Одинокий страх супруга

— Что ты сделал? — Юнги выглядит поистине озадаченным. — Скажи честно, ты ему угрожал? Хотя нет, — задумчиво гладит подбородок Мин, — такое не под силу даже угрозами сделать. То, что на первый взгляд кажется поведением обыденным и вполне ожидаемым любым мужчиной, Юнги в глаза бросилось сразу. За то короткое время, что Мин успел провести бок о бок с Тэхеном, он успел узнать об омеге достаточно, чтобы начать понимать его натуру, действия, мысли и страхи. Остальное племя изменений в их отношениях и в Тэхене не замечало — с того рокового дня казни Сынхона и последующего возведения личности омеги в неприкосновенный список хана жители племени тут же от него отстранились. Люди их племени в вопросах житейских были практичными, здравомыслящими и, главное, понимающими с первого раза. Хана они своего почитали ровно настолько, насколько уважали и боялись. Поэтому Юнги было очевидно, что после того, как Тэхена нарекут вторым вождем и создадут целый свод правил касательно обращения с его телом и личностью, жители их племени предпочтут не иметь с ним никаких связей вовсе. В этом и заключалась их житейская практичность, местами бессердечная и эгоистичная — они предпочитали не попадать в ситуации, в которых они могут нарушить законы их хана. Очевидно, Тэхен как такой же житель племени понимал с самого начала, что его ждет после женитьбы с ханом. Жаль только, что этого не понимал сам Чонгук. Его черствое сердце и отстраненная душа так и не познали потребности человека в дружбе, общении и связи. Юнги до сих пор дивится, как ему самому удалось сблизиться с этим олицетворением камня. И как удалось стать не просто верным воином и помощником в мирских делах, но и советником в делах сердечных, утонченных и душевных.  Вероятно, когда Юнги желал сблизиться с Тэхеном, он испытывал к нему жалость. Убедившись, в каком одиночестве оказался омега в ночь предательства Сынхона, Юнги тогда осознал, что в племени у юноши не осталось ни одного человека, с которым он мог поделиться душевными терзаниями. Не считая себя благодетелем до этого дня, Юнги, тем не менее, протянул ему руку и захотел стать другом по своей инициативе. И, говоря откровенно, ни разу об этом не пожалел. Жизнь Юнги стала в разы более веселой и наполненной. Как минимум потому, что в нее теперь пришли такие моменты. — Кто сказал, что я сделал что-то плохое? — Чонгук выглядит по-напускному надменным, словно и правда ничего не происходило. — Я просто хорошим мужем оказался. А к хорошему мужу женушка сама тянется.  Как бы сильно Юнги ни старался, сдержать назойливую улыбку у него не получается — она так и просится наружу. Вместе с ней непроизвольно закатываются и глаза. С каких это, интересно, пор Чонгук стал таким сообразительным да еще и эмоции изображать научился? И главное, благодаря кому их твердолобый хан таким стал?! — И что же сделал хороший муж? — с сомнением косится на вождя Юнги. — Приласкал жену как следует, — без колебаний, не давая над собой насмехаться, отвечает Чонгук. Выпытывать подробности ощущается кощунством и преступлением по отношению к Тэхену, что сидит, чуть ссутулившись, неподалеку. В руках у терпеливо дожидающегося омеги находится горшочек с кашей. Встречать уставшего мужа после долгой тренировки для жен их племени в порядке вещей, и чуть поодаль уже собралась целая толпа женщин разных возрастов. Они друг с другом задорно болтают, громко смеются и все не умолкают, словно собрались в первый и последний раз. На мужей, что тренировку еще не закончили, они внимания особого не обращают, так, поглядывают со скукой, видимо чтоб подпихнуть горшки с едой голодным воинам вовремя. Тэхен же выглядит совершенно иначе. Пришедший в поле к мужчинам раньше всех, он глаз от хана до сих пор не отводит, все терпеливо разглядывает, не привлекая к себе внимания. И в руках он все стискивает обед, потому что греет, не дает ему остыть, пока они оба дожидаются хана. Отчего-то у Юнги глаз радуется, рассматривая такого омегу. Пока женщины, уставшие от брака, ждут возможности уйти восвояси, Тэхен искренне дожидается своего мужа.  Чонгук этих взглядов-перебежек совсем не замечает. Только, заприметив омегу, хан стал в разы серьезнее, за оружие схватился крепче, спину выпрямил пуще прежнего, плечи в стороны развел. Каждое его движение стало в разы отточенней, и от каждого взмаха сабли с его по привычке обнаженного тела ручьями стекал пот. Юнги на чужое показное мастерство только тихо хмыкал: хан хотел покрасоваться перед возлюбленным юношей, показать свою силу и мощь во всей красе. И пока его телом любовались, лишь изредка стеснительно отводя взгляд в сторону, боясь, что его внимание заметили, хан себе ни минуты отдыха, ни мгновения расслабления не позволял. Куда ему было до омежьих робких взглядов. — Ну беги уже к своей женушке, муженек, — с усмешкой на лице хлопает по раскаленному плечу вождя. — Тот, небось, заждался тебя уже да на солнце сварился от ожидания.  Конец фразы явно приводит Чонгука в беспокойство — альфа моментально оборачивается на Тэхена, отчего юноша от неожиданности вздрагивает и колени ближе к груди поджимает. Юнги с улыбкой наблюдает, как их великий и устрашающий хан в одно мгновение забывает обо всех делах и стремительным широким шагом спешит к своей омеге. — Ты не сварился на солнце?! — первым же делом в лоб спрашивает вождь у оторопевшего Тэхена.  — Я? Нет... — бормочет юноша, явно сбитый с толку. — Но каша сварилась, — кивает головой на горшочек в своих руках, — и пока еще не остыла.  — Ты уверен? — хан прикладывает свою ладонь ко лбу омеги, зачесывая пряди челки. — Да, уверен. Каша точно сварилась. Я готовить умею, когда с матушкой жил, научился. И я мяса положил туда. Его было не так много, но должно быть вкусно. — Я говорю не о каше, а о тебе. Тэхен глуповато хлопает глазами, снова разглядывает злополучный горшок с обедом, а затем возвращается глазами к хану. — Я вас не понимаю, хан. — На солнце долго сидишь, меня ждешь. Юнги сказал, что ты мог свариться, — мужчина садится рядом, больше не тратя времени на объяснения. — А мясо ты себе лучше оставляй.  — А, вот вы о чем, — Тэхен коротко усмехается. — Со мной все хорошо, я не так долго вас жду, как вам кажется. А вот вы тренируетесь под палящим солнцем с самого утра без продыху. И кожа ваша за лето даже цвет поменяла, солнце ее совсем выжгло.  Чонгук вытягивает голую руку перед собой, разглядывает ее так, будто впервые видит. Вероятно, хан даже не задумывался о том, какой сильный загар приобрел в этот сезон. — Тебе не нравится? — сводит брови хан, продолжая крутить рукой перед лицом. — Я ведь не говорил такого. Почему вы думаете, что мне может не нравиться ваша кожа?   — Догадываюсь. Тэхен вздыхает, возводит глаза к небу, то ли умиляясь, то ли раздражаясь такой категоричности хана. Омега, поглядев по сторонам, некоторое время мешкает, словно трусит, а затем, собрав всю имеющуюся в душе отвагу, первым берет хана за руку и кладет его большую ладонь себе на колено, сверху прижав своей. — Мне нравится ваша кожа, хан. Она теплая, и мне приятно, когда вы меня обнимаете. А ее цвет выглядит мужественно. Он есть свидетельство вашей силы и упорства, вашей жертвы, в которую вы приносите свое тело каждый день.  — Правда? — неясно, что вызвало у хана удивление. — Мое тело выглядит мужественным? Тебе такое нравится?  — Хан… — такие откровенные разговоры, да еще и не наедине, даются Тэхену тяжело, — как мне может не нравиться мой муж? — последнее произносит совсем тихо и уже не смотрит на вождя, лишь бы не сгореть со стыда окончательно. — Раньше… все было по-другому. Я вас боялся, но не потому что считал, что у вас безобразный вид. Я боялся вас из-за той силы, что скрывается в вашем теле. Эта сила могла меня уничтожить, возникни у вас такое желание. Это ведь нормально, бояться тех, кто может тебе навредить.  — Я никогда не хотел тебе навредить.  — Я знаю, — улыбается Тэхен. — Теперь я знаю. Знаю, что у меня есть настоящий муж, который всегда меня защитит. Сила, что скрывается в его теле, меня не обидит, а защитит. Это так странно ощущается… Я ведь сильным сам не стал. Но ваша твердость теперь чувствуется такой родной, словно она принадлежит мне. В ваших руках я могу быть беззащитным и при этом не испытывать страха.  — Так и должно быть. Женушке не нужно быть сильной, — с серьезным видом качает головой Чонгук. — Женушка нежная, чувствительная. И я ее, такую хрупкую, должен защищать. Я всегда буду тебя защищать. Если потребуется, даже от себя. Эти руки сами себя закопают, ежели их хан с ума сойдет. Но тебя они никогда не ударят. К тебе прикасаться будут только после дозволения. А иначе я отрублю себе пальцы.  — Хан, я же просил вас… — Тэхен морщится, пытаясь прогнать жуткую картину из мыслей, — не думайте о таких ужасных вещах. У вас хорошие руки, — омега крепче сжимает ладонь, что почти вдвое больше его, — я не хочу, чтобы на них появлялись раны.  — Тогда я поклянусь, что мои руки будут твоими самыми верными слугами.  