Я не об этом, — сконфуженно бубнит омега. — Я говорю о супружеской связи.  — Ты хочешь знать, как я занимался сексом с женщинами? — вскидывает брови хан. — Почему ты об этом спрашиваешь? — Просто… Я подумал, может, мы делали что-то не так, поэтому у нас… ну, не получилось, — говорить об этом вслух кажется позорным.  — Я спал с ними только во время гона, — задумчиво отвечает Чонгук. — У женщин другие тела. У них меньше органов, созданных для удовольствия. Но у них два отверстия. Я пользовался только одним. У юношей омег оно одно, но у них есть член. Он нужен для дополнительных ласк. — Почему вы думаете, что он создан именно для этого? — вспыхивает фитильком Тэхен. — Потому что он слишком маленький и короткий. Для другого он не пригоден. Но он легко умещается в мой кулак. Его удобно сжимать и гладить. Зачем же такой еще нужен? Глаза Тэхена в темноте расширяются до размеров глиняных блюдец, а живот резко оседает вниз теплой волной, словно он проглотил тяжеленный камень. Что-то в его теле резко начало трепетать, дрожать и волноваться, источая тепло. Оно формируется как раз в области паха, совсем недалеко от того самого места, о котором так свободно и бесстыдно рассуждал Чонгук. Картина того, как этот конкретный орган лежит в кулаке вождя, совсем не помогает Тэхену справиться с накатившим жаром. Скрестив ноги, словно это запрёт жар внутри и постепенно потушит его, Тэхен облизывает губы и, благодаря ночь за темноту вокруг, вновь поворачивается на хана. — Так и… как это происходило? — вместе с жаром в омеге закипает и смелость. — Я… Просто я иногда видел, как к вам водят женщин. И они были у вас долго. Мне всегда было интересно, чем вы там занимаетесь и о чем говорите.  — Ты что, подслушивал?  — Нет! Совсем нет! — взвизгивает Тэхен. — Я просто наблюдал издалека за вашим шатром, но никогда не подходил. Но я всегда думал, что этим женщинам очень повезло. Я представлял, как вы потом лежите с ними на подушках, кушаете сладости и болтаете.  — Я не помню, чтобы такое происходило. Обычно они уже были всему обучены и знали, что от них требуется. В гон я совсем ничего не соображал и вел себя как животное, особенно когда был подростком. Поэтому ко мне приводили опытных женщин. Они сами подставлялись, чтобы мне было проще… получить необходимое.  — А что вы делали потом? — подробностей касательно того, как именно женщины подставлялись, не хватало, но Тэхен расспрашивать дальше все же не решается.  — Обычно спустя пару часов их колени и локти, на которые они опирались, раскрывая для меня бедра, стирались в кровь. Большинство из них валились на постель и засыпали, как только я переставал их держать.  — С-спустя пару часов? — слова Чонгука вызывают странную смесь в животе: новый приступ горечи и каплю беспокойства.  — Да, — абсолютно серьезно кивает хан. — Вы хотите сказать, что этим занимаются… несколько часов?! — Обычно да, — хан словно пересчитывает что-то в голове, — но можно и всю ночь. Со мной точно можно. Мне хватит сил от заката и до рассвета.  А вот теперь Тэхена настигает самый настоящий ужас.  — Когда я спрашивал, я имел в виду, что несколько часов — это слишком много, хан, — наверняка красное лицо Тэхена уже различимо даже в сумраке. — Почему? Что плохого, когда удовольствия много? Жену нужно любить долго, много и часто.  — Тут ведь речь идет не совсем об удовольствии…  Говорить вслух о том, что секс представляет из себя на самом деле, Тэхен не хочет. Нечто первозданное, инстинктивное продолжает разжигаться в его теле, полыхать и трепетать от присутствия хана рядом. Оно словно ждет чего-то волшебного и точно знает, что оно должно произойти. Но холодная голова еще очень хорошо помнит острую, режущую боль и те ужасные муки, которым тело хана предало омегу.  — А тем женщинам, им было приятно?  — Они кричали, — спустя время отвечает хан. Слова вождя только подтверждают позицию Тэхена. Омеге еще не встречались люди, предпочитающие кричать от удовольствия. И он сам ни разу не сталкивался с такой радостью, которая могла вызывать у него дикий плач и крики. А вот от боли кричат. Тэхен и по сей день очень часто плачет — из-за разбитых коленок, душевных обид из-за неудач или сердечных ран, вызванных чужими словами и поступками. Настроение сходит на нет, и Тэхен переворачивается на спину. — Я уже говорил тебе: нам не обязательно это делать. По крайней мере сейчас. — Хан, я, может, юный и неопытный, но совсем не глупый. Я понимаю, что это неправильно. Муж и жена для этого и созданы… Они должны поддерживать не только словами, но и телом тоже. А так, получается, что беседовать вы будете со мной, а брать вы будете чужих женщин. Это звучит… отвратительно.  — Значит, я не буду брать никого. Я не собирался касаться других омег с того момента, как стал твоим мужем.  — А что, если меня пугает даже необходимость сделать это всего один раз ради наследника?  Голос Тэхена сочится обвинением, вкладывать которое он не хотел. Его собственные страхи не должны быть ответственностью хана. Тэхен не должен злоупотреблять благосклонностью супруга, пользуясь его чувствами и желанием сблизиться.  — Почему ты наблюдал за мной? — переводит в итоге тему вождь, подпирая подбородок рукой. — Мне казалось, будто ты всегда исподтишка следишь за мной и преследуешь. Думал, ты хочешь сблизиться, но потом ты всегда убегал. — Ну… Ну, — отчего-то омегу накрывает волнение от нелепых воспоминаний. — Мне просто было интересно. Вы мне были интересны. Но я понимал, кто вы, а кто я… Я восхищался вами, вашей смелостью, вашей силой и взрослостью. Вы всегда казались мне таким мужественным.  — Между нами всего четыре года разницы. — Это не так и важно, — качает головой Тэхен. — Дай мне сейчас столько времени, и за четыре года я не доберу и десятой части ваших подвигов. Чего уж говорить о том, чтобы попытаться вас догнать за эти годы. — Тебе и не нужно. Ты не должен совершать подвиги. Хан и муж ведь я. Ты женушка, ради тебя подвиги совершаются другими.  — Я… Я не совсем об этом, хан. От того, что у нас с вами разные судьбы, я все еще могу продолжать восхищаться вами. Возможно, мое восхищение и заключается в том, какая судьба вам досталась. Ваш путь безмерно сложен, и я понимаю, окажись я на вашем месте, я бы с позором провалился. Но в то же время… — Тэхен вздыхает, осознавая, что завел диалог о слишком личном, — в то же время я иногда думаю, что способен на большее, чем для меня определила жизнь. — Тебе не хочется быть моей женушкой? — хан спрашивает спокойно, но брови его невольно стягиваются к переносице. — Мне бы хотелось стать не просто вашей… женушкой, — забавное прозвище все еще кажется странным, — мне бы хотелось значить для вас нечто большее, чем просто супруг, которого вы любите просто так. Мне хочется быть тем человеком, о ком вы будете говорить своим гостям с гордостью. Хочу быть достойным вас, быть вам ровней, а не позором. — Ты не позор.  