Сквозь дым Зауна

Склад был полон людей: дети, старики, измождённые рабочие. Там, где раньше стояла пыль и сырость, теперь кипела жизнь. Джинкс вместе с Люкс распределяла лекарства, наклоняясь к детям, перевязывала раны, улыбаясь так тепло, что люди мгновенно доверяли им. — Тише, все будет хорошо, — шептала младшая Краунгард мальчику с перебинтованной рукой, и тот впервые за дни улыбнулся. Сначала в Зауне на это смотрели с подозрением. Для них Джинкс была всего лишь женой Силко, далёкой от их нужд и забот. Даже Севика, всегда стоявшая плечом к плечу с хозяином, относилась к ней с откровенным скепсисом и раздражением. Но все изменилось. Когда Джинкс вместе с Люкс и Севикой начали организовывать раздачу лекарств, еды и чистой воды для жителей, отношение переломилось. Севика, суровая и прямая, первой признала: «Она действительно за Заун». И с того дня стала помогать ей без остатка. Именно Севика собирала вокруг себя людей, координировала, а потом передавала дело в руки синеволосой. Джинкс и Люкс работали бок о бок, словно они всегда были единым целым. Джинкс задавала тон, зажигала сердца, а Люкс — мягко, с нежностью, воплощала её слова в жизнь. И люди это видели: не жена Силко, не чужеземная демасианка, а две женщины, которые отдали им свое время и душу. Севика наблюдала за этим и невольно чувствовала уважение. Её хриплый голос загремел над толпой, помогая организовывать порядок: — Держим очередь! Всем хватит. Толпа шумела. Кто-то крикнул имя Джинкс, другие подхватили. В воздухе звучало: — Джинкс! Джинкс! Джинкс! И впервые люди смотрели на неё не как на жену Силко, а как на свою защитницу. Толпа жителей собралась у раздачи — измученные шахтёры, старики с потрескавшимися руками, женщины с детьми. Джинкс стояла на ящике, размахивая руками, будто на сцене цирка. — Ну что… — звонко протянула Джинкс, держа в руках мешок хлеба. — Кто сегодня самый голодный? Кто готов драться за последний кусочек? В толпе засмеялись — её тон был скорее насмешливым, чем серьёзный. Она вытащила буханку и сделав вид, будто хочет кинуть её в самую дальнюю сторону, неожиданно ловко швырнула прямо в руки худощавому подростку. — Лови! Не урони, а то крысы съедят быстрее тебя! Мальчишка засмеялся, а люди начали перешёптываться, удивляясь, как легко Джинкс обращается с ними — не как "леди", а как своя. - А это что? - она вытянула из корзины пакет крупы и, пригрозив пальцем женщине средних лет, добавила. - Только смотри, кашу не пересоли, а то я приду пробовать! Толпа снова засмеялась. Но когда к ней подошла маленькая девочка с растрёпанной косичкой и протянула ладошку за кусочком хлеба, Джинкс неожиданно смягчилась. Она присела, прищурившись, и протянула не только хлеб, но и маленькую деревянную птичку, выструганную ею самой в минуты скуки. - Тсс, никому не показывай. Это тебе лично. Девочка улыбнулась и обняла её за шею, и на мгновение в глазах Джинкс мелькнула та нежность, которую она всегда пыталась прятать за дурашливой маской. Люкс, наблюдая за этим, тронула руку Джинкс и прошептала: - Ты даже не представляешь, насколько это важно для них. И для меня. Джинкс фыркнула, отпрыгнув в сторону и сделав вид, что снова в своей роли: - Ага-ага. Я тут, значит, святая Джинкс, спасительница... Где мои фанфары? Толпа засмеялась ещё громче, но Люкс уже знала - за всей этой клоунадой скрывалась настоящее сердце Джинкс. Толпа в переулке гудела. Запахи тушёного мяса и свежего хлеба смешивались с гарью и сыростью подземных улиц. Джинкс, закатав рукава, продолжала раздавала детям хлеб, Люкс рядом заботливо поправляла корзину с фруктами. Люди тянули руки, кто-то благодарил, кто-то кланялся, кто-то просто хватал еду и исчезал в толпе. На краю площади стоял человек в длинном, потёртом плаще, с надвинутым на лицо капюшоном. Его взгляд задерживался на Джинкс дольше, чем на остальных. Губы растянулись в тонкую, почти незаметную улыбку. Он медленно протянул руку, взял кусок хлеба и молча кивнул, прежде чем раствориться в толпе. В особняке царила тишина, нарушаемая лишь треском лампы. В просторном, полутёмном зале, странный человек снял капюшон. Перед ним возвышалась массивная фигура, укрытая густой тенью, отбрасываемой пламенем камина. Лица было не видно — лишь силуэт, очертания рук, сцепленных за спиной. Человек в плаще, сняв капюшон, аккуратно положил на стол кусок хлеба, как знак завершённого дела. — Она действует слишком открыто, — хрипло произнёс человек в плаще. — Люди уже шепчутся. Её имя звучит слишком часто. Тень слегка пошевелилась, и от движения будто стало холоднее. — Ты сделал, как я велел? — раздался низкий голос, спокойный и властный. Человек кивнул. — Я наблюдал за ней. Она... изменилась. Но всё равно остаётся уязвимой. Ответ последовал не сразу. Тишина тянулась, пока лишь треск огня напоминал, что время идёт. Тень молчала, лишь медленно шагнула к огню, и на миг отблеск высветил край металлического блеска — будто отражение протеза. Его холодные глаза прищурились, уголки губ дрогнули в усмешке. — Интересно, — произнёс он почти шёпотом. — Малышка решила сыграть в королеву Зауна. Неужели думает, что сможет вырваться из его когтей? Он провёл пальцами по краю металлической челюсти и добавил, уже жёстче: — Пусть Силко считает, что держит её. Но я знаю, где у него слабое место. Она — его ахиллесова пята. — Она слишком привлекает к себе внимание, — произнёс человек с поклоном. — Народ уже шепчет её имя, благодарит её. Это опасно. Голос тени прозвучал низко, твёрдо: — Пусть шепчут. Пусть думают, что она добрая. В этом её слабость. Продолжай следить. Когда придёт момент — я сам решу, что с ней делать. Странный человек снова кивнул, низко опустив голову, и поспешно удалился. Тень осталась неподвижной, лишь пламя обрисовало на мгновение её очертания. Она чуть повернулась, и в отсветах пламени наконец стало видно лицо: холодные глаза, резкие черты, металлическая челюсть, поблескивающая в темноте. Это был Финн. Он взял кусок хлеба, оставленный на столе, и, сжав его в ладони, усмехнулся. — Джинкс… — выдохнул он, почти ласково. — Ты даже не догадываешься, что сама станешь моим ключом. Он поднял взгляд, и в его лице застыло обещании. — Скоро, — прошептал Финн, — вся власть в Заунe будет моей. И тогда… Силко сполна заплатит за всё. Огонь в камине вспыхнул ярче, будто откликаясь на его слова, и в комнате запахло железом и местью.