Похоже, выкинуть абсурдные мысли из головы хана так и не удалось. Сколько бы Тэхен ни пытался, сколько бы ни объяснял, вождь пропускает его слова мимо ушей, уперто стоит на своем. Неужели мужчина не понимает очевидного? Неужели не видит, что даже после брака, сделавшего Тэхена вторым вождем, их права и обязанности все еще слишком сильно разнятся? Осторожно оглядываясь по сторонам, Тэхен убеждается, что смелые речи хана не донеслись до ушей его соплеменников. Благо совесть омеги не позволяет ему зазнаться и вообразить себе лишнего — здравомыслие Тэхена должно сдерживать хана и напоминать ему о той пропасти, что находится между ними от рождения. И не дай бог кто-то из воинов заметит чрезмерную благосклонность вождя к своему супругу и посчитает ее слабостью, Тэхен тогда точно в Ононе утопится — жить с мыслью, что погубил хана своим эгоизмом, точно не сможет. Брак с ханом, даже счастливый и наполненный любовью, всегда будет оставаться трудным для Тэхена. Жить с мужем, который тебя не любит, тяжело и страшно. Но в их суровом мире жизнь с альфой, который тобой дорожит, возможно, куда опаснее. Пока хан купает Тэхена в заботе и ласке, пока касается его с предельной осторожностью, жители племени наблюдают за этим. Воины, что привыкли повиноваться стальной хватке вождя, видят, какой нежной может быть рука вождя. Та самая рука, что должна держать саблю, что должна рубить головы и перерезать глотки, вместо этого кружит вокруг тела омеги, не решаясь к нему прикоснуться. Разве вождь может вызывать страх и уважение, когда он сам стоит на коленях? В глубине души Тэхен знает, что является эгоистом. В минуты, когда ласки хочется чересчур сильно, он принимает ее со спокойной душой, даже не задумываясь о том, как стремительно и безвозвратно она рушит судьбу его хана. — Мне не нужны ваши клятвы, хан, — Тэхен решает начать свою речь издалека, — и я не хочу, чтобы вы угрожали своему телу болью и расправой. Разве такие отношения должны быть у супругов? Я отдаюсь вашим рукам не потому, что они связаны обязательством. Я добровольно вверяю им свою жизнь, потому что доверяю своему мужу. Это мой долг и в этом заключается моя честь как вашего партнера — я должен верить вам и верить в вас. Это сложно объяснить, — замечает он недоумение на лице хана, — я доверяю вам не потому, что я внезапно стал смелым, или потому, что перестал бояться боли и трудностей. Мое доверие строится на уважении к хану. Я уважаю своего мужа, я остаюсь ему верным, и потому не должен сомневаться в его благосклонности и милосердии ко мне. Вам не нужно давать клятв, — снова говорит Ким, — не нужно доказывать мне свои слова делом. Раз вы сказали однажды, что бояться мне нечего, значит, это действительно так, — натянуто улыбается Тэхен.  Собственные слова так и жгли фальшью. И все же Тэхен хану не врал. Тэхен врал себе и своей трусливой натуре, что никак не могла смириться со своим предназначением. Стоило давно свыкнуться, обрести стойкость или хотя бы равнодушие, как это сделали омеги его племени. Было ли в их жизни счастье? Был ли их брак наполнен любовью и лаской? Ответ давно лежит на поверхности. С детства вглядываясь в глаза этих женщин, Тэхен не находил в них ничего, кроме усталости и смирения. В какой момент они свыклись со своей судьбой, когда окончательно приняли ту жизнь, что была им уготована, и, главное, что они чувствовали в этот момент? Испытывали они душевную боль, с которой пришлось столкнуться Тэхену? Или только ему в жизни была так необходима настоящая любовь и крепкая связь? Вероятно, женщины никогда и никому не признаются честно. Они не расскажут, чем пожертвовали ради сытости и безопасной жизни. Они не поделятся, как сжимается их сердце от тоски по непрожитой жизни и не найденному счастью. И никто из мужчин так никогда и не узнает, насколько тошно ощущается быть несвободной, принадлежащей. Никто из них не поймет, как тяжело вести быт, заботиться о чужом уюте, не получать и слова благодарности в ответ и лишь радоваться, что вместо невнимания не получила оплеуху. Никому из них невдомек, насколько отвратительно им отдаваться по ночам, позабыв о желаниях и потребностях своего тела. Интересно, его матушка чувствовала себя так же? Она тоже не любила отца? Своего второго родителя Тэхен помнил очень смутно, в его голове успел остаться лишь его голос, и то из-за пары значимых, удивительных для него фраз. Кажется, Тэхену было около пяти лет, когда они остались вдвоем с матерью. Была она рада факту свободы? Или с ужасом боялась, что следующий сезон они уже не переживут? О таком они никогда не говорили.  Жизнь Тэхена пройдет иначе. Она уже пошла по другому пути с того самого момента, когда хан обнаружил в себе неведомые многим мужчинам чувства. И с каждым поступком хана жизнь Кима становилась все лучше и лучше. Но в силу своей душевной слабости и глупости Тэхену этого не хватало. Уже сейчас он понимает, что не сможет чувствовать себя счастливым, принимая на себя роль покорного супруга. Тэхену хочется более глубокой, настоящей связи, искреннего доверия и эмоциональной близости. Он хочет жить рядом с близким человеком, а не хозяином, перед которым нужно склонять голову. Он хочет, чтобы отношения с мужем строились на дружбе, глубокой привязанности и равенстве. Тэхену кажется, что жить подобие жизни и быть неполноценным человеком, частью хозяйства мужчины, унизительно и тоскливо. Но такова его судьба, для такого он в этот мир и пришел. И требовать хана изменить свою судьбу — и тем самым загубить его собственную — Тэхен не может. — Мне не нравится такое отношение. Это хорошо, когда есть доверие. Но уважение всегда идет бок о бок со страхом, — поразмыслив, наконец отвечает хан. Тэхен растерянно пожимает плечами и невольно сутулится, а уголки его губ опускаются. Ну вот, своими глупыми попытками только испортил хану настроение. — Знаешь, чем отличаются дикие быки от наших хайнаков? Дикие быки осторожные и трусливые, потому что видели смерть. А наши хайнаки живут в сытости и тепле, и понятия не имеют, что в этом мире кто-то может причинить им боль. — Поэтому, когда приходит время, нам даже не нужно прикладывать усилий, чтобы их зарезать, — грустно вздыхает Тэхен. — Они настолько доверяют нам, что даже не могут подумать, что мы выращиваем их на убой. — Я не это хотел сказать, — моментально мрачнеет хан. — Плохое сравнение.  — Нет-нет, я понял, что вы хотели сказать, хан. Мне было бы проще свыкнуться со своей жизнью, будь я более наивным и глупым. — Нет… — хан сжимает губы. — Прости, я не пытался тебя обидеть или унизить. Я все еще не умею разговаривать и легко изъясняться, как это получается у Юнги. Я имел в виду, что наши быки едят нашу пищу, охраняются нашими пастухами и считают это данностью. Им не нужно беспокоиться о предстоящей зиме, потому что они знают, что племя позаботится об их стойлах и запасах сена на зиму. Быки не думают, что им повезло больше, чем их диким сородичам. А если мы их не кормим, они раздраженно рычат и требуют пищу, могут даже укусить пастуха. Почему они себя так ведут? — Потому что они слишком наглые? — усмехается Тэхен. — Нет. Потому что мы так приучили их жить. И я хочу, чтобы женушка тоже жила беззаботную жизнь, не думая о том, как может быть плохо. Не смотри на других и не слушай их, не думай о том, как правильно или как было у твоей матери.  — Но мне все же повезло больше, чем остальным. И я ценю это, — возражает Тэхен. — Тебе не повезло. Ты был рожден, чтобы стать любовью хана. А я был рожден сразу ханом, и мое сердце стучало только ради встречи с тобой. Поэтому твоя жизнь ценнее всех богатств племени — к твоему сердцу привязана душа хана.  И все же какие глупости говорит его хан. Где его жизнь, а где жизнь хана? Хан стоит выше солнца и неба, и любой житель племени не стоит даже его волоса, даже его капли крови. За эту кровь и за шрамы хана целые сотни отважных и великих воинов отдают свои жизни в схватках. Тэхен может приблизиться к этому величию только если понесет от вождя, ведь тогда в его теле будет расти новый хан. Только тогда его жизнь будет равнозначна жизни хана, ведь будущий вождь будет спать в его животе.  Может быть, через много-много лет, если Тэхен останется подле вождя и подарит ему множество наследников, он будет также уважаться и почитаться, как сам Чонгук. А пока Тэхен всего лишь презренный мальчишка, что совсем не подходит на роль супруга вождя.  Наверное, будь Сынхон жив, он бы потерял всякое уважение к Чонгуку. Возможно, разочарованный в своем хане, он бы даже предал его и подговорил воинов Чонгука на мятеж. Даже мысли о таком вызывают у Тэхена дикий ужас.  — Вам стоит пообедать, хан, пока каша не остыла. И давайте потом уйдем, — вновь косится на мужчин неподалеку. — Они тебе мешают? Я могу их прогнать. — Нет. Давайте лучше сами уйдем. Я не хочу привлекать их внимание.  На удивление, Чонгук дальше не спорит и поднимается первым. Как и желал того Тэхен, никто не замечает, как хан вместе со своим мальчишкой внезапно исчезают, только Юнги, отчего-то улыбаясь, поглядывает им вслед.