Умиротворенное лицо хана непоколебимо. В его глазах, как это должно быть у нормальных людей, не сияют искры радости и не тлеют угли злости. В карем взоре разливается холодная неизменная чернота. Тэхен видит в ней лишь отражение себя, но никак не сердце хана. А сам омега наверняка ведь полностью раскрыт. В его глазах читаются все эмоции подчистую. Возможно, именно от этого он и был и есть легкая нажива для всех негодяев? И для хана он такая же добыча. Вождь ведь запросто различает по омежьим глазам и доброту, и злость, и страх, и надежду. Видит ли он слабость Тэхена через его карие очи? Видит ли он в них его мысли? Наверняка видит. Только глаза хана — непроглядные омуты. Это потому, что он чрезвычайно мудр и силен? Или потому, что он ничего не чувствует? Наверное, когда человек ничего не чувствует, гладь его взора остается ровной и непоколебимой.  — Спасибо вам, хан, — решает по привычке спрятаться за уважением и благодарностью. — Давайте ляжем спать.  — Ты тоже всегда был мне интересен, — внезапно сообщает хан. — Я очень хотел на тебя смотреть. Редко когда мог: меня окружали заботы, походы, войны, люди, которых интересовали только походы и войны. А мне хотелось, чтобы среди всего этого был и ты. Мне хотелось наблюдать, как ты расцветаешь. Я часто уходил в походы на долгие месяцы, а потом, когда приходил, удивлялся, как сильно ты успел вырасти. И расстраивался, что пропустил так много твоих изменений.  — Я почти никогда не видел, чтобы вы за мной наблюдали… — Ты всегда убегал и прятался, если замечал. Я думал, это твои омежьи игры. А ты, получается, просто убегал, потому что боялся… — осознание расстраивает хана. — Хорошо, что ты больше не убегаешь. Я рад, что ты наконец вырос. Я смог забрать тебя себе.  Разговоры о прошлых днях все еще щемят сердце. И хотя в них явно чувствуется нотка доброй ностальгии, грудь все равно продолжает колоть. Вспоминать только с добротой, без грусти, пока не получается. Тэхен остро ощущает, будто его лишили целого куска жизни, отобрали то, что у других было в полной мере. Чонгук кладет руку омеге на талию, переворачивает его тело, не прикладывая особых усилий, и тянет узкую фигуру по постели ближе к себе. Хан вжимает замершего Тэхена себе в голую, горячую грудь, переводит руку на затылок юноши, вплетая пальцы в черные, гладкие пряди. Губы мужчины мягко прижимаются к макушке омеги, не целуют, просто прикасаются. Вождь шумно вздыхает.  — Я рад, что теперь могу держать тебя вот так. Могу держать всю ночь. Знаю, что ты больше не убежишь. И никто тебя у меня не отберет. В этом племени хану никто больше не указ, потому что он не мальчишка, которым можно помыкать. Теперь я выбираю сам, когда мне идти в поход, а когда лежать в объятьях женушки.  Может быть, Тэхену хочется сказать что-то такое же чистосердечное в ответ. Но любая фраза, которую он лихорадочно прокручивает в голове, кажется глупой или чересчур развратной. В конце концов, он доверчиво жмется к хану и неловко обнимает его бок своей рукой.  Под конец, когда Тэхен засыпает, рука все же спадает с громадного бока. Но на подушке она обнаруживает раскрытую, шершавую ладонь хана. И с огромным удовольствием рука хватается за нее, тут же стискиваемая пальцами вождя. Ее не отпускают до самого рассвета.

***

Ночь в племени спокойная, безмолвная. Тлеют угли ночных костров, колыхаются сонно травы в поле и молчаливо стоят шатры. Люди в них тоже затихли, погрузились в крепкие сны. Многие воины Чонгука бросаются на кровать с закатом и спят без задних ног до самого рассвета — в преддверии совместного с ханом Алтаном похода Чонгук сгоняет со своих людей семь потов, доводя их мастерство боя до идеала. Война грядет масштабная, ради нее пришлось даже союз заключить, которому Чонгук в глубине сердца противится до сих пор. Алтан, усатый престарелый наглец, не достоин того, чтобы делить с ним земли. Чонгук дарить ему просторы и не планирует. Придет время, когда он заберет и то, что принадлежит Алтану сейчас. А сегодняшний союз есть ни что иное, как благосклонность Чонгука. Он дарит старику и его людям несколько лет сытой и умиротворенной жизни. Как-никак, своего рода благодарность за отвагу, которую проявляют воины Алтана под управлением Чона, у Чонгука присутствует.  Жены мужчин также давным-давно видят десятый сон. Их мужья после утомительных и суровых тренировок едят как не в себя, отчего бедные омеги день и ночь крутятся около котелков. К ним Чонгук испытывает куда больше жалости, чем к неотесанным мужикам, махающим изо дня в день саблями.  Женам всегда на порядок сложнее. Их мужья клянутся быть им опорой, защитой и поддержкой, а потом долг вынуждает их покинуть родной дом на долгие месяцы. И жены остаются одни, выживают и тянут на себе житие и хозяйство уже без обещанной опоры. А когда любимые супруги возвращаются, раненые, перебитые и обессиленные, жены принимают их с распростертыми объятьями и неподдельными слезами счастья на глазах. Жены не бранятся, не жалуются и сами поддерживают, выхаживают и поднимают на ноги своих любимых, зацеловывая их шрамы.  Настоящие подвиги совершаются именно женами. Это они ведут куда более страшную и тяжелую борьбу. Это они не ломаются. И как бы мужчины ни выпячивали грудь, настоящей опорой семьи всегда являлись не они. Семья держится на том, кто с виду меньше, слабее и нуждается в помощи сам. Но сколько же все-таки силы в этом меньшем теле! Сколько же в нем души и стальной, женственной хватки.  Осознавать, что через подобные тяжести придется пройти и Тэхену, тяжело. Уже этой зимой Чонгуку придется его покинуть, и в разлуке они пробудут как минимум до лета. Тэхену, его женушке, придется полноправно сесть на место второго вождя и управлять племенем в отсутствие хана. Планы у Чонгука огромные, тяжелые и пока ему самому непонятные. Его влияние, его люди, его мысли и дух распространились по всей степи. Чонгук почти десять лет захватывает племя за племенем, подчиняет их своей воле, силой ставит их на колени, но полной власти над ними, как таковой, не имеет, позволяя им жить прежние жизни под управой своего человека. Теперь же все будет иначе. Следующим летом он доберется до земель других народов, которые живут в каменных и деревянных домах. Хан заберет их мужчин и женщин, заберет их припасы и, главное, их знания. Благодаря стараниям новых рабов уже через несколько сезонов на Ононе будет возведен самый настоящий город. Все племена, подвластные ему, объединятся в огромную, непобедимую армию, вести о которой расползутся намного дальше степей хана.  Чонгук поставит на колени весь мир. Все народы будут считать его своим властителем, хозяином и почитателем. Хан будет скакать по миру от горизонта к горизонту, присваивая себе каждый клочок земли. А возвращаться будет неизменно в город на Ононе, искать будет самый роскошный дом в нем, зная, что там ожидают его прихода каждый день. Какие чудеса хан ни увидит, каких рабынь ему ни предложат, возвращаться вождь всегда будет в родной дом. Настоящее чудо сокрыто там, и его рабом является сам Чонгук.  — О чем таком ужасающем думает хан, что у него внезапно ноги отнялись? — раздается насмешливый вопрос сзади. Чонгук обнаруживает себя стоящим прямо посреди дороги. Подошедший Юнги ласково хлопает его по плечу, останавливаясь рядом. — Я думал о будущем. — Неужели оно так сильно пугает нашего вождя? — Нет. Просто думал о предстоящих походах и землях, которые мы захватим. Прогуляешься со мной, Юнги? — Мой дорогой друг, ты словно читаешь мои мысли! Я мучился бессонницей все эти часы, пока не осознал, что лекарством от него может стать только встреча с тобой! Чонгук хмурится и делает шаг первым, не дожидаясь Мина с его шуточками. Подобная халатность в речах друга не может не раздражать.  — Так, значит, ты предвкушал те подвиги, что нас ждут? — нагоняет его Юнги. — Думал о богатствах, о преклоняющихся чужестранцах и… — кривая улыбка альфы не сулит ничего хорошего, — о заморских рабынях. — Не думал я о таком. — Ну как же, — фыркает Юнги, — ты только представь, какие они, омеги чужих народов! Говорят, у них светлые волосы и голубые глаза, белая кожа и маленькие грудки.  — Мне неинтересно. — Точно, ты же у нас по омегам-мальчишкам. Но они у них тоже все поголовно светленькие, худенькие, солнцем поцелованные.  Чонгук неоднозначно ведет плечом, прекращает смотреть на Юнги, надеясь, что тем самым мужчина поймет, что его болтовня никому не интересна.  — Или ты боишься, что твоя женушка прознает о твоих похождениях? Поэтому ты боишься прикасаться к рабам? — Я не боюсь. Мне не интересны рабы. Оставлю их вам. Я знаю, что Тэхен будет лучше любого из них. Даже принцессы-чужестранки не так хороши, как он.  — Думаешь, чужестранка под тобой будет не такой приятной? А ее пищащий голосок будет не таким нежным и сладостным?  — Думаю, — сквозь зубы повторяет Чонгук, — что Тэхен лучше. — Ну, тебе, мой дорогой друг, виднее, — добродушно хмыкает Юнги. — Только ты ведь проводишь ночи со своей женушкой и знаешь, какова она в постели. А я бы все же хотел распробовать тело милой чужестранки. Похитил бы ее, занес в свой шатер да вкусил бы ее светлое нежное тело как следует. Я бы даже взял одну из них себе в жены, чтобы видеть ее милое личико и золотые косы каждый день. А ты хочешь себе вторую жену, Чонгук? — Не хочу. Мне одной хватает.  — Да я так, вслух рассуждаю, — отмахивается Юнги. — Вдруг Тэхен один уже не справляется с тобой. Ему, должно быть, тяжело нашего хана накормить да облюбить в одиночку. У тебя ведь аппетиты непомерные.  Чонгук ничего не отвечает, и вскоре болтовня Юнги сходит на нет. Дальше идут в молчании, каждый, видимо, думает о своем. Мин скучающе рассматривает небо, пинает попадающиеся под сапог камешки, а Чонгук… Чонгук снова думает о дорогой сердцу женушке. На закате, вернувшись в шатер, он обнаружил Тэхена безмятежно спящим. Похоже, за день успел вдоволь наиграться и набегаться с Юнги, раз теперь так сладко спал. Вспомнив однажды брошенные омегой слова о том, что хан пялится, Чонгук не решился наблюдать за чужим сном и в этот раз. Что-то подсказывало, что «пялиться» ему, как мужчине, обладающему честью, и хану, обладающему гордостью, непозволительно.  Однако, оставив любимого омегу всего несколько часов назад, у Чонгука уже душа тяжелеет. Камень одиночества, тоски вдали от возлюбленного давит и тянет сердце книзу. Раньше при взгляде на женушку в душе разливалось страстное желание, смешанное с удовлетворением. Был доволен, что долгожданный, долго любимый человек наконец-то по праву принадлежит только ему.   Но сейчас, стоило их душам раскрыться друг другу, а сердцам обвенчаться в доверии, Чонгука одолевает трепет и еще большая привязанность. Теперь мыслей о Тэхене еще больше, и все они донельзя сладкие, воздушные и так и источают ласку. Стоит вспомнить о юнце, как по сердцу сразу разливается мед, а в разуме наступает спокойствие. Стоит в голове прогнать воспоминания о том, что теперь ему доверяют, теперь ему открываются, Чонгук враз становится спокойнее и крепче духом.  То, что его теперь ждут дома в нетерпении, а не ужасе, делает хана в десятки раз сильнее. То, что теперь его хотят слушать не потому, что боятся услышать приказ, а из-за такой же необъяснимой душевной тяги, воодушевляет мужчину. То, что он, кажется, обрел не просто жену, а самого настоящего партнера, побуждает его двигаться дальше. Чонгуку не нужна чужая сила, ведь он не намерен прятаться за хрупкими омежьими плечами. Но отчего-то теперь Чонгук в полную меру ощущает себя мужчиной, только когда эти хрупкие плечи нежно поддерживают его спину.  Кажется, голова окончательно идет кругом, раз прямо сейчас, тоскуя по омеге, глаза хана видят его образ впереди. Он утонченный, купающийся в нежном лунном свете, целуемый водными каплями Онона. Мокрое смуглое тело, заимевшее на себе отпечаток степного солнца, по колени погружено в реку. Его плавные изгибы блестят под пытливым взглядом луны, ровная спина служит дорожкой для мелких ручейков прохладной воды, а упругие ягодицы, вид которых прибивает Чонгука к земле, — препятствием для падающих капель. Глаза Чонгука приковывает к узкой ложбинке, в которую пробирается одна-единственная капля, а ладони непроизвольно сжимаются в кулаки, ощущая мягкость выпирающих половинок. Фигура омеги в полумраке кажется нереальной. Однако хан отчетливо видит знакомую, увековеченную в памяти всего за один миг, наготу. Он слышит, как вспенивается и рассекается вода под ногами омеги. Неужели это водные духи, покойники, которых боится Тэхен, решили с ним поиграть? Вождь сжимает зубы крепче, не решаясь сделать следующий шаг к обнаженному мальчишке. Хан поражен и повержен трепетной красотой открытого тела.  — Ты тоже это видишь? — шепчет внезапно Юнги ему на ухо. — Это же твой Тэхен. Осознание враз отрезвляет. На Чонгука в моменте выливают ушат ледяной воды и с размаху бьют по голове. Пока тело купается в непрошеном внимании двух пар глаз, Чонгук шумно выдыхает, медленно слепнет от накатывающей ярости.  — Отвернись сейчас же! — рычит он, натурально скаля клыки, которыми может разодрать, подобно дикому зверю. — Иначе я выколю тебе глаза, не посмотрю, что ты мой друг и брат. Юнги послушно отворачивается, тихо ойкнув, даже глаза ладонями накрывает.  — Я не хотел! — искренне извиняется Мин. — Я не думал, что это Тэхен. Я бы никогда не посмел посмотреть на него в таком виде! Я… Я сейчас же уйду и оставлю вас наедине.  — Нет. Не двигайся. Он услышит, — сквозь зубы тихо проговаривает Чонгук.  Пригибаясь к земле, Чонгук хватает Юнги за шиворот рубахи, тащит к ближайшим кустам, в которых оба альфы и заседают: Чонгук — лицом к Онону, наблюдая за неторопливыми движениями расслабленного омеги, Юнги — спиной к разворачивающемуся спектаклю. И, затаившись, Чонгук, вглядываясь через стебли камышей, как проказник-мальчишка наблюдает за движениями будоражащего естество тела.  