***

Для Силко никогда не было просто женщин. Их смех, ласки, даже красота - все это пустота для него. Он мог сидеть рядом с ними, слушать их комплименты, ощущать их прикосновения... но в груди у него было лишь холодное эхо. Они были только фоном, средством заглушить то, что внутри разрывает. Каждый раз, когда он проводил время с другой, его словно кольнуло чувство предательства - не её, а собственного. Он знал, что любит Джинкс до одержимости, знал, что ни одна другая не сравнится с ней, и все же продолжал этот цикл. Для него это был способ доказать самому себе, что он может контролировать ситуацию, что он, мужчина, который не зависит от женщины. Но в глубине души он понимал: зависит. И сильнее, чем хотелось бы. Сначала он ощущал злость - на нее, на её обман, на то, что она пошатнула его мир. Но злость быстро перерастала в пустоту. Когда чужие руки обвивали его шею, он закрывал глаза и представлял её - её запах, её взгляд, её голос. В какой-то миг ему даже становилось тошно: ведь он обманывал себя, надеясь утонуть в чужих объятиях, но каждый раз выплывал обратно, захлёбываясь мыслью, что любит только Джинкс. И в этом было унижение. Он - Силко, правитель Зауна, человек, которого боятся - в постели с женщиной, имя которой он забудет через час, думает о той, которая разбила его гордость. Все это превращало его измены в жёсткий ритуал: попытка отомстить ей, но на деле - пытка самому себе. Он не признавался в этом никому, даже себе, но после каждой такой ночи его тянуло еще больше к ней. И он ненавидел это. Когда все заканчивалось, в комнате становилось слишком тихо. Женщина рядом могла улыбаться, прижиматься к нему, ждать от него слов или жеста. Но Силко уже не был там - его взгляд уходил в пустоту, лицо каменело. Он ощущал липкую усталость, будто на него надели чужую кожу. Тело еще хранило тепло постели, но внутри его жгло чувство отвращения. Не к ней - к себе. В голове всегда вспыхивало одно и то же: "Зачем?". Он прекрасно знал ответ - хотел заглушить боль, хотел доказать самому себе, что не нуждается в Джинкс, хотел наказать её в своих мыслях. Но каждый раз убеждался в обратном. Чужие прикосновения были холодными. Они не пробивали его до костей, как её. Чужие глаза не сверкали безумием и нежностью одновременно. Все казалось подделкой. И в этот момент, лежа рядом с другой, он понимал: он все равно принадлежит только Джинкс. Даже когда предаёт её, он остаётся её. Обычно он вставал первым, молча одевался. Женщина могла что-то спросить, но он отвечал отстранённо, иногда даже грубо. Внутри бушевала смесь гордости и слабости: гордость шептала "ты все контролируешь", а злость раздирала: "нет, ты просто не можешь без неё". И, оставаясь наедине с собой, он чувствовал себя самым жалким человеком в Зауне. Когда он возвращался в свой кабинет после очередной ночи с другой, тишина била сильнее любого крика. Дверь закрывалась за ним с глухим стуком, и внезапно вся театральность, которую он демонстрировал, исчезала. Оставались только он и пустота. В зеркале отражение казалось чужим - усталым, с изломанными чертами лица, глазами, в которых еще теплилась страсть, но не к той, с которой он провёл ночь. Эти глаза были наполнены тоской, болью и растерянностью. Он садился за стол, опираясь локтями на поверхность и ощущал стук сердца, который казался неестественным. Каждое биение напоминало о Джинкс, о её смехе, о взгляде, который проникал прямо в душу. Он понимал: никакая чужая близость не заглушит её. Внутри него боролись противоречия. С одной стороны, он был разъярён - и на себя, и на неё, и на судьбу. С другой - любовь к Джинкс была как тяжёлый, горячий камень, который невозможно выбросить. Он знал, что предательство не уничтожит эту привязанность. И чем больше он пытался скрыться в чужих руках, тем отчётливее осознавал: он делает это не ради удовольствия, а чтобы убежать от чувства уязвимости, которое Джинкс пробудила в нём. Но после каждой такой ночи ощущение пустоты становилось острее - и еще сильнее накрывала мысль, что всё, что он делает, только приближает их разрыв. Он мог долго сидеть в темноте, одной рукой гладя холодную поверхность стола, другой сжимая подбородок. Лишь тишина и свои мысли сопровождали его. И каждый раз в этих моментах он понимал, что любая новая связь с другой женщиной - лишь отражение внутренней борьбы, а не истинное желание. Кабинет был залит мягким светом лампы. Тяжёлые шторы скрывали город, оставляя его наедине с тишиной. Силко сидел за столом, спина прямая, но руки сжаты в кулаки. Виски щемили от усталости, а в сердце всё ещё пульсировала боль, будто в сердце воткнули нож. Он налил себе немного виски, но даже обжигающий вкус не давал облегчения. Каждый глоток только сильнее напоминал о её словах, её смехе, её взгляде, который он не мог выкинуть из головы. - Джинкс... - прошептал он почти беззвучно, как признание, которое он не осмеливался произносить при других. Он знал, что любит её слишком сильно. Слишком ярко, слишком мучительно. Любит так, что она стала его слабостью, его зависимостью, его болезнью. И именно это сводило его с ума: он, который подмял под себя весь Заун, не мог справиться с одной женщиной. Он закрыл глаза, и перед ним сразу встала её улыбка. То, как она бросала вызов, как смеялась, когда должна была молчать. Он знал: она рвёт их брак по швам, она идёт наперекор, обманывает его, ищет свободы... и все же - он не мог её отпустить. – "Почему именно ты?" - мысленно обратился он к ней, сжимая бокал так сильно, что стекло едва не треснуло. –" Почему именно ты должна была стать моей болью и моей любовью? Я мог бы пережить любую измену, любой удар в спину... но не твой ". Он откинулся на спинку кресла, всматриваясь в темноту. В груди боролись два голоса. Один кричал: отпусти ее, разруби ее, пока не поздно. Другой шептал: она твое сердце, без нее ты пуст. И Силко знал: он не способен выбрать. Потому что какой бы путь он ни выбрал - он все равно останется её пленником. Тишине кабинета была нарушена легким скрипом двери. Силко даже не поднял голову - он сразу узнал шаги. – Мадам Барро... - произнес он с тенью усталости в голосе. – Не слишком ли поздно для визитов? – Для вас, Силко, никогда