***

— Почему мы пришли сюда? — удивляется Тэхен, когда хан останавливается в цветочном поле за шатрами племени. — Я думал, мы пойдем домой. — Тебе приходится сидеть дома в одиночестве целыми днями, пока я занят заботами племени.  Чонгук внезапно хватает Тэхена за талию, притягивает к себе, обнимая его поясницу уже двумя руками. Прижатый к телу хана, омега невольно вздрагивает и издает нечленораздельный звук, сразу же вертит головой в разные стороны. — Хан, что вы делаете?! — Хочу побыть наедине со своей трусливой женушкой. Нас здесь никто не увидит. А если и увидит, то тотчас об этом забудет. Чонгук делает шаг назад, резко сгибая ноги, падает спиной прямо в траву, сминая своим тяжелым телом целый букет цветов. Тэхен падает вместе с ним, жмурится рефлекторно, ожидая боли от падения, но вместо этого лишь сильнее впивается телом в фигуру хана.  Их подбородки почти касаются друг друга, на своих губах Тэхен ощущает чужое теплое дыхание. Ладони юноши стискивают плечи альфы, животом он лежит на обнаженном торсе вождя, а ноги его покоятся между ног хана. И от такой внезапной, такой непривычной для них физической близости, Тэхену страшно даже вздохнуть лишний раз — каждая частичка его тела, каждый сантиметр кожи чересчур четко ощущают рельеф тела хана.  Его твердые крупные кости, упругие мышцы, натянутые жилы. Грудью Тэхен чувствует, как вздымается живот вождя от дыхания, как упираются в него высеченными линиями стального пресса. Пальцами Ким стискивает чужие плечи, чувствует под ними острую, но безумно крепкую линию ключицы. А на ощущениях в области бедер и живота старается не концентрироваться — не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что так отчетливо выделяется своей шириной и давит ему на низ живота. Потому и сдвинуться боязно — хан, кажется, пока не заметил, в каком неловком положении прикоснулись их тела.  И это тело в очередной раз повергает его в неподдельное восхищение. Твердость мышц, которую ему позволяют прочувствовать, вызывает в теле легкий, неконтролируемый трепет. Тэхен не может понять собственной реакции, а потому просто продолжает тайно наслаждаться, даже не замечая, как в области паха все сжимается, а по ногам бежит приятная волна легкого возбуждения. Кажется, будто нечто внутреннее, нечто первобытное хочет постоянно находиться рядом с таким крепким, могучим мужчиной. Это вселяет не только чувство безопасности, но и вызывает искренний восторг и неконтролируемое желание трогать, гладить, наслаждаться и, возможно, даже целовать. Глаза упираются в плотно сомкнутые губы хана. Они тоньше тэхеновых, чуть темнее и выглядят слегка суховатыми, но оттого манят лишь сильнее. Мысли только и крутятся вокруг одной безумной идеи: что если он прямо сейчас к ним прижмется, отчаянно тем самым попросит хотя бы одного поцелуя? Но смелая идея так и остается идеей — в теле Тэхена совсем не находится силы и храбрости для ее реализации. А чувственная, переживающая обо всем сущность набатом задает всего один вопрос: почему же хан за все время ни разу его не поцеловал? Тэхену кажется, что мужчине поцелуй с ним не понравится, поэтому он о нем и не намекает даже в таких ситуациях, как эти, когда их уста могли бы соединиться по чистой случайности. — Снова испугался?  — А? О чем вы? — Глаза опять стали огромные, как у антилопы. Ты так смотришь, когда пугаешься, — серьезно поясняет хан, а его темные глаза пожирают вытянутое от удивления лицо омеги. — Я вас не боюсь, — смело отвечает Тэхен. — Сейчас не боюсь, — уточняет он почти сразу, — и ваших прикосновений не боюсь.  Хочется добавить, что Тэхен их, оказывается, очень любит со времен той необычной ласки в шатре. Однако уже на этапе лишь размышления о том, как интимно и постыдно это будет звучать, лицо юноши краснеет, как от ожога, и он поспешно затыкает рот.  — Значит, тебе нравится, когда я тебя обнимаю? — руки хана крепче стискивают талию, ладони поднимаются чуть выше, замирают на узкой спине. — Нравится, — тихо сглатывает Тэхен. Настолько нравится, что Тэхену хочется, чтобы хан сжал его еще сильнее.  — Нравится, когда я тебя ласкаю? — в глазах хана ни намека на смущение.  — Хан! — Тэхен давится воздухом, жмурится от накативших от волнения слез в уголках глаз и лбом утыкается в грудь мужчины, лишь бы не ощущать чужого взгляда. — Как можно говорить о таком вслух! — Значит, тебе не понравилось, как я тебя приласкал в прошлый раз? Хан над ним глумится? Он жаждет его смерти? Совсем не думает, что сердце Тэхена сейчас разорвется от накативших переживаний? Да Тэхену даже мыслить о произошедшем здраво не получается, не то что говорить вслух, да так откровенно. Разум ведь тотчас пускает воспоминания, как тряслось в эйфории его тело, как сходило с ума сознание и как волнами трепыхались его конечности от касаний мужчины.  Вспоминать собственное бесстыдство кажется неправильным. Тэхен осознает, насколько распутно и запретно вел себя в тот момент. И он знает, какой щедрый поступок совершил хан, когда позволил телу юноши вкусить греховное удовольствие. Тэхен знает, что его тело, в частности, та самая часть тела, которая подверглась ласке, никогда не была достойна почувствовать ее от мужа. — Мне… — губы немеют и даже голос не подчиняется омеге, — мне пон… понравилось, — с трудом преодолевая накатившую хрипоту, признается Тэхен. Приходится преодолеть собственный стыд, ибо оставлять хана без ответа и тем самым заставлять его чувствовать себя еще более униженным, Тэхен не может. — Тогда почему ты не просишь меня сделать это снова? Тэхен широко раскрывает глаза, моргает часто-часто, почему-то готовый расплакаться от давления эмоций.  — Что вы такое говорите, хан… — продолжает шумно дышать ему в кожу, будучи не способным смотреть в глаза. — Зачем вы об этом… — Если я сделал недостаточно хорошо, я могу лучше. Я сделаю тебе еще лучше.  — Не надо… перестаньте, пожалуйста.  — Что не так? Простота хана одновременно дар и наказание. Тэхен поверить не может, что его вождь может быть таким неразумным. Избежать прямолинейных строгих слов в этот раз не получится, Тэхену придется рассказать хану все как есть. — Вам не стоит делать такие вещи со мной. С женами… Мужья так не обходятся с женами. — Кто тебе такое сказал? Ты уже был чьей-то женой? Хан злым не выглядит, спрашивает спокойно, но напряжение Тэхен отчего-то чувствует и потому поспешно мотает головой. — Тогда почему мне нельзя ласкать тебя так, как я хочу?  — Потому что так не делают. Не спрашивайте, откуда я знаю! — повышает голос Тэхен. — Я уверен, что никто из ваших воинов не касается жен в таких местах! Это… Это унизительно! — Тебя унижает, когда твой муж делает тебе приятно? — Да нет же! Это унижает вас! Что подумают ваши воины, когда узнают, что вы позволяете своему языку касаться… касаться… — Тэхен не может произнести фразу целиком, ибо сама она, озвученная вслух, чересчур оскорбляет образ хана.  — Что плохого в том, что я решил полизать тебе там? Женушке было очень хорошо, так почему это плохо? Ты там очень чувствительный и нежный, значит, надо лизать именно там. — Что подумают ваши люди, когда узнают, что их хан становится на колени перед своим супругом и касается ртом в грязных местах? Этим ртом вы сначала вершите людские судьбы и отдаете приказы на захваты целых городов, а затем… — А затем, когда наступает ночь, я использую его, чтобы женушка тряслась от удовольствия. Мой язык приносит пользу миру своими решениями и жене движениями.  — Вы что же, совсем не понимаете меня?! — в сердцах вскакивает Тэхен от отчаяния. — Как ваши воины будут вас уважать, если узнают, что вы своего омегу подчинить не можете?! Жен так никто не ласкает! Это грязно и неправильно, касаться этих мест! Если они узнают, что вы пытаетесь меня ублажать или ласкать, они вас на смех поднимут! Они… Они ведь и так наверняка видят, как осторожно вы со мной обращаетесь, наверняка шепчутся у вас за спиной да смеются! Что, если они перестанут вас почитать и больше не пойдут за вами? Вас же перестанут считать сильным воином, раз вами жена помыкает и между ног своих усаживает! Все должно быть по-другому! Это омеги стоят на коленях перед достоинствами своих мужей! Это они им угождают, но никак не наоборот! Тэхен садится на колени хана, руками опирается о его живот. Омега дышит глубоко и часто, всем телом горит, но не плачет, хотя избыток эмоций усердно требует выхода. Разговор для него тяжел и неприятен, Тэхену кажется, что он понесет серьезные последствия и испортит их отношения. — Я не хочу, чтобы вы становились таким же грубым и бессердечным, как другие альфы племени. Меня очень пугает, что вы можете стать таким. Потому что рядом с таким мужем омега перестает быть полноценным человеком и теряет свободу. Я не хочу быть вещью, которая существует только чтобы выполнять работу по дому и рожать наследников. Но ваша доброта… Рано или поздно о ней узнают другие люди, и посчитают вас слабым. Простите, хан, я совсем не знаю, что нам делать.  Тэхен судорожно выдыхает, смотрит наконец на Чонгука, молчаливого и задумчивого. Омега совсем не знает, чего ожидать от хана — тот все поймет и перестанет быть с ним таким обходительным или внезапно рассвирепеет и посчитает, что Тэхен пытается его жизни учить? — Ты тоже считаешь меня слабым? Раз я не бью тебя, а люблю? — Что?! — паника накатывает на Тэхена в одно мгновение, и вот он уже снова наклоняется к хану, ладонями касается его шеи, щек, лихорадочно гладит. — Нет! Нет, хан, я так не считаю! Клянусь вам! В преддверие чужой озлобленности он даже не слышит первое и четкое признание, не осознает, что ему впервые настолько ясно открыли свои чувства. — Тогда почему ты думаешь, что другие считают заботу слабостью?  — Вы можете представить, что жена одного из ваших воинов придет и попросит его вслух о такой ласке? Или потребует, чтобы он обращался с ней нежнее? Подобные требования будут для него унижением, ведь требуют и приказывают только сильные слабым. Мужчина никогда и никому не должен подчиняться, потому ваши воины сами себя умерщвляют, лишь бы в плен к врагу не попасть.  — Если мой воин считает унижением поцелуи в определенные места, то он не может называть себя мужчиной. Сильные не приказывают слабым, Тэхен. Сильные покоряют еще более сильных и оттого считаются воинами. Чонгук садится на земле и возвращает сидячее положение Тэхену, руками придерживая его за поясницу.  — Моя власть строится не на одной силе. Я хан не потому, что меня боятся. Будь я так ничтожен, любой наглец бросал бы мне вызов. Но ханом нельзя стать только из-за одной победы в бою, и все мои воины, даже сильнейшие и величайшие, это знают. Ханом можно только родиться.  — То есть, в нашем племени есть мужчины сильнее вас? Значит, в теории, есть те, кто могут победить вас в поединке и даже убить? — нервно спрашивает Тэхен, ежась на чужих бедрах. — Мы не меряемся силой со всеми воинами и не пытаемся выяснить, кто из нас сильнейший. Поэтому я не боюсь чужой силы. Ханом не может быть тот, кто боится. И даже если кто-то посмеет проявить неуважение, даже если кто-то из них осудит меня за любовь, я укажу тому наглецу его место. Мне в племени не нужны люди, что думают не о войне, а о том, кто чем занимается с женой по ночам. Один уже вздумал влезать в мою постель и стал для всего племени уроком.  Тэхен прикусывает губу, невольно к туловищу хана льнет, вспоминая о Сынхоне. — Но я не думал, что мои люди столь самодовольны и тщеславны, что не уважают своих жен. Я в чужие устои не лезу, но коли они возвышаются в своих шатрах и применяют физическую силу, терпеть я это не буду. В племени должны взращиваться правильные, полезные порядки.  — Вы хотите воспитывать своих воинов? Они ведь уже взрослые мужчины… — растерянно тянет Тэхен. — Их не перевоспитаю, — кивает Чонгук, — но их сыновей выращу настоящими мужчинами. Я должен быть уверен, что моя дочь или сын-омега смогут найти себе достойного мужа. — Дочь?! Хан, у нас с вами будет наследник! Я не оставлю ваш род без продолжения! Я обещаю, что у нас родится будущий хан! Тэхен впервые лицезреет усмешку вождя. Ряд белых зубов выделяется на фоне смуглой кожи, и Тэхен случайно замирает, разглядывая улыбку хана. — У нас с тобой будут и наследники, и наследницы. Их будет столько, сколько ты пожелаешь выносить, — Чонгук зарывается рукой в затылок омеги, наклоняет его голову, лбом прижимаясь ко лбу. — Все они будут такие же красивые, как женушка.  Комплименты тяжело поддаются осмыслению. Тэхен стеснительно кивает, не находя подходящего ответа, только задумывается о том, как сильно хан изменился за последнее время. Хоть Чонгук, кажется, и стыдится своей речи и часто повторяет, что не умеет красиво говорить, на деле у него выходит общаться куда лучше.  — Вы такой добрый, хан. — Это не доброта, — отрицает Чонгук. — Хан не бывает добрым. Он бывает только справедливым. Еще когда ханом был мой отец, — вспоминает мужчина, — он учил меня, что все жители племени — мои рабы. Он говорил мне, что их жизни принадлежат мне, и я волен решать, как они их проживут. Но теперь я думаю, что мой отец тоже не умел разговаривать и потому не смог донести мне мысль правильно. Слово рабы неправильное. Жители племени — мои люди, но я не их хозяин. Они слабые, нуждающиеся в защите хана. А моя власть есть ответственность. Пока я хан, я защищаю все племя. Но пока я муж, я забочусь о своей женушке. — Значит, вы делаете это, потому что тоже чувствуете ответственность?  — Нет. Не так. Я опять сказал не то, о чем думал. Я… — Чонгук в раздражении пятерней зачесывает волосы назад, стирая капли пота со лба. — Я твой муж, потому что этого хочу. И я оберегаю тебя тоже потому что хочу. Я знаю, что ты слабее, я знаю, что тебе нужна опора, и я чувствую себя по-настоящему сильным, когда выполняю свои обязанности. Я не чувствую себя сильным и мужественным, когда кричу на тебя или обижаю. Все наоборот. Но когда я вижу твою радость, вижу, как я тебе угодил, тогда я испытываю удовлетворение. Так должно быть. Мужчина должен воевать, чтобы до его земли и дома, в котором ждет жена, не добрались враги. Мужчина должен работать в поле, чтобы жена была сытой. А по ночам мужчина должен целовать ее между ног, чтобы жена стонала громче. — Хан! Почему вы снова об этом?! — вскрикивает Тэхен. — Потому что это важно, — вдумчиво отвечает Чонгук. — И это правильно. У мужчины есть тело, есть силы, и природа дала ему длинный член, чтобы доставлять удовольствие. Глаза Тэхена расширяются от услышанного, а рот нелепо раскрывается. Впервые услышал что-то настолько грязное и откровенное из уст хана. Даже не думал, что вождь может о таком рассуждать. Цветочное поле сегодня услышит много откровенностей. — Это все было дано вам, чтобы зачать наследника… — Наследника сделать любой может. Для этого омеги текут.  Тэхен неловко отмалчивается, глаза опять отводит в сторону. Воспитание не позволяет обсуждать такие вещи даже с мужем. — Быть главным в постели тоже надо уметь. Только неумелые мужчины этого страшатся и потому говорят, что ласкать омег по ночам унизительно.  — Но не ртом же… — Какая разница чем? Я ласкаю женушку так, как считаю нужным. Ее удовольствие не может быть грязным. И я все еще остаюсь мужчиной, это не задевает мою гордость. Потому что пока я лижу тебя снизу, я все еще остаюсь главным, я не перестаю быть мужчиной. Я заставляю твои ноги дрожать от наслаждения, а уста кричать, потому что у меня есть сила и власть над твоим нежным телом. И тебя эта власть не пугает, она для тебя услада. Так будет и в сексе.  — Тогда, может, мы лучше займемся сексом, как это должны делать супруги? — робко предлагает Тэхен. — А ты хочешь?  Под строгим взглядом солгать не удается, и Тэхен только молчаливо, едва заметно качает головой из стороны в сторону, как красный мак на ветру. — Ты все еще боишься. Зачем мне заставлять женушку, когда ей страшно. Но в прошлый раз страшно ведь не было? — Нет. Было… — зажимается Тэхен, — было хорошо… — Я могу сделать еще лучше. Муж может приласкать женушку еще сильней. Тебе должно понравиться.  Ладонь хана неожиданно опускается на ягодицу Тэхена, мягко стискивает ее, и омега внезапно сжимается нутром, приятное тепло внизу ощущает. Прикосновение он переносит неловко, его там никто никогда не касался, но в глубине души понимает: не хочет, чтобы Чонгук убирал руку. В тишине они слышат только легкий шум ветра. Рядом качаются сладко пахнущие головки цветков, благоухают медовым нектаром. Хан со своим омегой глядят друг другу в глаза. И уже обе руки вождя блуждают внизу омежьего тела, гладят и сжимают попу, не пытаясь зайти дальше положенного. Тэхен предложениям Чонгука больше не противится. Вслух юноша так и не соглашается, отдавая хану бразды правления. Ему ведь на самом деле очень хочется попробовать снова. 

***

Но оказавшись под ханом на постели Тэхен снова зажимается. Лежа на подушках, он пальцами стискивает простыни под собой, смотрит на альфу затравленно, словно тот уложил его силой. Колени у Тэхена стиснуты и согнуты, чуть ли не к груди прижаты, лишь бы хан до бедер его не добрался.  Свидетелем их неловкой близости становятся только факелы — в шатер вернулись только на закате, и теперь наблюдают друг за другом в полумраке и тенях.  — Что не так? Тебе страшно? — без злобы спрашивает хан. — Мы ведь это уже делали. — Я не могу. Я знаю, что мне сейчас нужно перед вами обнажиться, и я не могу.  — Почему? Тебе холодно? — Не холодно. Но вы будете смотреть на мое тело. Без одежды я чувствую себя беззащитным и уязвимым. И показывать свои срамные места другому человеку… Нет, я не могу. — Если тебе станет легче, я тоже разденусь. Тогда я тоже буду беззащитным.  Последняя фраза похожа больше на издевку, чем на реальное предложение. Тэхен критично оглядывает корпус вождя, изучает форму его крепких узких бедер, едва выделяющихся в светлых широких штанах. Хан без одежды будет выглядеть разве что устрашающе, а его некоторые части тела, возможно, своим присутствием вызовут у обнаженного Тэхена еще больший страх и, вполне вероятно, настоящую истерику. Поэтому кому-кому, а хану лучше оставаться в одежде. Так Тэхен будет чувствовать себя хоть на каплю, но защищеннее.  — Не надо, — в конце концов выдает омега, — размер вашего достоинства выглядит не беззащитно, а скорее грозно. Мне будет еще сложнее, если оно… он будет угрожать мне своим видом.  — Юнги тоже говорил, что он выглядит жутко, — сосредоточенно тянет вождь. — Вы показывали свое достоинство господину Юнги? Я не знал… что у мужчин так принято, — после некоторой паузы Тэхен старается звучать так, чтобы в его словах не было двойного смысла. — Не показывал. Неважно, забудь, — отмахивается Чонгук. — Почему тебя пугает быть обнаженным передо мной? — Меня не пугает! Не думайте, что я настолько труслив! — воинственно фыркает Тэхен. — Просто для меня это непривычно. Мне не нравится показывать свое тело посторонним людям. — А посторонним и не надо. Ты показывай только мне, мужу своему.  Тэхен тяжело вздыхает. Пожалуй, даже у него недостаточно слов в голове, чтобы объяснять хану такие, казалось бы, простые и в то же время сложные вещи. И кто из них не умеет в таком случае разговаривать?  