Взгляд хана дикий, голодный, он глядит неотрывно, внемля каждому движению обнаженных рук и ног. Такой образ Тэхена ему знаком: в первую брачную ночь, что стала для них последней, Чонгук успел впитать в себя цвет и бархат омежьей кожи, длину его очаровательных ног, остроту его ключиц и тонкость запястий. Тогда Тэхен зажимался, тогда его руки тряслись, а бедра прятались, не желая показывать сокровенное самому пугающему альфе племени. Но сейчас, прямо сейчас, посреди глубокой и тихой ночи тело Тэхена купается, играется в водной прохладе, позволяя рассматривать себя с разных сторон ветру, небу и луне, что от такого вида растолкала в стороны облака. И Чонгуку. Тэхен, сам того не ведая, позволяет наблюдать за своей открытостью не только природе, но и одному очень изголодавшемуся мужчине.  Не подозревая о затаившемся наблюдателе, Тэхен поворачивается к Чонгуку боком, открывая взору хана гладкий, обнаженный пах. Глубоко вдыхая, он наклоняется, отчего темные глаза вождя расширяются, зачерпывает горсть холодной воды и подставляет под нее лицо. Слегка завивающиеся пряди мокнут, ко лбу прилипают, напившись воды. А ее остатки текут по голой груди, задевая на своем пути бусины сосков.  Открытый, раскрепощенный и беззащитный в своей наготе. Хан уже видит и слышит, как омега будет вопить от ужаса и прикрываться, обнаружив его присутствие. Хан знает, каким оскорбленным Тэхен себя ощутит, если узнает, что кто-то так нагло посмел исследовать его тело взглядом. Снова будет зажиматься, прятать в руках пах и скрещивать бедра. А Чонгук… Чонгук бы его расцеловал прямо там без стеснения, Чонгук бы сжал его ягодицы в руках что есть силы да закинул его хрупкое тело себе на плечо, унося нежного омегу к себе в шатер, подальше от назойливых глаз.  Узкая талия прекрасно уместилась бы ему в руки, а поясница маняще бы изгибалась на постели. Чонгук не хотел, но из раза в раз, испытывая нестерпимое желание, вспоминал о прошлом опыте, неизменно воображая на месте выгибающихся и кричащих женщин Тэхена. Дорисовывать вид самому хану больше не придется: Тэхен наклоняется перед ним сам, позволяя ягодицам слегка раздвинуться.  Пока легкое тело юноши летает, разносит брызги в разные стороны Онона, хан вдалеке каменеет все сильнее. Его кулаки сжимаются и разжимаются как в припадке, грудь вздымается тяжело, резко, а челюсти уже болят от силы, с которой они сжимаются. Чонгука от вида хрупкого, изящного тела, которое ему так и не стало доступным, трясет. Только и может позорно рассматривать исподтишка, вырезая углы фигуры на подкорке разума. Только и может пожирать глазами, не имея возможности прикоснуться ни губами, ни руками.  И все же какое это блаженство — видеть чужую красоту нагой и без всяких прикрас. Объяснить потребность разглядывать омежью кожу невозможно. Чонгуку попросту необходимо это, как любому человеку необходимо любить и быть любимым. Будь ему дозволено, хан бы на коленях стоял пред этой наготой, поклонялся ей телом и губами, внемля каждому движению этих таинственных, стеснительных бедер.   Шум воды оглушает. Тело и ноги наливаются внезапной тяжестью, отчего хан, выдыхая, опускается на одно колено, но глаз не отводит. Готов здесь сидеть до самого рассвета, лишь бы не упустить ни одного движения. Не может себе позволить отвлечься от голого тела, так как знает: едва ли ему позволят стать свидетелем изысканного представления снова.  — Чонгук, — прочищая горло, хмыкает Юнги. — Я, конечно, все понимаю, но… твое взбудоражившееся мужество сейчас мне в лицо уткнется.  Кратко посмотрев вниз, Чонгук с удивлением отмечает колом стоящий член. Каменный орган с силой натягивает ткань, выпирает, гордо и требовательно смотря прямо в сторону омеги. Рассмотрев свое массивное и болезненное возбуждение, хан осознает, отчего ему резко стоять стало тяжело. Раздражающее мужество хочется пережать у основания да силой усмирить, к земле придавить. Вот только оно хану давно уже не подчиняется: с тех самых пор, как вождь однажды увидал тело одного деликатного омеги. Орган хана и его возбуждение, созданные, чтобы слушаться мужчину и действовать в интересах мужчины, подчинялись отныне женушке. Вот только невинную и пугливую женушку подобная власть и вместе с ней пришедшая ответственность усмирять каменный член наверняка будут пугать до чертиков.  — Какой же все-таки наш хан зверь, — делает вывод Юнги, аккуратно отворачиваясь от крупной головки, чье очертание видно сквозь тонкую шелковую ткань, — любит и истязает несчастную женушку каждую ночь. Тот по утрам едва из кровати выползает. А нашему хану все мало. Чонгук, не смотри ты на него так, мне страшно. У тебя такой изголодавшийся взгляд, как у зверя, не видавшего мясо целый сезон. Ты же сейчас на него набросишься прямо здесь.  Наконец Чонгуку приходится отвести глаза от красующегося тела — понял сам, что вот-вот сорвется. Собственная жажда в моменте напугала, и это отрезвило хана — еще никогда его не пугали свои желания. Туже затягивая пояс штанов на бедрах, словно желая передавить ход крови к окаменевшему члену, Чонгук, словно стыдясь этого факта, нехотя хмыкает: — Не было у нас с ним ничего. Ни разу. Я не касаюсь Тэхена по ночам. Юнги лишь немо раскрывает рот, лишенный всяких слов. Он долго смотрит на хана, пока на его лице сменяются эмоция за эмоцией.  — Может… — бормочет он невнятно, — может, ты меня не понял.  — Я тебя понял, — жестче отвечает хан. — Я не брал Тэхена. Ни разу.  — Но вы же супруги. Вы столько месяцев уже вместе, — не понимает Юнги. — У вас должна была произойти брачная ночь! И у тебя есть желание. Я же вижу, — красноречиво бурчит Мин. — У меня есть желание, а у женушки есть страх. Я боль ему причинил. — Но Тэхен мне говорил, что крови в первую брачную ночь не было… — вслух вспоминает альфа. — Это единственное, что он мне рассказал! — поспешно предупреждает он, заметив помутневший взгляд хана. — Это произошло в ночь, когда ты убил Сынхона, и Тэхену нужно было выговориться! Чонгук в момент обращается в побитого пса. С грустью взглянув на нежащегося в воде юношу, он садится на песок, разводя ноги по сторонам. Понимание, что Тэхен столь расслаблен и беспечен только потому, что находится вдали от своего мужа, угнетает. Хоть и начал доверять хану сердцем, а тело его все еще наверняка боится.  — Ничего у нас не было в первую ночь. Ему стало очень больно. Он… Он закричал, когда я проник в него. Крови совсем не было, но он плакал так, будто я режу его наживую. Мне пришлось окропить простыни своей кровью, чтобы племя не приставало к нему с расспросами. Мне все равно на традиции и предрассудки. Мне не важно, есть кровь или ее нет. Но я знаю, что он до ужаса боится, что однажды я возьму его снова. Для него это будет мучением. И это для меня важно. — Крови и не должно было быть, — спокойно отвечает Юнги, выслушав вождя до конца. — Омег-юношей рвать нельзя. Их тела отличаются от женских. Женское лоно как капуста — тонкое, многослойное и рвется, едва коснешься. А у юношей все иначе. Их лоно упругое, крепкое, и разрывать его нельзя.  — Выходит, я его разорвал, раз ему было так больно. На следующий день ему было тяжело ходить. — Думаю, ты вовремя остановился, раз кровь так и не проступила. Чтобы омежье отверстие приняло тебя безболезненно, его необходимо растягивать.  — Чем растягивать?  — Ртом и пальцами, — с видом знатока объявляет Юнги. — Всем, что по размеру не превосходит твое мужество. Омег растягивают как раз под размеры мужского достоинства. Тогда близость приносит им удовольствие, а боли нет.  — Я бы мог показать ему удовольствие, — отрешенно тянет Чонгук, снова вернувшись к разглядыванию плещущегося омеги вдалеке. — Он очень волновался из-за нашей первой ночи, а я ждал, чтобы она поскорее прошла. Потому в первую ночь, когда он трясся в ожидании исхода ритуала, я толком не мог его приласкать. Поэтому ждал, что смогу залюбить в следующую ночь. Но следующей ночи у нас уже не будет.  — Если ты покажешь ему, как бывает хорошо, то он сам к тебе потянется. Омеги любят ласку. И до хорошего секса они куда более жадные, чем их мужья. Поверь мне, я знаю, о чем говорю: залюбленных омег видно сразу. Как мужья их замилуют до красных щек, так они потом сами на них во второй раз вскакивают, требуя продолжения ночи.  — Когда я сказал, что омег дерут до самого рассвета, он испугался. — Это все потому, что его самого еще ни разу не драли, — смеется Юнги. — А после ночи с хорошим любовником, он сам будет в нетерпении залазить под него. И сам будет умолять, чтобы ты его приласкал. — Не говори грязные вещи о женушке. Мне не по душе.  — Разве это грязно? — удивляется Юнги. — Это обычное дело для супругов. Им нужно любиться день и ночь, пока молодые и страсть бурлит в венах. Всем известно, что мужчину радуют три вещи: сытный горячий обед, честно выигранный поединок и обнаженная жена в постели, готовая страстно отдаться своему герою. И лучше, если все эти три радости мужчина встречает в один день. Только, наверное, поединок и обед следует поменять местами, — хмурится Мин, поглаживая кончик подбородка. — Да, сначала саблей помахать да кровь врагам пустить, затем прийти и плотно отобедать и напоследок долго и с жаром овладевать женой. Эх, будь каждый день таким, это была бы не жизнь, а сказка… Хан, сжимая сухие губы в сомнении, волей-неволей снова смотрит на омегу. Наплескавшись в ночной воде, тот не спеша идет к берегу. Длинные ноги плавно вырисовываются из темной водной глади: худые ляжки, острые коленки и длинные, очерченные голени. Тэхен забавно морщится прилипающему к пяткам песку, чуть дрожит, когда легкий ветер целует его влажные плечи и пускает мурашки по бокам. Ничуть не стесняясь своей наготы, он не торопится прикрыться и словно наслаждается свободой тела и души. Забавный. Позволяет себе быть таким беззаботным только потому, что наивно полагает, что никто за ним не наблюдает.  Отрешенно наблюдая за застывшим юношей, хана внезапно посещает мысль, что слово «страстно» не подходит для их отношений. Тэхен выглядит хрупким, пугливым и трепетным. Он совсем не страстный, ведь он всегда зажимается и прячется от Чонгука. Он свободный и легкий, и ласка грубых, мозолистых рук Чонгука ему совсем не подходит. Она для Тэхена чересчур черствая, железная. Хан хочет погладить, а вместо этого царапает. Вождь тянется, чтобы прижать, а в итоге ломает. И даже сейчас Тэхен такой воздушный, вьется птичкой и кружит только потому, что ему никто не сдавливает лапки.  Да, у них с Тэхеном определенно не будет никакого жара. Хан на расстоянии полыхает и уже сжигает, ему этим жаром делиться нельзя. Такую жену он себе возжелал: некрепкую и робкую. И это не женушке надо меняться и закаляться, это хану нужно себя остужать. Тело хана сейчас раскаленный металл, и чтобы к нему могли прикоснуться эти нежные, не знавшие мозолей и крови пальцы, хан должен обдать себя льдом.  — С женушкой так нельзя, — в конце концов выносит вердикт вождь. — Он не выдерживает моей страсти. Она для него слишком тяжелая. И мое тело слишком грубое. С такими руками, — смотрит он на свои шершавые ладони, — я никак не смогу его приласкать, не причинив боли. А боли он очень боится.  — Он не рук твоих боится, а кое-чего побольше и потяжелее, — нагло замечает Юнги. — Это чего? — не понимает хан. — Того чудовища, что между ног у тебя растет.  — Не понял, — хан предсказуемо опускает взгляд и оттягивает штаны, рассматривая достоинство. — Да даже я испытал неподдельный ужас, когда мне пришлось столкнуться с ним лицом к лицу, — морщится Юнги. — Очевидно, что омеге в первую брачную ночь наедине с твоим достоинством было страшно. — Я тоже там был, — серьезно возражает хан.  — Сомневаюсь, что это пошло Тэхену на пользу…  — Значит, Тэхен боится моего члена? Он выглядит как-то неправильно? У тебя ведь такой же, — и в то же мгновение бесцеремонно тянется к одежде Мина, намереваясь оголить его без спроса. — Ты?! Ты что делаешь?! Тихо, хватит, а то Тэхен нас увидит! — кое-как вырывается альфа, заваливаясь на песок. — У меня там все такое же, но это не значит, что можно смотреть без спроса! — Так в чем тогда дело? Почему женушка боится моего члена? — не унимается хан.  — Дело в размерах, — Юнги звучит очевидно. — У нашего хана великая и щедрая не только душа. Обоим мужчинам приходится замолкнуть, чтобы не попасться на глаза Тэхену. Тот наконец собирает свои вещи, одевается и берет курс в сторону племени. Ночь играет альфам на руку: Тэхен даже не предполагает, что кто-то может скрываться в кустах у берега в это время. Уже провожая облаченную в ткани фигуру, хана внезапно посещает новая мысль, открытие для самого себя: — Значит, если я не буду использовать член, Тэхену не будет больно. Значит, он не будет бояться. И я смогу его приласкать.  — Сможешь, — кивает Юнги. — Заодно и подготовишь его. Только поговори с ним как человек прежде. Не действуй наобум, так ты лишь напугаешь его еще больше. Однако говорить как человек хан все еще не умел. Вернее, он испытывал с этим серьезные трудности и иногда тратил часы, чтобы правильно выразить одну-единственную мысль, которую ловелас Юнги смог бы завернуть в три слова.  Поэтому как человек хан поступать не будет. Охотник загоняет дичь быстро и без раздумий, чтобы она не успела осознать, что стала целью чьей-то охоты. Сабля не игла — удар не рассчитывает, чтобы попасть в артерию, а просто слепо рубит. Хан привык быть охотником. Он привык действовать подобно сабле. Вероятно, Тэхену действительно не повезло с мужем. И ему придется смириться с этой странностью вождя и тем, что целью всех его наступлений и атак всегда будет являться он, ибо переменить корень хана невозможно. Он всегда будет предпочитать действие мысли, а Тэхену ничего не остается, как привыкнуть к этой застающей врасплох особенности супруга. 