не поздно, –её голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. Она вошла легко, словно хозяйка, и её взгляд сразу упал на бокал в его руке. – Вы опять пытаетесь утопить себя в виски? Он хмыкнул, но не ответил. Она подошла ближе, ее платье мягко шелестело, и, остановившись рядом, чуть склонила голову. — Я слышу шёпоты, Силко. Люди судачат, что ваша дорогая жена… слишком увлекается милосердием. Лекарства, еда, забота о простом народе… Не боитесь, что она займёт ваше место в сердцах жителей Зауна? Силко сжал бокал, пальцы побелели. — Джинкс играет в игры, — резко бросил он. — Но это не значит, что она способна меня затмить. Барро усмехнулась, её улыбка была холодной. — Может быть. Но признайтесь, Силко, она делает то, чего не делаете вы. Народ уже шепчет её имя… с любовью. И знаете, что это значит? — она наклонилась чуть ближе. — Чем больше они будут любить её, тем меньше будут бояться вас. Эти слова ударили в самое сердце. Он знал, что она права. И всё же мысль о том, что Джинкс могла превзойти его в глазах народа, вызывала в нём не только злость, но и горькую гордость. — Она моя, — наконец произнёс он тихо, почти угрожающе. — Народ может любить её. Но она всегда будет моей. Мадам Барро едва заметно вскинула бровь, в её глазах блеснула насмешка. — Любовь, говорите? — её голос стал тише, но острее. — Осторожнее, Силко. Любовь делает даже сильнейших мужчин… слабыми. Она развернулась и пошла к двери, оставляя его одного с этой мыслью. Силко сидел неподвижно, стиснув зубы. И ненависть к её словам, и горькая правда переплелись внутри него. Потому что слабым его действительно делала только одна — Джинкс. Когда дверь за мадам Барро закрылась, кабинет снова погрузился в тишину. Но теперь эта тишина была иной — она гудела в ушах, давила на виски. Силко откинулся в кресле, но не почувствовал облегчения. Слова Барро продолжали звучать в голове, как ядовитый шёпот: "Народ любит её. А тебя — боится. Скоро всё изменится…" Он закрыл глаза, и перед ним сразу возникла Джинкс. Её дерзкая улыбка. Её упрямый взгляд. Её хаотичная энергия, которая сводила его с ума и манила одновременно. И он впервые всерьёз подумал: "Что, если она и правда станет сильнее меня? Что, если однажды люди выберут её, а не меня?" Эта мысль больно ударила по гордости. Он привык держать власть в руках, привык к страху и уважению. Но теперь… он мог потерять всё. И всё же, в следующую секунду, эта же мысль пробила его сердце другим образом: "Если это будет она… то, может быть, это не так уж и плохо?" В груди сжалось. Он понимал, что не способен причинить ей боль. Даже если она станет его соперницей, даже если сама вырвет власть у него из рук — он не сможет её остановить. Он не сможет поднять на неё руку. — Чёртова девочка… — прошептал он, сжимая виски ладонью. В голосе звучало отчаяние и любовь одновременно. — Ты разрушаешь меня. Но и без тебя я пуст. Он поднялся, подошёл к окну и отдёрнул штору. Внизу, в ночном Заунe, где-то горели огни и слышались голоса. И он понял: если люди полюбят её сильнее, чем его… он всё равно будет стоять рядом. Потому что потерять её — значит потерять всё. Он мог сломить любого врага. Но только не Джинкс. Никогда.

***

Ночь. Тусклый свет лампы тянулся по стенам кабинета, превращая их в искажённые тени. Силко лежал в постели, но сон не приходил. Рядом мирно дышала мадам Барро. Её волосы разметались по подушке. Он скосил на неё взгляд — и в ту же секунду по коже пробежала дрожь от отвращения. То, что ещё недавно казалось разрядкой, теперь стало отвратительной цепью. Её прикосновения, её губы — всё это было чужим, мерзким, ненужным. Силко резко сел на постели, уперевшись ладонями в колени. Горло сжало, дыхание стало тяжёлым. Стоило закрыть глаза, и перед ним возникала только она — Джинкс. Её смех. Её взгляд, полный упрямства и живой дерзости. Даже её злость — прекрасна. Он поднялся и медленно подошёл к зеркалу, стоявшему в углу. В полумраке он вдруг увидел её отражение рядом с собой. Она стояла там — дерзкая, неуловимая, и, как всегда, жгла его изнутри. — Джинкс… — прошептал он, едва дотронувшись до холодного стекла. Но отражение исчезло, и он снова остался один. В груди стало невыносимо пусто. Он бросился к шкафу, распахнул его и замер. Перед глазами — её платья. Лёгкие ткани, яркие краски. Она будто ещё была здесь. Силко осторожно коснулся одного из них, провёл пальцами по ткани, будто по её коже. Поднёс к лицу и глубоко вдохнул. Тонкий аромат её духов всё ещё витал в волокнах. Живой и такой мучительно знакомый. Его дыхание сбилось. Он прижал платье к лицу, закрыв глаза, и понял — он не может без неё. Ни власть, ни женщины, ни весь Заун — ничто не могло заменить его Джинкс. — Чёрт возьми… — голос сорвался в шёпот, полный боли. — Без тебя я не живу. За его спиной мадам Барро пошевелилась во сне, но он даже не обернулся. Её больше не существовало для него. Силко был прикован к призраку своей жены, к её запаху, к её образу, к её смеху, который рвался из глубин памяти и сводил его с ума. В памяти снова и снова всплывает её лицо: Джинкс, застывшая на месте, когда он прошёл мимо с Барро. Её широко раскрытые глаза, дрожащие губы, то мгновение, когда унижение пронзило её гордость. Он опёрся локтем на стол, сжал виски — словно хотел выдавить эти образы из головы. Но чем сильнее он пытался забыть, тем острее и отчётливее они возвращались. И вдруг Силко осознал. Он хотел унизить её, наказать за ложь, за попытку обмануть его. Он хотел показать силу. Но всё, чего он добился — это собственное раздирающее страдание. Сердце грызла вина. Он чувствовал себя предателем её доверия, её любви, и самое страшное — предателем собственной любви к ней. Мадам Барро, что сейчас спит в его постели, была невыносима даже в мыслях. Он ненавидел её смех, её прикосновения, запах её духов. Всё казалось грязным по сравнению с тем, что он видел в Джинкс. Он видел её взгляд — и понимал, что этот взгляд будет мучить его дольше, чем любые заговоры или предательства химбаронов. Он уткнулся лицом в ткань, вдыхая сладковатый аромат её духов, которые всё ещё будто хранили её присутствие. В голове гулко отдавались воспоминания: её смех, лёгкий