От волнения и переживательного предвкушения тело ощущается деревянным. Конечности не слушаются Тэхена, застывают в неудобном положении, будто тело всерьез не собирается подпускать к себе хана. Своему же поведению Тэхен раздражается, а вернуть себе контроль не может, на вождя смотрит затравленно, словно тот не муж, а враг. И внутри все сжимается, ожидая вовсе не удовольствие, а напряжение.  — В прошлый раз все было по-другому… — тушуется Тэхен, вжимаясь в подушки еще сильнее. — В прошлый раз я не ожидал и не успел подумать… — О чем? — Обо всем. О том, что я делаю это с вами. О том, как я выгляжу и о том, что вы касаетесь меня прямо там. А сейчас я не могу перестать думать. Я переживаю не потому, что боюсь вас. Мне волнительно из-за того, что я делаю это именно с вами и, наверное, я думаю и о том, как смотреть на мое тело будете вы.  — Я буду смотреть с огромным желанием. Я же твой муж. Муж всегда желает свою женушку. У тебя красивая кожа, такая мягкая, теплая, — хан гладит его через рубаху, не требуя ее снимать. — Твое тело худоватое, и оттого его приятно сжимать в руках. А снизу ты выглядишь очень нежно. У тебя там кожа розовая, как у цветка, поэтому хочется целовать и лизать там. И пахнешь ты… — Я там пахну?! — в ужасе спрашивает Тэхен.  — Да. Сладко пахнешь там. Смазкой и течкой. Намного сильнее запах, чем на шее.  Огромные глаза Тэхена мечутся по сторонам, не знают, за что зацепиться, только бы в упор на лицо мужчины не смотреть. Ноги омеги тоже сжимаются еще сильней, до приятной истомы в бедрах. Или же она появилась после таких откровенных комплиментов, принять которые Тэхен без стыда не в силах? Теперь хочется спрятаться под одеялом с головой, а пах укутать в десяток тканей. Все же такую подробность о запахе он знать не хотел, и теперь вместо радости в голове крутится мысль о том, что лицу хана больше ни в коем случае нельзя прикасаться к тому месту. — Я бы мог связать женушку, чтобы она не дрожала и не убегала, и обласкать так, как мне хочется. Но, наверное, это спугнет тебя окончательно, — вслух рассуждает хан. — Поэтому я не буду так поступать.  Огромная ладонь хана вдруг ложится Тэхену на пах. Вождь аккуратно, не давя, не причиняя боли, сжимает пока не возбужденный орган Тэхена сквозь тонкую ткань штанов, мнет длину, стискивает яички, а кончиками пальцев надавливает на едва выделяющийся шовчик на мошонке. Его длинные пальцы, гладя нарастающее возбуждение Тэхена, почти касаются края сжатой дырочки. Там хан еще ни разу его не касался.  Тихо выдыхая, Тэхен не может отвести взгляда от плавно движущейся руки. Пока хан смотрит ему в глаза, а Тэхен затравленно наблюдает за его нехитрой лаской, дрожь в омежьем теле все нарастает. Пальцы на ногах поджимаются, в белье все быстро наливается влагой — юное тело нуждается в ласке и реагирует на нее с восторгом. И восторг этот в конце концов находит выход в тихом, сдержанном стоне.  Ноги непроизвольно разъезжаются шире, пальцы на руках впиваются в подушку за спиной, а рот уже не может сдерживать тихих вздохов. Тэхен жмурится, кусает губы, пока его место возбуждения активно изучают цепкие мужские пальцы. Его член чересчур стремительно отзывается на ласку хана, вытягивается и крепнет от возбуждения, головкой уже оттягивает ткань штанов и трется чувствительной кожей об одежду. Чонгук, естественно, тоже это замечает, и рукой двигает куда осторожнее, мягко проходится по длине члена, прижимая его к животу Тэхена. — Ты здесь маленький, но твердый. У тебя здесь все горит. Если я буду трогать тебя здесь каждый день, это пройдет?  Вместо слов Тэхен издает невнятный стон, морщится, когда его ствол придавливают к животу сильнее. Тепло в области паха разгорается все сильнее, головка начинает требовательно пульсировать, и желание получить разрядку раздражением тянет по длине члена. Поглаживания хана уже не усмиряют странное ощущение, только раззадоривают и без того высокую чувствительность сильнее. Скрипя зубами, Тэхен справиться с возбуждением может, ласку эту выдержать без позора тоже может, но в глубине души он желает большего. Как же ему вслух признаться, что жаждет снова задохнуться в экстазе, потерять голову и нуждаться в касаниях хана сильнее, чем в воздухе и воде вокруг? Хоть и вспоминает свое поведение с ужасом, а испытать это чувство хочет снова, хочет снова трястись и рыдать от удовольствия, а не терпеть неудовлетворенную тяжесть в органе.  Осторожно, лишь бы не выдать свои намерения, он пытается приподнять бедра, прижаться к руке хана плотнее и, если удастся, даже потереться об нее. Чонгук желание Тэхена понимает сразу и в следующее мгновение сам одной рукой ловко хватает омегу за зад, подбрасывая на постели. Вождь хватается за пояс штанов Тэхена, стягивает их вниз, не встречая препятствия в виде длинных узких ног. Ким сжимает их сам, помогая избавить себя от ненужного элемента одежды.  А в следующую секунду вскрикивает уже куда громче, за плечи хана цепляется, стоит руке столкнуться с его обнаженным членом. Кулак Чонгука сжимает небольшую омежью длину, пальцем на головку давит, размазывая скользкие нити смазки. Член на теплоту ладони реагирует остро, дергается, плачет еще обильнее, смачивая руку вождя феромоном. Сегодняшняя ласка хана грубее и интенсивнее предыдущей. В ней чувствуется тяжесть чужих желаний, грань терпения и страсть. Чонгук член Тэхена из руки не выпускает, пальцы вокруг ствола стискивает крепче, ведет по длине крепко, размеренно, словно силой поднимает оргазм из корня к головке. И с той же мощью, с тем же давлением руку вниз к основанию опускает, втирая в тонкую, напряженную от трения длину сгустки смазки. — Здесь так много влаги, — вслух рассуждает хан. — Ты внизу скользкий. Голос мужчины звучит размеренно, совершенно спокойно, а дыхание не сбито. Он говорит будто даже безучастно, рассматривает член в кулаке и, словно издеваясь, постепенно увеличивает темп. Вместе с движением руки учащается и сердцебиение, и дыхание Тэхена. Цепляясь за хана как за единственную оставшуюся опору, ногтями впиваясь в его плечи, Тэхен дышит загнанно. Легкие его горят, как от побега, а сердце разрывается от стука. Кто бы мог подумать, что всему виной короткие и быстрые движения и кольцо из пальцев вокруг его органа.  И пока один сидит не издавая ни звука, а другой из-за него хнычет, дрожит и трепещет, комната наполняется откровенными шлепками и хлюпами — орган и ладонь движутся в мокром, стремительном унисоне. Тэхен почти подходит к грани, когда движения ускоряются настолько, что волна удовольствия в паху не спадает. Кулак хана движется коротко и резко, скользит на члене, взбивает смазку с распутными звуками, сталкивается с низом живота Тэхена. Громкость стонов омеги увеличивается вместе с темпом, чем сильнее его стимулируют, тем больше выгибается его спина, а бедра тянутся навстречу руке хана. Как и в прошлый раз не замечает, что, захлебываясь в удовольствии, сжимает и царапает хана сильнее положенного. Утопает в экстазе, не справляется с ним и эмоции вымещает через чужую боль. Чонгук и не против, ведь стоит ногтям на руках Тэхена впиться в его кожу сильнее, острее, как его движения тотчас реагируют, усиливают стимуляцию, мучают омегу только сильнее, наслаждаясь его беспомощностью и потерей контроля. Когда глаза закатываются от нарастающей волны удовольствия, готовой бесповоротно разрушить Тэхена и лишить всяких сил, тепло и давление руки внезапно пропадает. Ошеломленный Тэхен раскрывает глаза в немом непонимании, смотрит на хана умоляюще и видит, что тот действительно перестал его гладить снизу. Напряженный, налившийся краснотой и тяжестью будущей эйфории член болезненно вздрагивает, еще несколько раз пульсирует в несчастном ожидании и вместо оргазма истекает лишь пятном прозрачной смазки. Тэхен мучительно вздыхает. — Тебе так не много нужно, — делится наблюдением хан. — Вы прекратили только чтобы сказать мне это? — голос Тэхена так и сочится раздражением. Тэхен отстраняется от Чонгука, садится на колени, чуть шире их раздвигает, лишь бы случайно не коснуться натянутого от болезненной чувствительности члена. Кажется, что даже вздохи, от которых вздрагивает все тело, причиняют напряженному органу дискомфорт, схожий с болью. Ему сейчас так необходима ласка, теплое касание, прежняя интенсивная стимуляция. Возбуждение, оказывается, так мучительно и жестоко. В нем нет удовольствия, оно наполнено лишь голодом, а экстаз есть его удовлетворение. Если хан сейчас оставит Тэхена без внимания, это будет самым жестоким наказанием из тех, что ему доводилось принимать.  — Если я продолжу, ты выдохнешься слишком быстро, — спокойно отвечает хан. — Ты свалился без сил с первой же порцией семени. Я не знал, что в тебе так мало энергии.  — Я не контролирую такие вещи, — сжимает губы Тэхен.  — Тогда я буду это контролировать.  — Это для того, чтобы я смог пролежать под вами всю ночь? — вспоминает омега.  — Это для того, чтобы тебе было еще приятнее. А на целую ночь под меня ты будешь сам ложиться, когда захочешь. Перевернись на живот. Твои глаза самые пугливые.  — Когда они не видят, что происходит, мне еще страшнее, — буркает Тэхен. Тем не менее, омега переворачивается. Тэхен нехотя опирается на локти, с весом моральных терзаний принимает свое новое положение и тот факт, что хан прямо сейчас наверняка с заинтересованностью разглядывает его голый зад. По неизвестной причине демонстрировать свое мягкое место труднее, чем пах. А хан, как оказывается, не только наблюдает глазами. Его мозолистые ладони тут же укладываются на пухлые ягодицы, мнут с нажимом, явно наслаждаясь мягкостью интимного места, в стороны разводят, пальцами сжимают, оттягивая края кожи филейной части. Кажется, пятую точку Тэхена вождь использует как тесто — движения такие знакомые, как при выпекании хлеба. Интересно, это такая забава или его потребность как мужчины? Однако соврать, что ему такие твердые и требовательные касания не нравятся, Тэхен не может. Все внутри переворачивается от осознания, что так неистово трогает его зад именно хан. Означают эти бесцеремонные касания его желание? Он находит эту часть тела омеги привлекательной как мужчина? Мысли о хане как о мужчине вызывают внизу живота необъяснимый, но приятный трепет. Тэхену нравится думать о Чонгуке не только как о вожде, как о супруге, но и как о его мужчине, который, кажется, видит в нем привлекательного омегу.  — Встань вот так, — намявшись его попы сполна, хан поднимает Тэхена на колени и помогает опереться на локти.  Знакомая поза вызывает в теле неприятное давление, вызванное неким беспокойством. Тэхен невольно возвращается мыслями в их первую, неудавшуюся ночь, ежится от череды пробежавших по спине и плечам мурашек.  — Может, попробуем другую позу? — просит он, не оглядываясь на вождя. — Давайте лучше лицом, чтобы я… Договорить Тэхен так и не успевает, а фраза его обрывается на интенсивном выдохе, в конце перешедшем на крик. Его ягодиц, вернее, скрытого от чужих глаз пространства между ними касается нечто теплое и мягкое. Оно проходится по девственному, мгновенно поджавшемуся отверстию в первый раз словно на пробу, и нежные сомкнутые складки затем обдает волной прохладного воздуха. Тэхен не успевает осознать происходящее, как мощные руки раздвигают его ягодицы в стороны, приоткрывают силой стиснутое отверстие и лижут прямо раскрывшийся проем, касаясь стенок изнутри. И это чувство, это первое в его жизни касание к его нутру, сопровождаемое аккуратностью и заботой, вызывает в горле омеги натуральный визг. И потом, когда темнота в глазах проходит, когда член успевает истечь первыми каплями влаги, а руки оправиться от слабости, Тэхен наконец понимает происходящее. — Нет! Нет-нет-нет, это точно нет! Я такого не хочу! Это точно грязно! Так не делают, хан! Уберите оттуда свой язык, я вас прошу! Сзади не лижут! — кричит он, задыхаясь вовсе не от злости и не от страха. Тэхен ожидает, что мокрые касания тут же исчезнут, что хан его услышит и смирится с тэхеновой нетерпимостью. Однако вместо понимающего вздоха и послушного согласия бедра Тэхена резко подкидывают на руке, бесцеремонно приподнимают их на предплечье. Гладкий упругий член омеги, быстрее всех среагировавший на ласку, упирается в сгиб локтя хана, головкой тычется в узкое место, трется о мягкую в этом месте кожу, заставляя хозяина мучаться в разы сильнее. Колени Тэхена поднимаются с постели, остаются висеть в воздухе на руке хана, только стопы трутся о чистую простынь.  И стоит Чонгуку перехватить его худое тело поудобнее, его движения тотчас ускоряются и становятся интенсивнее. Язык, обильно смоченный слюной, жадно и широко лижет отверстие, оставляет мокрые разводы на кольце мышц и нежных складках. Чонгук Тэхена вылизывает по-животному, одно и то же место давит и гладит языком. Хан явно слышит протестующие хныканья спереди, на них никак не реагирует, даже не фыркает и не хмыкает, выражая недовольство. Чонгук на посторонние звуки как будто только сильнее присасывается к чувствительной коже, ласкает и стимулирует ее до налившегося краснотой оттенка — отверстие Тэхена не привыкло к таким интенсивным ласкам.  Сперва Тэхен вырывается. Он царапает ногтями простыни, хнычет протестующе, до пульсации закусывая губы, дергает ногами из стороны в сторону, пытаясь соскочить с хватки хана. Но когда на его мягкую ягодицу опускается довольно ощутимый шлепок, заставивший кожу обжечься от резкого соприкосновения, Тэхен надрывно всхлипывает, больше от неожиданности, нежели от боли. — Юнги рассказывал, что некоторые омеги любят, чтобы их пороли в постели, — отрывается от его дырочки хан, облизывая губы. — Он говорил, что женушка точно не из тех омег, которые хотят быть отшлепанными мужем. Но, может быть, Юнги ошибался, потому что ты выглядишь чересчур невинным и стеснительным? Ответить на насмешливую провокацию Тэхену нечем. Хан, похоже, в этом убеждается, пока молчаливо мнет покрасневшую от шлепка ягодицу, гладит ее раздраженную кожу, словно жалеет, а затем, удовлетворившись, возвращается к своему прежнему занятию, погружая тело Тэхена в растрепанный хаос.  С каждым прикосновением влажных губ ягодицы мокнут все больше, а в теле Тэхена проявляется непонятная истома. Она пульсацией зарождается каждый раз, как язык хана нажимает на его вход, распространяется ниже, отдавая странным, но приятным чувством даже в ступни. Первоначально Тэхен не ведал, что может испытывать такие славные ощущения сзади, он не думал, что его отверстие является таким чувствительным. И сейчас, получая такую порочную, откровенную ласку от хана, Тэхену приходится впервые справляться с необычным ощущением тепла и онемения сзади. Оно нарастает с каждым касанием, откликается все интенсивнее, заставляя член дрожать, а бедра вздрагивать, и словно уходит глубже. Чем чаще хан лижет его вход, чем интенсивнее придавливает сжатые края мышц языком, тем глубже в проходе Тэхена, в его нутре зарождается еще более непонятное и тяжелое чувство. Оно проявляется в виде неутолимой дрожи в глубине, от которой Тэхен непроизвольно сжимается, сам пульсирует, пытаясь унять зудящее чувство. Но кажется, так он только раззадоривает свое молодое, охочее до ласки и связи с альфой тело. В глубинах его нутра просыпается влага, выступавшая до этого только в течку. И как бы Тэхен не напрягался, как бы ни старался сжаться насовсем на языке хана, чтобы густые волны смазки не добрались до входа, он терпит мгновенное поражение, стоит губам хана сжаться вокруг кольца его мышц и засосать опухшую от стимуляции кожу. Камень в животе Тэхена тотчас ухает вниз, а смазка, подчиняемая аурой Чонгука и его действиями, стекает по стенкам куда стремительнее. Затуманенный разум Тэхена уже не понимает, его отверстие мокрое от слюны хана или от его собственного феромона. В конце концов, Тэхен подчиняется странному чувству. Стыд опять отходит на второй план, он прогоняется языком Чонгука, что проникает внутрь, касается абсолютно девственных, никем не тронутых стенок чуть глубже, и их жар, трепетание под упругим ртом хана, размазывают Тэхена по постели. Бедра сами подаются назад, желая получить больше удовольствия в глубине, член трется красной головкой о постель, а его ствол напрягается, вновь ожидая разрядки. Тэхен учится справляться с удовольствием, учится его принимать и правильно получать. Его хан строгий учитель, он не дает ему много времени, сразу погружает в бездну сумасшедшего, дикого, совсем не свойственного человеку возбуждения. Тэхен поворачивает голову назад, разглядывает только голову хана, ведь его лицо погружено в омежьи ягодицы. Хан зарывается в них ртом и носом, дышит жадно и часто, словно задыхается сам. На деле же вождь дышит чужим феромоном, смазку чужую в свои губы втирает, насильно прижимая к себе опухшее отверстие.  От ласк, от бесконечных прикосновений и трения кожа на узкой, сжатой дырочке опухает, краснеет, но это видно только хану, так настойчиво ее вылизывающему. Узнай Тэхен, в каком виде перед вождем предстает его отверстие, тотчас бы потребовал бы прекратить ласку и протестовал бы куда сильнее. Но, к счастью, он понятия не имеет, как выглядит в момент сумасшедшей страсти, и потому отдается ей сполна. Омега позволяет себе хныкать и скулить куда громче, позволяет своему заду дрожать на языке хана, позволяет бедрам напрягаться, пальцам на ногах поджиматься, а спине выгибаться. Он чувствует тепло, чувствует усладу, но хочет большего, потому как желающему разрядки члену мало касаний только у входа.  Тэхен выгибается сильнее и вскрикивает, когда язык внутри его дырочки начинает двигаться. Хан словно имитирует настоящую связь, имеет его своим упругим языком, вгоняя его внутрь узких мягких стенок и полностью извлекая, оставляя только на поверхности сморщенных, онемевших складок кожи. Проникая языком на доступную глубину, губами Чонгук обхватывает кольцо мышц, мнет его, словно подготавливает к будущим моментам, когда отверстию придется колоссально растянуться вширь, чтобы принять крупное достоинство вождя племени.  В полумраке шатра слышно хлюпанье смазки, звонкие прикосновения губ вождя к нежному местечку и, как результат его упорных действий, стыдливые, но искренние хныканья. Тэхен даже не осознает, насколько тонко и нежно он отзывается на каждое проникновение языка в свое лоно, не видит, как выглядит его удовольствие. Расслабленный, облюбленный и уже обессилевший, он лежит на постели, по подушке размазывает стоны и первые капли слез. Его щека трется о простыни, волосы путаются, а пальцы уже давно не цепляются за постель — всего навсего безвольно лежат у головы.  Тэхен был определенно не готов. Не готов к тому, чтобы столкнуться с таким откровенным удовольствием. Не готов, чтобы принять такую интенсивную, дикую ласку. Не готов к тому, что однажды его, без всякого согласия, подхватят на руки, поставят ягодицами кверху и вылижут, жадно и властно, в самом запретном месте. Тэхен и впредь никогда не будет чувствовать себя готовым к близости с ханом. Только сейчас он осознает весь темперамент хана. Только сейчас он понимает, насколько дикая и бесцеремонная энергия в нем живет. С ханом так будет всегда. Его ласки, которые он дарит Тэхену, будут властными и подчиняющими. И даже в таком унизительном положении, где хан становится перед ним на колени, где лижет, целует и сосет его снизу, подчиняться будет Тэхен. Близостью, ласками, оргазмами омеги хан будет удовлетворять свою нужду. Он будет требовать своими действиями реакции, чувств и вздохов Тэхена.  