***

И естественно, Тэхен ничего не подозревает. О событиях той ночи он так и остается в неведении. Тогда он проснулся, обнаружив, что послеобеденный сон незаметно перетек в ночной. В шатре еще с обеда было до безумия душно — как-никак в степи стояла самая жаркая пора. Взмокший от пота, разбитый от несвоевременного отдыха, Тэхен сразу же захотел освежиться.  Ночная вода была неожиданно холодной, и свежесть вместе с бодростью вернулись в тело сразу, но уходить Тэхен не спешил. Погода стояла просто чудесная, и от пребывания возле Онона на душе становилось так хорошо, что совсем не хотелось возвращаться. На удивление, страха никакого не было, а привычные мысли о покойниках и страшных духах, живущих на дне Онона, его не посещали. Только увидев умиротворенную черную гладь реки да бледный, но совсем не тревожный свет луны, в душе Тэхена поселилось спокойствие. А нечто копошащееся в кустах, птицы или степные грызуны, только успокаивали омегу и напоминали, что он здесь не один-одинешенек.  И хотя вернулся домой Тэхен уже за полночь, хана в шатре не оказалось. Он ожидал, что тот будет хмур и недоволен отсутствием омеги, и потому невольно заготавливал речь по пути от реки до племени. Но шатер был пуст, а кровать расстелена, как ее оставил Тэхен. Видимо, хан дома даже не появлялся.  Но когда он вернулся и скупо сообщил, что вышел на прогулку вместе с Юнги, Тэхен ничего не заподозрил. И когда они легли спать в молчании, странных мыслей не появилось тоже.  Вероятно, будь Тэхен более наблюдательным, он бы заметил изменившееся поведение хана. Ему бы наверняка стало видно, как меняется мужчина в его присутствии: молчит, как раньше, брови сводит, словно занимается беспрерывными судьбоносными думами, и постоянно глядит на омегу. Глядит совсем иначе. Хан не просто смотрел на него с интересом и с интуитивно понятным желанием сблизиться, поговорить, рядом побыть. Чонгук словно следил за ним, отмечая про себя каждый шаг Тэхена. Образ Тэхена в глазах вождя стал не просто образом возлюбленной жены, он стал целью известного одному только хану плана. И Юнги, если задуматься, начал вести себя иначе. Видясь с Тэхеном почти каждый день, альфа загадочно улыбался, задавая чересчур личные вопросы — все они были связаны с ханом. Однако Тэхен не задумывался. Привычные подозрение и трусливость, с которыми он жил долгие годы, предпочитая сбегать и прятаться, в последнее время затолкались глубоко в душу. Тэхену понравилась безмятежность, и он слишком быстро привык к спокойствию. Их отношения с ханом изменились стремительно, всего за одну ночь, проведенную за словами. И слов оказалось достаточно, чтобы уставшая от бегства натура Тэхена смирилась и тут же прильнула в доверии. Доверять хотелось просто невыносимо. И ощутив тепло чужой поддержки, крепость плеча человека, что звался и, кажется, искренне желал зваться мужем, Тэхен осознал, что в одиночку уже не сумеет. Сил попросту не хватит, чтобы отважно уйти в холод, оттолкнуть чужую ласковую руку, что неумело пытается его обнять, но никак не ударить. Возможно, остатки человеческого внутри него, те, что заставляют человека тянуться к человеку и искать себе родственную душу, пытались его успокоить, умиротворить и заставить поверить хану. Они заставляли верить вопреки логике. Или это проявлялась его наивная слабость, скулящая внутри от перспективы остаться без руки, которая, пускай грубо, но гладила и заботилась, как умела? Тэхену не хотелось находить ответы на эти вопросы. Ему не хотелось разочаровываться в себе.  Но, конечно, подозрения и понимание, что все у них непросто, у Тэхена были. Ему ума хватало, чтобы осознать, насколько их отношения с ханом далеки от идеальных. На поверхности лежало чересчур много вопросов, и они давно стояли ребром, требуя к себе внимания. Тэхен, в силу природной осторожности, предпочитал от них сбегать. Нечто в глубине тревожилось, знало, что однажды и хан осознает, насколько их отношения далеки от идеала, и тогда бежать Тэхену придется снова. Бежать и прятаться, ведь дать то, что возжелает хан, он точно не сумеет. Так они и жили. Один говорить боялся, предпочитая сбегать. Другой говорить не умел, выбирая догонять и действовать. Немудрено, что Тэхен вновь угодил в ловушку безумных идей хана. Все произошло в обычный, ничем не примечательный день. Хан с утра проводил время со своими воинами и советниками в главном шатре — они обсуждали план следующего похода и принятия хана Алтана. Близился военный совет двух племен, на котором окончательно должна была решиться судьба чужестранцев, чьи земли лежали за ровными просторами степей. До приезда вождя соседнего племени Чонгуку было необходимо обсудить и заготовить условия их союза и военной помощи. Вместе с ханом в тяжелые думы погрузили и Юнги: проходя несколько раз мимо шатра, чьи полы широко распахнули из-за стоящей жары, Тэхен видел обоих мужчин, тихо рассуждающих о чем-то. День предполагал быть скучным и растянутым — без внимания двух мужчин Тэхену придется занимать себя только работой. Поэтому, вернувшись в их с Чонгуком шатер на обед, Тэхен никак не рассчитывал застать там хана. Сидя на постели и широко расставив ноги, Чонгук словно чего-то выжидал, и по одному его взгляду было очевидно: хан ждал далеко не обеда. — Вы так быстро вернулись? Что-то серьезное произошло? Или вы проголодались? — все же предполагает Тэхен. — Да. Наверное, это называется так, — в голосе хана проскальзывает странная хрипота. Вождь шумно сглатывает, а его лицо невиданным образом преображается: челюсти сжимаются, цвет кожи становится будто на тон темнее, словно к нему приливает кровь, а на лбу выделяется глубокая складка. Кажется, кожа на лице и шее альфы покрывается испариной. — Вам плохо? — всерьез беспокоится Тэхен, замечая нездоровый вид хана. — Вы перегрелись? Давайте я принесу воды, вам нужно охладиться. — Может, ледяная вода из Онона вернула бы мне рассудок, — кивает Чонгук, медленно поднимаясь с кровати. — Но сейчас он в моей голове лишний. — Я не понимаю, о чем вы говорите, хан… — с тревогой бормочет омега. И более ничего сказать, даже сообразить и разбежавшиеся мысли в слова собрать не успевает, как крепкое, внушительное тело хана неожиданно вжимает его в деревянную опору шатра. Тэхен и вдоха не делает, как широкие плечи и литая грудь уже закрывают ему обзор, заставляя позвоночником прильнуть к дереву. Хан широкий, хан высокий, и от его тела веет жаром и мощью. Руки эти, Тэхен знает, могут стиснуть да выдавить из него весь воздух, а могут прижать к себе нелепо и укутать тотчас уютом и защитой.  Но в этот раз омегу пробирает укол страха, когда пальцы хана опускаются на его бедра. Сердце падает вниз в следующее мгновение, когда эти самые пальцы одним резким движением сдергивают с Тэхена штаны вместе с бельем. Тревога сковывает тело омеги мгновением позже, когда в острые косточки таза впиваются горячие пальцы вождя.  