шаг, взгляд — то, чего рядом уже давно не было. Он даже не услышал, как мадам Барро проснулась. Она поднялась, лениво потянулась и, заметив его силуэт у шкафа, подошла почти бесшумно. Её ладони мягко легли ему на плечи, потом она склонилась и обняла его со спины. — Ты опять не спишь… — прошептала она с оттенком заботливой усталости. Силко напрягся, не отталкивая её, но и не отвечая взаимностью. В её прикосновении он ощущал тепло, но не своё. Всё это было чужим, не тем, чего он хотел. Аромат духов Джинкс, исходящий от платья, перекрывал запах кожи Барро, и внутри всё сжималось в мучительном противоречии. Ему хотелось сорваться, выкрикнуть, что он живёт не её прикосновениями, а призраком другой женщины. Но он молчал. Его пальцы крепче сжали ткань, будто он боялся, что даже воспоминание о Джинкс вырвут у него. А мадам Барро, думая, что он смиренно принимает её ласку, лишь крепче прижалась к нему, не понимая, что её тепло для него — не утешение, а издевка над собственным сердцем. Он закрыл глаза, и внутри себя отчётливо услышал признание, от которого горло сжало: –«Я люблю только её. И никакая другая женщина не сможет занять её место…» От этого осознания обнимавшие его руки Барро стали казаться тяжёлой цепью, а её тепло — чужим и ненужным. И всё, что он хотел в ту минуту, — раствориться в запахе Джинкс и вернуться в её объятия, которых больше нет. Силко резко сжал платье Джинкс в руках и, будто вспомнив, кто сейчас стоит у него за спиной, с рывком обернулся. Барро едва не потеряла равновесие, её руки бессильно соскользнули с его плеч. — Уходи, — голос его прозвучал низко, срываясь на ярость. Она удивлённо моргнула, поправляя спавшую с плеч дорогую накидку. — Сейчас ночь… Ты не в себе, — мягко, но с раздражением произнесла она, — куда я пойду? Силко шагнул к ней ближе, и его глаза блеснули опасным светом. — Мне всё равно! — рявкнул он. — Убирайся. Сейчас же. Барро открыла рот, чтобы возразить, но в его взгляде было столько холодной ярости и отвращения, что слова застряли в горле. Он почти шипел: — Я не хочу больше видеть рядом с собой эту избалованную, наглую женщину. Она отступила назад, впервые в жизни почувствовав себя не хозяйкой положения, а никем. С гордым вздохом, чтобы не показать слабости, она схватила платье, брошенное на кресло, и, бросив на него полный обиды и злобы взгляд, покинула комнату. Когда дверь за ней захлопнулась, Силко обессиленно опустился в кресло, прижимая к себе платье Джинкс. Впервые за долгое время он не пытался обманывать себя — только её образ давал ему силы жить, и только её отсутствие делало каждую ночь пыткой. Ночь не приносила Силко облегчения. Пламя в камине догорало, бросая тени на стены, а он сидел в кресле, всё ещё ощущая на руках лёгкий аромат духов Джинкс, впитавшийся в её платье. В висках пульсировала тяжесть — каждое воспоминание о ней было невыносимо сладкой пыткой. Он любил её так сильно, что эта любовь превратилась в яд. Дверь в комнату скрипнула. На пороге появился один из его подручных, держа стопку бумаг. — Господин, — тихо сказал он, — вам передали письма от жителей. Силко раздражённо махнул рукой, велев положить их на стол. Но как только он заметил первые строки, взгляд зацепился. Почерк был неровный, но каждое слово проникалось искренностью: «Джинкс помогла нам достать лекарства…» «Благодарим Джинкс за еду для детей…» «Джинкс — надежда для нашего района…» Не «Леди Джинкс». Не «жена Силко». Просто — Джинкс. Силко задержал дыхание. Его сердце болезненно сжалось. Она становилась чем-то большим, чем он когда-либо позволял ей быть. Народ Зауна видел в ней свет, а не его тень. Он провёл пальцами по краю письма, чувствуя, как внутри борются гордость и ревность. Он восхищался ею — и ненавидел себя за то, что в ту самую ночь на "Вечере перемирия" отверг её, опозорил перед всеми. И теперь люди любили её ещё сильнее, чем самого Силко. Взгляд его стал жёстким. "Она моя. Моя жена. Но… она уходит из моих рук". На следующее утро Силко сидел в своём кабинете, поглощённый чтением писем. Письма были простыми и искренними. На каждом — благодарности от жителей Зауна. На каждом — слова признательности, адресованные Джинкс. Он сжигал их глазами, чувствуя, как тяжело их читать. В каждом письме было всё больше и больше слов, которые подчеркивали её влияние, её помощь, её непокорённое сердце. Люди, которым она помогала, не скрывали своего восхищения. Он читал строки, наполненные уважением и даже благодарностью: «Госпожа Джинкс, ваша помощь спасла мою семью. Без вас мы бы погибли от голода...» «Судьба Заунской свалки была бы иной, если бы не ваш дар и умение управлять не только деньгами, но и человеческими душами...» «Вы дали нам надежду. Благодаря вам, мои дети живы и здоровы...» Силко сжимал письма в руках, чувство горечи начинало ползти в его душу. Это не было ревностью. Это была обида. Он сам обучил её всему. Он сам сделал её сильной, но теперь, когда она использует эту силу не для него, а для народа, что-то внутри него разрывается. Он вспомнил, как с гордостью наблюдал, как Джинкс становилась его правой рукой. Как её уверенность, её хитрость и энергия постепенно заставляли всех уважать её. Но что он ощущал теперь? Она уже давно не была его. И теперь, когда она оказывает помощь тем, кого он считал "ничтожными", её имя стало звучать как нечто святое среди людей Заунa. Это была месть. Она вырвала у него не только любовь, но и признание. Всё это ей принадлежало. Силко тяжело вздохнул и откинулся в кресле. Рука, держащая письма, стала дрожать. Он не мог избавиться от ощущения, что всё, что он построил, всё, что он сделал для неё, уходит от него, как песок через пальцы. Её женская воля, её взгляд, полный упрямства — всё это теперь действовало против него. Он сел в кресло и снова принялся за чтение писем. Но чем дальше, тем сложнее ему было продолжать. Внутри него что-то ломалось, скрипело, как старый механизм, потерявший своё масло. «Спасибо вам, госпожа Джинкс, за то, что вернули мне веру в людей.» И Силко осознал: больше не будет той Джинкс, которой он владел. Всё, что ему оставалось, — это сожаление. На следующий день. Силко сидел за массивным столом, перед ним дымилась бокаловина