После долгих походов он будет рваться в шатер, как дикий зверь, хватать Тэхена и раскладывать его на постели, отрывая от любых дел. Дикое, голодное чудовище в лице вождя будет пожирать его тело, лакать его смазку, как делает это сейчас, поглощать его крики и впитывать в себя дрожь ослабевших ног. Хан будет удовлетворять омегу, не дожидаясь просьб. В ласках его движения будут требовательными, подчиняющими и милосердными в своей силе. Тэхен не будет просить наслаждения, он не будет его получать, он будет именно принимать. Как сейчас, плотно зафиксированный стальной хваткой хана, так и потом, вжатый в кровать, он будет рыдать и выть от восторга, хныкать под телом хана от бесконечного блаженства. Вбиваемый в простыни, насаженный на достоинство вождя, Тэхен будет удовлетворять его бесконечный голод, вызванный походами и расстоянием. Поставленный на колени, Тэхен будет оттопыривать ягодицы, давая ненасытному рту Чонгука доступ к своей дырочке. Приставленный к стене, Тэхен будет стискивать волосы хана на затылке, толкать его голову навстречу своему маленькому члену, чтобы хан мог вылизать головку и тонкий ствол до последних капель спермы. У них с ханом будет также дико и пугающе, как было у других пар, за которыми Тэхен с ужасом наблюдал в детстве из кустов. Но это не будет пугать. Оказавшись в принимающей позиции, Тэхен будет довольствоваться жаждой хана. Он будет центром его желаний, центром его ненасытности и голода. Тэхен будет принимать страсть хана сполна, и его это не страшит. Уже приняв эту страсть дважды, омега понял, насколько она для него приятна.   Это хорошо, принимать ласки и подчиняться инициативе мужчины. Это хорошо, не выпрашивать внимание и не нуждаться. Это хорошо, иметь возможность чувствовать себя покоренным и не заботиться ни о чем, кроме эгоистического желания получить оргазм. Тэхену нравится, что ответственность за него и его удовольствие в постели лежит всецело на хане. Тэхену не хочется о таком заботиться. Он хочет, чтобы хан крепко сжимал его в своих руках и помогал задыхаться.  — Ха-а-а-н, — стонет Тэхен, кусая губы, — там хорошо… Там сзади… — фраза Тэхена обрывается, а глаза закатываются, стоит языку толкнуться внутрь резче, — ах, там очень хорошо. Но я чувствую себя странно. Мне странно внутри. Когда вы лижете, внутри все зудит, и я не могу… кажется, я из-за этого не могу излиться…  Отчего-то Тэхен ожидает, что его слова снова проигнорируют. Однако в этот раз хан останавливается, отстраняется от его пятой точки. Недолго думая Чонгук подтягивает бедра Тэхена вместе с их обладателем к себе, поднимает обмякшее тело с постели и переворачивает, заглядывая омеге в глаза. Руки хана подхватывают Кима за подмышки, приподнимают его, даже не дрогнув, и усаживают себе на колени, подтаскивая ближе к корпусу за поясницу. Оказавшись на коленях у хана, первым делом Тэхен вздрагивает, ощущая, как в низ живота ему упирается вставшее возбуждение вождя. Успев прочувствовать форму и размеры толстого члена, Тэхен тут же отклоняется назад, привстать пытается, но Чонгук тотчас обнимает его за талию и опускает назад, уже полноценно усаживая пахом на прижатый к ноге ствол. — Тише, женушка, не бойся. Да, это моя страсть, но и рассудок при мне. Дай ему хотя бы так почувствовать тебя, не убегай.  Хан говорит это без намека на укор, однако в Тэхене все равно вспыхивает укол совести. Восседая на органе вождя, обволакивая его ствол своей вспыхнувшей от долгого контакта промежностью, омега в полной мере осознает размеры проблемы и объемы страданий, которые она наверняка приносит хану. Уши заливаются краской, когда кожа между ног улавливает очертания длины мужчины, понимает формы налившихся кровью вен. Их с естеством хана разделяет всего-навсего тонкая ткань его шаровар. И если Тэхен так остро ощущает чужое интимное место, означает ли это, что ощущения хана внизу такие же яркие? Влага с его интимных мест медленно, но верно смачивает штаны Чонгука, увлажняет наверняка и его достоинство. Хан действительно не выглядит сумасшедшим, как после зелья повитухи. Он выглядит скорее… разгоряченным. Прильнув к его пылающему телу как можно ближе, прижавшись мокрой головкой члена ему в живот, Тэхен обнимает хана за плечи, ладонями гладит по спине, словно насытиться не может. Они оба дышат тяжело, так, словно охотились. Дыхание Тэхена звучит так, словно он на охоте был добычей. Хан был охотником. — Я могу приласкать тебя иначе, женушка. Но поклянись, что не будешь бояться, — голос хана звучит хрипло, будто его мучает жажда. — А я поклянусь, что тебе понравится. — Как вы можете клясться о таком? Вы же не знаете, что мне нравится.  — Я сделаю то, от чего всем омегам становится хорошо.  — Откуда вы знаете, что нравится всем омегам? — не отступается Тэхен. — И я к тому же не обычный омега. Не такой, с какими у вас до этого была близость… — поясняет он, чуть растеряв пыл.  — Я знаю, что понравится женушке, — чеканит Чонгук. — Я слишком часто об этом думал, чтобы теперь ошибаться.  В голову Тэхена уже лезет следующий вопрос, но хан, кажется, это предчувствует — стискивает мягкую ягодицу, оттягивает ее в сторону, пальцами добираясь до самого сокровенного места. И как только подушечки двух пальцев касаются отверстия, из груди Тэхена вылетает весь воздух. Как только пальцы на пробу проникают внутрь на одну фалангу, чуть оттягивая влажные, опухшие края дырочки в стороны, омега краснеет, бледнеет и лишается дара речи на месте. Собственные руки тотчас цепляются за хана сильнее, ногти впиваются в упругую плотную кожу на его плечах, а рот лихорадочно хватает воздух, дышит сипло, шумно, так, что в глазах темнеет. Или темнеет в глазах все же от того, как медленно, но упорно крупные пальцы Чонгука насаживают на себя мягкие, неподатливые стенки Тэхена?  Пальцы проникают все глубже, погружаются в мягкость, неторопливо растягивая проход. Расставленные по обе стороны от бедер Чонгука ноги застывают, болезненно напрягаются в волнительном ожидании. Низ живота дрожит и ходит ходуном, отчего Тэхену даже в моменте хочется прикрыться. Но как он может это сделать, когда длинные пальцы так настойчиво погружаются в его девственное нутро, так требовательно тянут его в стороны в глубине и пробираются до самых откровенных, самых нежных и недоступных точек? Тэхен скулит и хнычет куда тише, в шею и челюсть Чонгуку. Он висит на нем, цепляется, будто тонет, а его бедра приподнимаются все выше, боятся столкнуться с пальцами на самой глубине. Тэхен бесконтрольно на них сжимается, эмоциями и телом показывает страх и нервозность. Удовольствие от прикосновений внутри растет в нем с каждым мгновением, ведь пальцы Чонгука прижимаются к мокрым стенкам именно там, где они так настойчиво зудели.  Его нутро, оказывается, требовало альфу. Оно желало контакта с мужчиной. Как в его теле могут зарождаться такие желания после того, что с ним однажды случилось? Как оно могло знать, что в этих глубинных местах зарождается истинное удовольствие? Разум Тэхена мечется от здравых мыслей к диким, низменным желаниям. Что же в итоге побеждает, страх и прошлый опыт или природный инстинкт его тела?  Когда пальцы хана задевают в нем странную точку, а в животе от этого все резко стягивается, Тэхен окончательно теряет связь с здравомыслием. Ягодицы рефлекторно оттягиваются назад, сами насаживаются на пальцы до упора с мокрым шлепком и, кажется, потекшей на ладонь Чонгука смазкой. Будучи нанизанным на пальцы мужчины, Тэхен рефлекторно вскрикивает, ближе к хану льнет, ища в тепле его шеи успокоение. — Я сделал тебе больно? — хан реагирует в ту же секунду. — Женушка, посмотри на меня. Чонгук берет омегу за подбородок, поднимает его голову, и заплаканное лицо Тэхена встречается с взволнованным взглядом вождя. Кусая нижнюю губу, Тэхен глядит на хана с непонятной уязвленностью, а крупные горючие слезы продолжают стекать по его глазам.  Отчего-то в моменте он ощущает себя слабым. В своем экстазе Тэхен чувствует бессилие, беспомощность и чрезмерную хрупкость. Таким жалким не хочется показываться даже перед ханом. Особенно перед ханом.  — Мне не больно, — шмыгнув носом, Тэхен, кажется, успокаивается. — Все нормально. Я просто распереживался. Мы такого никогда не делали. Я просто почувствовал себя странно. И, знаете, — будто оправдываясь, — думаю, любой будет чувствовать себя странно, когда ему туда вставили пальцы.  Тэхен хочет добавить, что хан тоже чувствовал бы себя в таком положении некомфортно, но вовремя затыкается, успев осознать, какую унизительную для альфы фразу он чуть не произнес.  — Ты привыкнешь, — спокойно отвечает хан, так и не вынимая из его дырочки пальцев. — Может, это действительно странно, — спустя время рассуждает мужчина. — Ведь внутри женушки должен быть мой член, а не пальцы. Твое отверстие создано, чтобы в него толкались членом мужчины. Но его нужно растянуть, чтобы наша следующая связь не была такой невыносимой для тебя.  Чонгук на пробу двигает внутри омеги пальцами, и Тэхен тотчас снова напрягается, впивается в плечи вождя. — Я не знаю, как это происходит у других мужей. Может, мой член оказался слишком большим для тебя. Но я не знаю, как его уменьшить. Зато я знаю, как сделать твое отверстие больше.  Тэхен поверженно стонет, а его голова падает вождю на плечо. Лучше бы они не обсуждали эти подробности. Но, если говорить начистоту, Тэхен искренне благодарен хану за его действия, за мысли и беспокойства. Опыт подсказывает, что у других мужчин подход куда грубее и бесчувственнее. Вряд ли кто-то из них действительно беспокоится, что девственное лоно его жены чересчур узкое для мужского достоинства.  