Страх первобытен, не успевает сформироваться в цельную мысль, и потому Тэхен лишь немо раскрывает рот, пока его древние инстинкты трубят о необходимости бежать. И в следующую секунду он уже упирается ладонями в чужие плечи, вдыхает, чтобы пронзительно закричать, раненный в самое сердце предательством и нарушенным обещанием. Но не успевает. Движения Чонгука, стремительные и отточенные, исполняются быстрее, чем реагируют инстинкты выживания омеги. И потому изо рта застывшего в ужасе Тэхена в конце концов вырывается не вопль боли, а заторможенный, обрывочный тихий стон.  Глаза расширяются, воздух в груди разом сжимается, и шумные вздохи совершенно не наполняют грудь кислородом, а конечности кровью. Безвольно ослабшие руки цепляются за волосы хана, оказавшегося у него в ногах.  Хан в ногах. Хан стоит перед ним на коленях. Лицо хана находится напротив его принудительно раскрытого паха. Новая волна паники, теперь вызванная стыдом, накатывает вместе с горячим румянцем на лице. До конца не осознавая происходящего, Тэхен, часто моргая, переводит глаза вниз, растерянно осматривая копну густых жестких волос, серьезное лицо вождя и его рот, прижавшийся к гладкому лобку Тэхена. В ту же секунду глаза юноши лезут на лоб, а стоит губам сжаться вокруг мягкого члена плотнее, как изо рта вырывается следующий непроизвольный стон. Вот откуда это чувство. Вот почему живот внезапно свело теплой судорогой. Его орган, сердце его возбуждения и вожделения, затихшее на долгие месяцы, внезапно напряглось, стоило почувствовать жар рта хана.  Рот хана безумно теплый. Вдобавок к этому он влажный и чертовски узкий. Уста вождя плотно смыкаются вокруг тонкого ствола, что стремительно наливается твердостью, а щеки сжимаются вокруг длины, вынуждая Тэхена снова издать совершенно непозволительный грязный звук. Что с ним творится? Что творится с ними обоими? Почему хан внезапно вознамерился коснуться его снизу? Почему он вдруг решил, что коснуться омежьего органа стоит именно ртом? Хаос в мыслях подобен течению горной реки —Тэхен не может уцепиться ни за одну мысль, и волны жара уносят его все дальше и дальше от здравых идей. Он тонет в волнах теплоты и стыда.  Член бесконтрольно теплеет в комфортной среде, и Тэхену остается только стыдливо жмуриться, кусать губы, да оттягивать пряди хана в стороны, словно пытаясь оттащить быка от цветочной лужайки.  — Вы что… — мямлит он едва разборчиво, — там нельзя касаться. Там для вашего рта… слишком грязно! — Тэхен вскрикивает звонче прежнего, стоит языку коснуться раскрывшейся в возбуждении головки. Полностью окрепший член пульсирует все сильнее, сдавливаемый упругими губами хана. Дрожащее чувство, нарастающее между ног, знакомо, но его сила, его распространяющееся от колен до низа живота трепетание, неизвестны Тэхену. Никакие виды ласки не довелось ему познать, а возбуждение доселе было только природным, вызванным физиологией, но никак не стимуляцией. И потому такой напор ласки Тэхен принять попросту не мог.  Между ног все наливается тяжестью, пульсирует и дрожит от каждого мимолетного движения губ мужчины. Жар и возбуждение концентрируются в бедрах, нарастают, и Тэхен даже не замечает, как начинает дрожать, сжиматься и впиваться в хана только сильнее. Вождь с мокрым чмоком заглатывает омежий член глубже, сдавливает щеками, обильно смазывая слюной, а Тэхен тихо воет, дыхание задерживает до боли в легких, лишь бы с позором не зарыдать. Омега головой назад откидывается, едва затылком не ударяясь о деревянную балку, жмурится, ноги сводит, непроизвольно сжимая ягодицы.  Хан ласкает член чересчур мокро. Он купает опухший от желания орган в горячей влаге своего рта, макает его в жар, упирая упругую чувствительную головку в твердую гладкую глотку. Чонгук стискивает его естество, отстраняется медленно, позволяя небольшой длине выглянуть наружу, и тут же погружает член в горячую глубину, заставляя Тэхена тихо скулить.  Эта ласка невозможная. Она сдавливает, теснит неподготовленный омежий член чересчур туго, отчего хочется рыдать и завывать от удовольствия. Это блаженство несравнимо ни с чем, его слишком много, намного больше, чем требовалось неопытному, не познавшему искушения телу. Тэхен даже не знал о существовании таких ласк, даже предположить не мог, что прикосновение к своему органу может принести подобную негу. И сейчас, пока его ноющий, налившийся болезненностью от жажды член гладят и ласкают, стимулируя в один момент нежно и требовательно, все тело Тэхена рушится у вождя на глазах.  Его ломает. Его разрушает на части каждый раз, когда хан с силой проходится губами по длине, сжимает их на головке, вдавливается языком в уретру. Тело Тэхена крошится на части, и он сам не понимает: хочет эту ласку как можно скорее прекратить или, наоборот, сжать член сильнее. Срываясь, когда тяжесть в бедрах вместе с онемевшим удовольствием держать уже невмоготу, хнычет в голос, на выдохе раскрывая рот в тихих стонах. Пряди хана все в пальцах скручивает да выкручивает, тянет то вверх, то вбок, не зная, куда деть трясущиеся пальцы. Тянуть, давить и напрягать их помогает омеге справляться с удовольствием. Но разве он справляется? Разве может выдержать и принять обилие экстаза тот, кто к нему подготовлен не был? Тело Тэхена слишком чувственное, слишком нетребовательное, неискушенное вниманием, разбивается на осколки от поверхностных касаний. В настоящей ласке он может лишь утонуть. И Тэхен тонет, захлебывается в стонах, мычании и тяжелых вздохах, сдерживать которые уже не в силах. Тело его все трясется, по ногам расползается странная истома, и они, в конце концов, подкашиваются резко, как от жалящего укола.  Крепкая рука хана ловит его в последний момент, хватает его за зад, не давая упасть. Тэхен на чужой ладони почти что сидит, чувствует, как цепкие пальцы впиваются в мягкость его обнаженных ягодиц. Хан, внимательно смотря ему прямо в глаза, с мокрыми губами, на которых размазалась омежья смазка вперемешку со слюной, властно и собственнически мнет рукой его ягодицы. И под этим взглядом, серьезным, сосредоточенным и цепким Тэхен ощущает себя невинным ягненком, попавшим в расставленный для него капкан.  Содрогаясь, наваливаясь на хана и обнимая его голову, он мечется то ли в агонии, то ли в эйфории, отводит взгляд в сторону, не в силах справляться с осознанием собственной слабости в глазах вождя.  Все это неправильно. Все это противоречит обычаям. Хану не положено становиться на колени ни перед кем. Хану не положено ублажать омегу. Все должно быть наоборот. Это Тэхен должен преклоняться перед достоинством вождя и купать его в ласке. Это Тэхен должен доставлять, а хан получать. Юноше известно это с малых лет, с тех самых пор, как ему однажды довелось узнать правду супружеских отношений.  Но у них с ханом не так. У них с ханом все было иначе с первых дней. Пока остальные никчемные мужи ставили своих жен на колени, хан опускался перед своим возлюбленным сам. Пока бездарные воины командовали и подчиняли себе своих омег дома, хан ставил на колени целые народы. А дома он целовал Тэхена в самых откровенных местах, которые ничтожные мужчины посчитали бы грязными.  