с дорогим вином. Он почти не притрагивался к нему, уставившись в одну точку. Севика вошла без стука, сопровождая очередную девушку — юную, ярко накрашенную, с покорным взглядом. — Может, эта тебе понравится, — с усмешкой бросила она, будто проверяя его терпение. Девушка подошла ближе, робко склонив голову. Силко окинул её взглядом — и в ту же секунду отшатнулся внутренне. Всё было чужим: её голос, её улыбка, её глаза. Ни запах, ни движения — ничто не отзывалось в его душе. — Убирай её, — резко сказал он, прерывая молчание. Севика вскинула бровь, но, не задавая лишних вопросов, увела девушку прочь. Оставшись один, Силко с силой провёл рукой по лицу. Сколько бы женщин Севика ни приводила — всё было не то. Все они были лишь пустыми тенями, ненужными попытками заполнить дыру, оставленную Джинкс. Он мог владеть всем Зауном, распоряжаться судьбами людей, но не мог вернуть себе ту единственную, которую любил до безумия. Севика вернулась спустя пару минут — без девушки, только с сигарой в зубах. Она встала напротив Силко, скрестив руки на груди. — Знаешь, босс, — протянула она, выпуская дым, — ты сам гробишь себя. Силко медленно поднял взгляд, холодный и мрачный. — Что ты имеешь в виду? Севика усмехнулась, качнув головой. — Да хоть сотню я тебе приведу — всё мимо. Ты гонишь одну за другой, будто ищешь что-то особенное. Но мы оба знаем, в чём дело. Она наклонилась ближе, почти бросая вызов: — Тебе не нужна просто женщина. Тебе нужна она. Джинкс. И никто больше. Внутри Силко всё оборвалось. Он хотел возразить, зарычать, что он хозяин себе и своим желаниям. Но слова застряли в горле. Её прямота попала точно в цель. Он отвернулся, с силой сжав кулаки, так что побелели костяшки пальцев. Севика, видя его молчание, только криво ухмыльнулась и добавила тише: — Вопрос лишь в том, босс, ты это признаешь или продолжишь мучить себя и всех вокруг. И вышла, оставив его наедине с этой правдой. Силко остался один. Его руки дрожали, мысли путались. Всё, что было в его жизни — власть, сделки, кровь врагов, даже сам Заун — казалось ничтожным по сравнению с одной лишь фигурой в его сознании. Джинкс. Он медленно поднял голову, взгляд стал холодным, решительным. — Я не отпущу тебя, девочка моя… — прошептал он, но слова отзвучали в комнате, как приговор. — Даже если придётся уничтожить весь этот проклятый город. Его губы исказила болезненная усмешка, и в глазах вспыхнул алый огонь. В эту секунду Силко окончательно признал то, что давно чувствовал: он больше не властен над своей одержимостью. Джинкс стала его слабостью и его силой, его светом и его проклятием. Он обхватил виски ладонями, тяжело выдохнул, но внутри уже не было колебаний. Если мир станет преградой между ним и ней — мир исчезнет.

***

Утро. Участок. На столе — стопка свежих газет. Кейтлин перебирает бумаги, а Вай невзначай хватается за одну. Заголовок бросается в глаза: «Жена Силко — спасительница рабочих кварталов». Грубый рисунок: Джинкс с хлебом в руках, окружённая детьми. Вай замирает, её кулак сжимает газету так, что та чуть не рвётся. — Она… — голос её дрожит. Кейтлин осторожно смотрит на неё: — Это твоя сестра? Вай резко отводит взгляд. Внутри неё клубок: злость, зависть, боль и… любовь, которую она не может вытравить. –"Я столько лет не была рядом… а теперь она — символ. Народ её любит, а я потеряла её ещё тогда, когда она нуждалась во мне больше всего". Газета летит обратно на стол, но взгляд Вай продолжает цепляться за образ сестры.

***

В роскошном, но мрачном зале, где стены подсвечены фиолетовыми лампами с шиммером, собираются главные химбароны: Силко, Финн, Ренни, Марго, Смич и Кросс. Атмосфера густая от дыма сигар и раздражённых голосов. Силко сидел во главе. Его лицо оставалось каменным, но левая рука невольно постукивала пальцами по дереву стола, выдавая раздражение. Он раздражён поджигателями, ведь они мешают не просто деньгам, а самому механизму его власти. Но, в то же время, он выглядит собранным: хочет показать, что держит всё под контролем. Финн первым нарушил тишину. Его голос был резким, как удар ножа: — Сколько можно это терпеть? Поджигатели сжигают склады, нападают на караваны. Каждая бочка шиммера стоит нам всё дороже. Люди начинают думать, что мы не справляемся. Марго усмехнулась, сделав глоток вина: — Да-да. Торговцы теряют уверенность. Ренни вздохнула, разглядывая ногти, но голос её был холоден: — Возможно, стоит выяснить, кто стоит за этими поджигателями. Слишком организованно они действуют. Слишком умно для уличных шавок. Смич ударил по столу кулаком: — Да плевать кто! Надо просто вырезать их! Дать приказ — и всё. Покажем, что с нами не играют. Кросс скривился: — Если начнём рубить головы, народ взбунтуется. Эти поджигатели уже стали легендой для нищих. А внизу у меня свои люди, я слышу разговоры. Если мы пойдём войной, Заун загорится. Повисла пауза. Все взгляды снова обратились к Силко. Он медленно поднялся из-за стола, опершись ладонями о дерево. Его голос был низким, спокойным, но в нём звучала сталь: — Поджигатели — это дым. А дым рассеивается. Но я вижу другое: некоторые здесь слишком охотно позволяют себе сомневаться во мне. Его взгляд задержался на Финне, потом скользнул к Марго. — Запомните. Никто не посмеет разрушить то, что мы построили. Ни шавки снизу. Ни крысы среди нас. Тишина была гнетущей. Никто не решился возразить. Тишина, воцарившаяся после слов Силко, тянулась тяжёлым свинцом. Но разговор требовал продолжения. Первым осторожно заговорил Кросс, хриплым голосом разламывая напряжение: — Мы можем сколько угодно спорить, но поставки стоят. Если караваны дальше будут гореть, Пилтовер и верхний город перестанут платить. Идёт перебой — идёт паника. Надо решить, как безопасно перебросить товар. Финн, уже немного сдерживая злость, усмехнулся: — Всё просто. Нужно искать новые маршруты. Через Ионию, или через подземные ходы, которых даже твои шавки не знают. Но это дорого. И кто будет оплачивать риск? Марго провела пальцем по краю бокала: — Дороже будет, если нас вытеснят с рынка. Думаю, стоит задействовать связи в Пилтовере. У меня есть нужные люди, которые могут организовать охрану караванов наверху. Она кинула короткий взгляд