Пальцы внутри омеги начинают плавно, на пробу двигаться, словно намекая Тэхену, что он думает о разном не к месту. Хан внутри него пока лишь исследует его тело, неторопливо поглаживает подушечками пальцев напряженные стенки. И под аккуратными касаниями те словно расслабляются, становятся податливее и уже сами раскрываются навстречу напору. Тэхен чувствует, что больше не сжимается, не пульсирует на пальцах так интенсивно. Осторожность хана, сдержанное им обещание приносят успокоение, и омега наконец расслабляется, оседает на корпусе вождя, обнимая его.  Первые толчки ощущаются все равно резко. Тэхен вздрагивает всем телом, стоит пальцам Чонгука выйти и сразу же толкнуться внутрь до упора. Рука хана двигается в нем не грубо, выходит и проникает, лишний раз не истязая тугие стенки. Растянув Тэхена и научив принимать его два пальца, хан большего от тела омеги не требует и лишь дает ему возможность почувствовать и принять новый вид удовольствия.  Его нутро больше не зудит. В нем снова нарастает жар. От поступательных движений руки отверстие Тэхена то сужается, выпуская пальцы вождя, то снова раскрывается, принимая в себя прежнюю толщину. Стенки прохода сокращаются стремительно, интенсивно, вздрагивают каждый раз, стоит подушечкам достаточно умело задеть некие особые точки.  Поглаживания внутри воспринимаются теперь не со страхом, а с блаженством. Тэхен в открытую демонстрирует свое наслаждение, не сдерживается в звуках и стонах, показывая, насколько ему нравится то, как его стимулируют сзади. Чонгук на голос Тэхена реагирует правильно: начинает толкаться в него резче, загоняя пальцы в покрасневшее отверстие до хлюпов смазки и шлепков ладони по ягодицам. Омега на бедрах хана ерзает, за шею его цепляется как за опору, на каждый толчок в свое нутро реагирует бурно и громко. И оба не замечают, как неторопливая ласка, начавшаяся с изучения тела, переходит в интенсивную стимуляцию.  Тэхен сходит с ума слишком быстро. Он теряет всякую связь с реальностью и слабеет, виснет на хане, стоит толчкам внутри него слиться в бесконечную вереницу наслаждения. Тело немеет, в нутре все наливается пульсирующим теплом. Член отзывается в такт толчкам, течет на животе хана, а в яичках затягивается в узел чувство приближающегося оргазма. Кусая губы и натруженно выдыхая, Тэхен насаживается навстречу пальцам сам, все тянет бедра вниз, желая погрузить их в узкое отверстие как можно глубже. Не видит, как буквально прыгает на чужой руке, не замечает, с каким голодом за этим наблюдает хан, только резче трахая его девственную дырочку.  В конце концов шатер и его полумрак заполняются короткими быстрыми хлопками пальцев и бедер и звонкими, задыхающимися стонами. Насаживаемый на пальцы, еще не испытывавший прелести настоящего секса, омега воет, восседая на муже, просит не останавливаться, возбужденно прыгает и хлюпает на его руке сам. Его тело реагирует на стимуляцию куда ярче, и Тэхен понимает, что в будущем никакие поцелуи что спереди, что сзади не сравнятся с проникновением в его нутро.  В будущем он будет садиться уже не на пальцы, а на член, наверняка созданный, чтобы растягивать его отверстие и толкаться в него с еще большим блаженством для омежьего тела.  Когда оргазм подступает совсем близко, превращая боязливого омегу в жадного до наслаждения и внимания хана супруга, их остановить уже ничего не может. Но когда в череде всхлипов и стонов за тканью шатра слышится голос Юнги, Тэхен в ужасе хнычет и пытается слезть с хана, невзирая на текущий и готовый вот-вот излиться член. Ему тут же закрывают рот горячей ладонью, заглушая и пряча внутрь откровенные, принадлежащие только мужу звуки. Рука внутри омеги, вопреки логике, начинает врываться в него и долбить стенки распухшего прохода быстрее. Грубыми движениями, вытрахивая из омеги оргазм, хан доводит его до пика неожиданно и стремительно. — Хан, — настойчивый голос Юнги раздается снова, и неизвестно, как много из их звуков он успел услышать. — Прошу, уделите мне время. Я не стал бы беспокоить вас по пустякам. — Я занят, Юнги. Тэхен жмурится от слез и нахлынувшего стыда, кончает почти беззвучно и чуть ли не через силу по требованию дожимающего его Чонгука. Виски пульсируют от натуги, воздуха в ладони хана не хватает, и, излившись тугими толчками на каменный живот вождя, Тэхен тряпичной куклой опадает ему на грудь, освободив себе рот.  — Я не могу уйти, не сообщив вам эту весть. Это действительно срочно. Опуская любовный взгляд на обессилевшего Тэхена, Чонгук некоторое время наблюдает за его тяжелым, изможденным дыханием. Кажется, хан поистине наслаждается состоянием омеги.  — Входи, — снисходительно зовет он Юнги, прежде укрыв Тэхена до плеч одеялом. — Но если от твоей новости не зависит судьба всего племени, я тебя придушу на месте. Возможно, Чонгук ожидает, что такая угроза заставит Юнги отступиться. Однако Мин все равно проникает в шатер, остановившись у входа. Взгляд его цепляется за фигуру Тэхена на груди вождя, смотрит ему прямо в растрепанный затылок. — Женушка очень утомилась за день, — холодно поясняет Чонгук, накрывая рукой его оголенные плечи. — Поэтому не трать наше время, и дай ему отдохнуть. — Я лишь хотел передать вам весть, хан, — кланяется со всей серьезностью. — Хан Алтан прибыл к вам с визитом. Но он приехал не один.  — Хан Алтан прибыл сразу с войском? До похода еще несколько месяцев. — Он прибыл вместе со своей дочкой, — выдавливает из себя Юнги. — Хан Алтан предлагает вам ее в жены, и ждет вас прямо сейчас на смотрины. Слушающий диалог двух мужчин вполуха, Тэхен внезапно вздрагивает, едва не подскакивает на месте от услышанного. Сердце начинает колотиться, а глаза раскрываются шире, и вот уже в теле нет ни намека на прежнюю усталость. Отчего услышанное так взбудоражило его? Почему перспектива хану завести вторую жену отозвалась в сердце Тэхена так болезненно? Разве отреагировал бы он так прежде? В затяжном молчании двух альф, боясь услышать от хана заинтересованность в новой невесте, Тэхен под одеялом стискивает кулаки до боли, ногтями впивается в ладони, оставляя там следы в виде лунок.  Неужели хан и правда может завести себе вторую жену? В их племени это абсолютно нормально, особенно для человека с таким положением, как хан. Многие талантливые воины, достигшие успеха в боях, получив славу и уважение в племени, по возвращении домой заводили себе вторых и третьих жен, вынуждая омег делить одного мужа. Альфы, имеющие высокий титул, такой как хан племени, главный советник, могли иметь даже наложниц. С ними они проводили ночи, не обременяя себя официальным союзом.  Так почему же Тэхен, зная порядки их племени, так удивляется, стоит ему столкнуться с ними лично? Выходит, он искренне верил, что хан никогда не заведет ни вторую жену, ни любовницу? Тэхен думал, что внимание вождя будет принадлежать только ему? Или омежье сердце щемит от тех отвратительных слов, сказанных Сынхоном? О том, что Тэхен для вождя всего-навсего увлечение и, натешившись, хан заведет себе нормальную жену? В слова проклятого старика Тэхен не верил. До сегодняшнего дня, по крайней мере. — Передай хану Алтану, что я занят, — равнодушно отвечает Чонгук. — Я провожу время со своей женой.  Когда Юнги уходит, а объятья хана снова возвращаются к нему, Тэхен слегка успокаивается. Чонгук заглядывает в лицо омеги, полное усталости. Не знает, что последние две минуты вымотали его в разы больше, чем оргазм. — Пока я отдыхаю, женушка из-за меня устает, — внимательно разглядывает его хан. — Извини. Я не мог прогнать Юнги. — Нам нужно помыться, — голос омеги после стонов сквозит хрипотцой. — Я вас запачкал. Хан молчаливо кивает. Он не спеша поправляет постель, смачивает первую попавшуюся тряпку питьевой водой из кувшина и бережно вытирает Тэхена сзади и спереди, заставляя морщиться от таких необычных, но заботливых касаний к паху. Вытерев его отверстие от смазки и член от семени, хан небрежно обтирает свой торс и тянет омегу обратно на постель.  — Вы же не уйдете сейчас? — с надеждой заглядывает мужчине в глаза Тэхен. — Останетесь со мной до утра? — Останусь, — кивает хан. — Я ночи только с женушкой провожу. Вождь сгребает Тэхена в объятья, укрывает своими широкими руками и греет лучше любого одеяла. Прижатый к свинцовой, пылающей жаром груди, юноша, тем не менее, не успокаивается. Холод и тревожность в сердце не согреваются привычным мирским теплом. — Хан, скажите, — внезапно спрашивает он, когда оба уже легли спать. — Почему вы выбрали именно меня? Чем я понравился вам?  В ответ он получает долгое, задумчивое молчание. — Я не знаю, почему выбрал именно тебя, — в конце концов говорит хан. — То выбирал двенадцатилетний я. И без тебя я голодал все это время. А рядом с тобой душа не болит и молчит. Ты другой, не такой, как я. Я сила, а ты чувства. Нельзя жить без силы или без чувств, поэтому нам надо быть вместе. Я тебе даю силу и защищаю, а ты помогаешь мне видеть красоту этого мира своими чувствами. Раньше я как будто просто существовал. Победы, власть, новые подвиги — все это не приносило радости, я делал это, потому что должен был, как хан. И возвращаясь в племя, я терпел днями и ночами, чтобы отправиться в новый поход, потому что мирская жизнь была еще бесцветней. Теперь у меня есть ты. И я рвусь в бой ради тебя. Я хочу совершать подвиги, чтобы ты знал, что у тебя самый отважный в мире муж. Я хочу завоевывать народы, чтобы их богатство доставалось тебе. С тобой я научился жить. Я научился радоваться.  Тэхен кивает на признание, поджимая в темноте губы.