Его хан повиновения не требует, не ждет от рабов и принадлежащих ему людей покорности. Но чувство страха и желание подчиняться проявляются в людях сами при виде степного вождя. В Чонгуке зреет и живет страшная, необузданная сила. Она в людях пробуждает древние инстинкты. Она принуждает разумных людей возвращаться к миру прежних устоев, где слабый подчиняется сильному, а сильный действует безнаказанно и эгоистично.  В тишине и спокойствии хана ощущается его опасность. Люди за пределами степей боятся не армии вождя, не сотен и тысяч его разъяренных диких воинов. Они боятся только самого хана. Они боятся человека, о мощи которого по равнинам и рекам передаются легенды. Они боятся хладнокровного, безжалостного вождя, с которым невозможно поговорить и которого никто не в силах остановить.  Хана боятся, ведь он может вершить жизни. Он может забирать чужих женщин, убивать стариков и сжигать целые города. Хана боятся, потому что ему под силу исполнить любое желание, забредшее в его безумную голову. Хана боятся, потому что знают: убить его невозможно. Страх и подсознательное подчинение, желание сдаться перед столь роковым соперником передается с молоком родителя, вместе с клятвами рода, вместе с законами города. Людская трусость делает вождя только выше и крепче. Она уже сделала его бессмертным. И сейчас этот человек, от которого у Тэхена с малых лет тряслись ноги, вызывает у него дрожь в конечностях не болью, не угрозой и не карой, а лаской. Хан, которого все племена по ту сторону Онона сторонятся, зная, что однажды им придется склонить голову перед ним, целует Тэхена, омегу безродного, презираемого и отвращаемого, между его ног. Хан, на которого женщины боятся лишний раз взглянуть, лишь бы не привлечь его внимание и животную похоть, обращается с омегой чересчур ласково и нежно. Хан, который может только убивать, искренне возжелал стать супругом, чтобы научиться любить.  Губы Тэхена растягиваются, искажаются в глухом стоне, смешанном со всхлипами. Не ведая, что делает, и совсем не контролируя свое тело, он, захлебываясь в удовольствии, горбится, ладонями на макушку хана опирается и непроизвольно толкается бедрами ему в рот. Позже, ежели вспомнит собственную наглость, будет в ужасе бледнеть и краснеть, готовый к самой страшной казни. А пока, утопая в наслаждении, позволяет себе намного больше положенного, разрешает своему телу гнаться за удовольствием, совсем не замечая, с какой жадностью и довольством за этим наблюдает хан. Рот вождя, такой мягкий и теплый, такой нежный и аккуратный с первым возбуждением Тэхена, ничуть не противится, сам наклоняется навстречу до боли напряженному органу. Пока Тэхен умирает от стыда, давит в себе стоны, но слабо толкается бедрами, все еще силясь себя сдерживать, хан желание омеги только поддерживает и мерзким делом не считает. Тэхен поймет это после, когда будет вспоминать, с каким упоением его мокрый член погружали в рот, сжимали щеками и гладили языком.  — Простите, хан… — почти рыдает Тэхен, дрожащие ноги напрягает, но остановить их не может. — Простите, умоляю, — слезы действительно выступают, когда пальцы тянут волосы на себя, прижимая голову вождя прямо к лобку. — Мне очень жаль! — хнычет Ким, а у самого уже бедра дрожат от приближающегося оргазма.  Ему все еще думается, что это грязно. Ему кажется, что это слишком унизительно для хана. Тэхен боится, что ему непозволительно так нагло использовать тело хана, который из-за своей доброты решил подарить ему такое блаженство. Но вся эта грязь ситуации, эта его беспомощность перед похотливыми желаниями, что, оказывается, живут в его теле, кажется, возбуждают Тэхена еще сильнее. И он хочет, очень хочет, чтобы язык хана продолжал гладить его напряженную головку, хочет, чтобы его мягкие щеки изнутри сжимали его тонкий ствол, а губы двигались по длине. Тэхен воет, когда уста хана выпускают его. Тэхен трясется и теряет в ногах силы, когда его тут же погружают обратно в глубину.  Легкие горят, глаза видят лишь размытую картинку чужой головы, а стопы сводит судорогой от того, с какой силой Тэхен сжимает пальцы на ногах. Омега уверен: пожелай хан сейчас отстраниться, пожелай он прекратить сие занятие, Тэхен бы не сумел ему позволить. Член омеги пульсирует, болит на кончике от того, насколько возбуждение его распирает, и только умелые ласки хана унимают эту болезненную пульсацию. Или же это Тэхен столь нетребователен к удовольствию и стимуляции в силу неопытности?  — Хан, ваши губы… — вздыхает Тэхен, всхлипывая, — ваши поцелуи, хан. Если… если вы не прекратите, я вас запачкаю. Но, — рыдает навзрыд, аж слезы крупными каплями падают на макушку мужчины, — умоляю, не прекращайте! Я не могу… Я больше не могу, но я так хочу! Мне так хорошо… Телу хорошо и там… моему… моему возбуждению тоже очень хорошо. Никогда так не было, хан, — с придыханием шмыгает Тэхен.  Ладонь на ягодицах внезапно окружает поясницу, стискивает не шибко широкие бедра в кольце и притягивает ближе к себе. Глядя в заплаканные глаза глубоким, молчаливым взглядом, Чонгук будто поощряет Тэхена, дает ему добро и подталкивает к приближающемуся оргазму.  И когда его так залюбливают, когда ему позволяют и даже подталкивают к этому, Тэхен не может сдерживать свои желания. Краткий спазм сковывает низ живота и пах, когда пульсация достигает своего пика. Тэхен жмурится, вздрагивает и долго и низко стонет, ощущая, как результат его возбуждения выплескивается вождю в рот. Член изливается в рот хана короткими толчками, и с каждым толчком сил в теле омеги остается все меньше. Его бедра вздрагивают на каждой выплескиваемой порции спермы, спина опадает, а руки опускаются на плечи хана. Всем своим телом Тэхен оседает на него, обнимает его голову, дышит ему хрипло в шею, пока его обмякающий член все еще греют в теплоте и влажности.  Силы тотчас покидают неопытного омегу — всего один оргазм истощает его похлеще дня работы в поле. У Тэхена не то что подняться на ноги, у него нет сил отстраниться от тела хана и наконец выпустить его из своей цепкой хватки.  Чонгук, словно понимая или же заранее зная состояние омеги, поднимает его сам. С хлюпом выпустив такой же обессилевший, как и его хозяин, орган, вождь, придерживая юношу за спину, подхватывает его на руки, донося до кровати. Там он совершенно спокойно одевает Тэхена, невозмутимо вытирает его чувствительный член досуха краем одеяла и заправляет его в штаны.  — Что… — голос к Тэхену возвращаться не хочет, и ему приходится прокашляться, — что это было, хан? Почему вы вдруг решили это сделать? Разве… разве вам не противно было касаться моего… моего… Разве вам не мерзко было делать это своим языком и губами? — краснеет маковым цветком Ким. — Сейчас твой муж тебя приласкал. Это не может быть противно. Мужу полагается ласкать свою женушку.  И оторопевшему Тэхену так и не идут в голову никакие слова.