на Силко, её губы тронула лёгкая насмешка, будто она намекала: «без меня тебе не справиться». Ренни пожала плечами: — Охрана, маршруты… Это временные меры. Мы должны понять, кто стоит за поджигателями. Пока мы будем играть в прятки, они найдут способ снова ударить. Смич фыркнул, откинувшись на стул: — А пока вы будете нюхать следы, мы потеряем всё. Я за силовое решение. Уничтожим их гнёзда, перебьём головы — и снова спокойно поведём товар. Силко снова заговорил. Его голос звучал тише, но напряжённее, чем раньше: — Безопасность караванов — вопрос не просто прибыли. Это вопрос власти. Если поджигатели покажут, что могут диктовать условия, нас перестанут бояться. Он сделал паузу, и тихо добавил: — Значит, нужно и то, и другое. Новые пути. И охота на тех, кто прячет их лица в дыму. Он опустился обратно в кресло, глаза прищурились: — Я решу, как именно это будет сделано. Но запомните: ни один город Рунтерры не закроет перед нами двери. Тяжёлая атмосфера совещания ещё держала химбаронов в напряжении. Все ждали, что скажет Силко, когда вдруг дверь скрипнула. Трое силуэтов вошли в комнату. Севика шагала первой, словно нарочно открывая дорогу. За ней — Люкс, уверенная, хоть и чужая в этом мрачном зале. И последней, но несомненно самой заметной, вошла Джинкс. На ней не было привычной небрежности — её шаг был выверенным, взгляд холодным. Она словно играла новую роль, и роль эта ей нравилась. Химбароны переглянулись, кто-то хотел возмутиться, но Джинкс сама нарушила тишину. Её голос звучал не без игривой насмешки, но величественно и твёрдо: — Я знаю, как решить эту проблему. Фраза упала в зал, как раскалённое железо. Силко мгновенно поднял взгляд. Глаза сверкали гневом и негодованием. Его взгляд пронзал Севику, словно спрашивая без слов: «Как ты могла допустить её сюда?» Севика, не смутившись, спокойно встретила его взгляд и тихо, но твёрдо ответила: — Потому что у Джинкс есть хороший план, Силко. И все должны его услышать. Финн прищурился, уголок его губ дрогнул в лёгкой усмешке. Марго чуть склонила голову, рассматривая Джинкс, будто диковинную птицу, которая вдруг влетела в клетку хищников. Силко поднялся, его глаза сверкнули. В них смешались гнев, удивление и… тень гордости. Он не ожидал, что она войдёт так, будто это её совет. — И как же, девочка? — тихо произнёс он, но голос его был острым, как нож. Джинкс усмехнулась, чуть наклонив голову: — Всё просто. Вы играете только в оборону. А я предлагаю наступление. Финн приподнимает бровь и усмехается: - Ну надо же… даже маленькая миссис решила высказаться? В его голосе смесь иронии и любопытства. Он не верит, что Джинкс способна предложить что-то серьёзное, но ему дико интересно посмотреть, что выйдет. Марго резко поднимается, сжимая бокал: - Это возмутительно! Женщины пусть остаются в своих будуарах. Это мужское дело! Её глаза сверкают ненавистью — и от ревности, и от страха, что Джинкс отнимет внимание и власть. Смич щурится и холодно отмечает: - Если миссис Силко вмешивается в дела шахт, значит, она считает себя бароном? Его интересует только экономика, и он видит угрозу статусу-кво. Севика стоит рядом, но в отличие от остальных не прерывает Джинкс. Она молча наблюдает, и её лицо впервые выражает уважение. Синеволосая продолжила: - Я знаю, как решить проблему с поставкой шиммера. Это можно сделать через шахты. И если хотите услышать решение, советую слушать внимательно. Джинкс сделала шаг вперёд, руки спокойно сложены перед собой, взгляд уверенно скользил по каждому присутствующему. Люкс стояла рядом, слегка поддерживая её взглядом. Тишина стала ещё плотнее, почти осязаемой. Даже воздух словно замер, пока химбароны пытались осознать, что маленькая жена Силко только что вошла в их мир, не спрашивая разрешения. — Шахты рушатся не потому, что люди ленивы или жадны, — начала она. — Они рушатся из-за того, что условия неприемлемы. Рабочие умирают, семьи остаются без средств к существованию. Если мы хотим, чтобы шахты работали, нужно думать о людях, а не только о прибыли. Медленно она подошла к карте шахт на стене, указывая на зоны с частыми обвалами: — Я предлагаю установить сигнальные системы и минимальные защитные меры. Дать рабочим инструменты и пайки для их семей. Взамен они будут работать эффективно и без саботажа. А Люкс поможет с освещением и безопасностью для предупреждения аварий. Финн хмыкнул, перекрестив руки: — Ага, гуманно… Но кто будет оплачивать все эти “сигнальные системы” и пайки? Джинкс слегка улыбнулась, не отводя взгляда: — Стоимость упадёт, если работать с шахтёрами напрямую. Они сами заинтересованы в безопасности. А вы, химбароны, получите больше руды и меньше проблем с бастующими рабочими. Марго скривилась: — И кто сказал, что твоя маленькая инициатива заменит долгие годы контроля и наказаний? Джинкс спокойно ответила: — Контроль через страх эффективен недолго. А уважение и сотрудничество делают власть устойчивой. Смич скривился, но невольно кивнул: — Не могу сказать, что это плохо с точки зрения прибыли. Кросс фыркнул: — Я всё ещё думаю, что девчонка слишком наивна… но, чёрт возьми, работает. Севика молча наблюдала, её глаза светились одобрением: — Наконец-то кто-то смотрит на шахтёров как на людей. Силко же сидел в кресле, руки сжаты, лицо каменное. Он понимал, что Джинкс права и что её идеи работают, но каждый её успех — удар по его мужской гордости. Джинкс шагнула к центру зала, медленно обводя взглядом всех присутствующих. Голос её был тихий, но каждая фраза звучала как команда: — Вы думаете, шахты — это просто рудники. Нет. Это люди. Их руки, спины, жизнь — всё это держит Зaун на плаву. Если мы не защитим их, ваши руды превратятся в пыль, а прибыль исчезнет вместе с ними. Она указала на карту, отмечая зоны с частыми обвалами и авариями: — Мой план прост. Первое: защитные системы. Стены, подпорки, сигнализация при обвалах. Второе: пайки и базовые лекарства для рабочих и их семей. Третье: контроль с их стороны. Рабочие заинтересованы в безопасности сами — используем это. Люкс стояла рядом, тихо поддакивая: — И световые фонари для шахт. Они покажут трещины заранее и помогут предотвратить аварии. Джинкс кивнула: — Именно. А вы, бароны, получите стабильную добычу без саботажа и забастовок. Люди будут работать эффективно, не боясь за жизни своих семей. Финн нахмурился: — И сколько это всё будет стоить? Джинкс улыбнулась: — Меньше, чем вы тратите на штрафы, потерянные грузы и замену погибших рабочих. А отдача будет выше, чем любой «жестокий контроль». Марго скривилась, но больше не перебивала. — Контроль через страх — временный. Контроль через уважение и сотрудничество — вечный, — закончила Джинкс, подняв голову и взглянув на каждого химбарона. Зал повис в тишине. Каждый понимал, что эта девушка только что перевернула привычный порядок. Даже Силко, молча сидящий в кресле, почувствовал, как внутренняя буря ревности и гордости смещается: она права, и её решения сработают. После того как Джинкс закончила своё выступление, в зале повисла почти осязаемая тишина. Каждый химбарон по-своему осознавал масштаб её слов. Финн слегка скривился, но уголки губ дрогнули в ухмылке: — "Чёрт… она действительно думает, как профессионал. Может быть, слишком дерзко для своего положения, но работает". Он понял, что её план способен стабилизировать шахты, и в это же время начал строить собственные стратегии, как использовать её идеи в своих целях. Марго сжала бокал так, что он чуть треснул: — Непросто. Девчонка играет по своим правилам. Но она слишком популярна среди народа… и слишком опасна для амбиций Силко". Её глаза сверкнули смесью ревности и раздражения — Джинкс бросила вызов её статусу. Ренни ухмыльнулась, слегка качнув головой: — "Маленькая жена Силко… да, есть огонь. И ум. Неплохо". Она ещё не призналась, что впечатлена, но её внутреннее уважение к Джинкс было заметно. Смич наклонил голову и скрестил пальцы: — "Хм, экономически это выгодно. Имеет смысл. Неплохо, девчонка". Он не скрывал, что осознал эффективность её подхода, хотя привычная гордость мешала сказать это вслух. Кросс нахмурился, но внутренне признал: — "Рискованно… но если это сработает, будет результат". Он ощущал, что Джинкс умеет управлять ситуацией и людьми лучше многих из присутствующих. Севика просто кивнула, улыбаясь сдержанно: — "Вот за что её стоило уважать. Она понимает людей". Её глаза выражали восхищение и уверенность: Джинкс теперь не просто жена Силко, а лидер, который действует ради народа. Силко сидел в кресле, лицо каменное, руки сжаты. Внутри бушевало всё: гордость, злость, ревность, любовь. Он понимал, что Джинкс права и её план действительно сработает. Но его мужская гордость — и чувство собственности — были задеты. Каждый раз, когда он смотрел на неё, сердце сжималось: он безумно любит её, но теперь вынужден признать её силу перед всем советом. Внутренний монолог Силко звучал так: «Она права… Она всегда права… Но как она смеет быть такой… влиятельной, такой… независимой? Я должен контролировать это… или потеряю её навсегда». Зал постепенно начал приходить в себя. Химбароны обменивались взглядами, понимая, что столкнулись с новой реальностью: Джинкс — не просто жена Силко, не просто украшение, а фигура, с которой теперь нужно считаться. Джинкс же слегка улыбнулась, ощущая поддержку Люкс и Севики. Она знала, что это ещё один шаг к собственной независимости и, одновременно, к разводу с Силко. Химбароны постепенно начали обсуждать детали её плана, а Силко оставался в тени, наблюдая, как его жена становится авторитетом среди них. И чем больше он это видел, тем сильнее понимал: он не сможет остановить её, но сердце его разрывалось от любви и гордости одновременно. Вся энергия теперь сосредоточилась вокруг Джинкс. Она спокойно, но решительно отвечала на каждое замечание: Финн предложил усилить охрану шахт дополнительными наёмниками. Джинкс покачала головой: – Нет необходимости усиливать страх. Мы можем использовать доверие рабочих. Дайте им возможность быть услышанными — и они будут защищать шахты сами. Марго саркастически заметила: – Хм, значит, ты собираешься управлять ими с улыбкой? Джинкс улыбнулась, взгляд её был холодным и уверенным: – С улыбкой и честностью. Страх долго не держится, уважение — вечное. Смич уточнил детали финансов: – А что насчет затрат? Джинкс подняла карту шахт: – Сократим издержки, перераспределив ресурсы и рационально организовав пайки. Результат будет выше, чем любой силовой метод. Каждое её слово было точно рассчитано, каждое движение — уверенное и величественное. Люкс и Севика стояли рядом, тихо кивая, поддерживая её. Химбароны начали ощущать, что они больше не контролируют ситуацию. Кросс нахмурился, но в голосе прозвучало уважение: «Она… умеет думать». Марго резко встала со своего места, а её глаза горели яростью. — Это всё глупость! Я ухожу! — сказала она, яростно сжимая бокал. Когда она проходила мимо, её локоть намеренно толкнула Люкс, заставив девушку чуть потерять равновесие. В этот момент Джинкс встала, её глаза сверкали гневом. Она шагнула прямо на пути Марго, став грудью к ней. — Ты осмелилась толкнуть Люкс? — голос Джинкс был низкий, с опасной напряжённостью. — Прямо сейчас извинись перед ней! Немедленно! Зал замер. Все химбароны, включая Силко, сидели в шоке. Никогда они не видели, чтобы жена Силко так прямо и смело бросала вызов другим. – Чего? – Марго замерла, глаза сужены, но её лицо побелело от неожиданности. Никто не ожидал, что Джинкс осмелится так прямо потребовать извинений. Марго сгоряча отшатнулась, глаза её сверкали ненавистью: — Я не буду извиняться перед какой-то служанкой! — резко выкрикнула она. Гордость не позволяла ей. Джинкс не отступила ни на шаг. В её взгляде горел холодный огонь гнева. Без предупреждения она провела рукой и дала Марго сильную пощёчину. Звук удара эхом прокатился по залу. Марго отшатнулась, потрясённая и побелевшая от неожиданности. Зал мгновенно замер. Все химбароны, включая Силко, широко раскрыли глаза. Никто никогда не видел, чтобы жена Силко так прямо, смело и физически противостояла другим влиятельным баронам. — Я не прошу, я требую! — сказала Джинкс с ледяной решимостью. — Ты извинишься перед Люкс или я не остановлюсь! Люкс, слегка вздрогнув от резкости, все же почувствовала уверенность и защиту со стороны Джинкс. Севика тихо наблюдала, а остальные бароны лишь оцепенели, не зная, как реагировать на смелость и дерзость Джинкс. Марго, побелев от неожиданности и боли, нахмурилась, но гордость не позволяла сразу поддаться. Джинкс же стояла прямо, взгляд её был непреклонен — она показала, что даже могущественная и злобная химбаронесса не сможет запугать её или нарушить её границы. Марго, потрясённая пощёчиной, стиснув зубы, всё ещё пыталась удержать гордость, но стало понятно: Джинкс не отступит, пока она не признает свою неправоту. Силко сидел в кресле, руки сжаты в кулаки, глаза холодные и сверкающие. Его голос был тихим, но каждый звук отдавался в зале как удар молота: — Марго… ты извинишься перед служанкой моей жены. Сейчас же. Марго, стиснув зубы и осторожно протирая щеку после пощёчины Джинкс, резко повернулась к Финну, надеясь на поддержку: — Финн… заступись за меня! Прошу, скажи им что-нибудь, — сказала она с раздражением, но и с ноткой страха. Финн, не шевелясь, положил ноги на стол, лениво покрутил зажигалку между пальцами и полностью проигнорировал её просьбу. Его взгляд не встречался с её глазами, а тон был холодным и равнодушным. Марго замерла, ощущая, как её попытка манипулировать обернулась против неё самой. Даже могущественный Финн, которого она считала союзником, игнорировал её, оставляя её наедине с гневом Джинкс и требовательным взглядом Силко. В зале стояла тишина. Все присутствующие, включая химбаронов, с интересом наблюдали за этой сценой: маленькая служанка Джинкс, защищаемая женой и её мужем, заставила одну из влиятельнейших женщин Зауна оказаться в полной изоляции. Марго сжала зубы, её губы дрожали от злости и унижения, но было ясно — она теперь вынуждена делать шаг назад. Марго стиснула зубы, ещё некоторое время колеблясь, но в конце концов, с явным раздражением и нехотя, тихо произнесла: — Люкс… прости. Её глаза сверкали злостью, щёка болела от пощёчины Джинкс, но она понимала, что сопротивляться дальше бессмысленно. Не дожидаясь ответа, Марго развернулась и с высоко поднятой головой вышла из зала. Звук её шагов эхом отдавался в помещении, оставляя после себя тишину и ощущение поражения. После того как Марго покинула зал, Джинкс и Люкс тихо отошли в тёмный угол коридора, где их почти не было видно. Спрятавшись в тени коридора, синеволосая слегка улыбнулась и, с лёгкой игривостью в голосе, сказала: — Видишь, даже пощёчина может быть стильной. Ну что ж, похоже, Марго теперь знает, что у меня быстрые рефлексы. Люкс, слегка встревоженная, тихо проговорила, почти шёпотом: — Тебе не стоило так рисковать… Она ведь могущественная, Джинкс. Кто знает, может быть она надумает мстить. Джинкс наклонилась ближе, чтобы никто не услышал её слов, и с твёрдой уверенностью ответила: — Не волнуйся, я её не убила. Ещё, — добавила она с комичной ухмылкой, показывая пальцами «ещё один шанс», и слегка пожала плечами. - Я не позволю, чтобы кто-либо проявлял неуважение к тебе, — сказала она. — Ни Марго, ни кто-либо другой не сможет встать между мной и тобой. Люкс почувствовала тепло и защиту, исходящее от Джинкс. Их взгляды встретились, и в этом тихом уголке, скрытом от посторонних, возникло ощущение полной безопасности и доверия. Джинкс держала Люкс за руку, сжимая её слегка, словно обещая, что никто и никогда не сможет причинить ей боль. На мгновение они просто стояли там, в тени, наслаждаясь этой маленькой победой и пониманием, что именно вдвоём они сильнее любых угроз. Никто в зале и не догадывался, что за дверью происходило это тихое, но значимое противостояние эмоций и преданности. В этот момент их тайный уголок стал маленькой островной безопасностью — местом, где они могли быть собой, смеяться и наслаждаться моментом, пока весь зал ещё находился в шоке от конфликта.

***

Силко сидел за длинным столом, перед ним стояли блюда, но он едва к ним прикасался. Его взгляд был рассеянный, мысли терзали его: Джинкс, её улыбка, её решимость помогать людям… Каждое воспоминание о ней тянуло к нему, и одновременно жгло от обиды и ревности. Рядом Джинкс, впервые за долгое время, спокойно наслаждалась своим обедом. Она брала кусочек пирожного, умилённо вспоминая, как наблюдала за детьми, которые радостно ели принесённые ею сегодня продукты. Совесть больше не мучила её — она видела, что жители Зауна сыты и счастливы благодаря её усилиям. — Силко, — внезапно проговорила она с лёгкой насмешкой, но без злобы, — а где мадам Барро? Она ведь вроде с вами «тесно» сотрудничает? Силко напрягся, стиснул зубы, но молчал, стараясь удержать в себе бурю чувств. Его глаза следили за Джинкс, за тем, как она ест, как спокойно сидит, словно весь мир в её руках. Сердце его сжималось: он хотел срываться, что-то сказать, наказать, но понимал, что не сможет причинить ей боль. Джинкс же, заметив его напряжение, лишь слегка фыркнула и продолжила есть, словно испытывая его молчаливое чувство раздражения. Она знала, что любая её мелочь способна задеть его мужскую гордость, и с этой лёгкой иронией наслаждалась моментом — без злобы, но с полным осознанием собственной силы. Силко снова отвернулся, ощущая одновременно любовь, обиду и ревность, а Джинкс впервые за долгое время позволила себе полностью раствориться в простом удовольствии: видеть людей сытыми и счастливыми. Мужчина наконец поднял взгляд с тарелки, глаза его были холодными, но в них блестела глубокая боль. — Джинкс, — сказал он ровно, почти без эмоций, — тебе нужно прекратить всё это. Помощь жителям… оставь это Севике. Джинкс приподняла бровь, слегка отставив пирожное: — Что? Почему? — Ты должна быть рядом со мной, — его голос стал твёрже. — Быть моей женой значит принадлежать только мне. Не народу, не этим детям, не Севике… Только мне. В её глазах промелькнуло раздражение, смешанное с лёгкой насмешкой. Она положила пирожное на тарелку, но сохраняла спокойный, почти вызывающий тон: — Ну да, конечно, Силко. Я тут просто забыла, что женой быть — это значит сидеть смирно и ничего не делать. Он нахмурился, стиснул кулаки под столом, сдерживая вспышку ярости. Сердце рвалось — он любил её безумно, и всё же его гордость и ревность не давали покоя. — Я не хочу, чтобы ты рисковала… или показывала всем, что можешь обходиться без меня, — продолжал он, стараясь удержать свои эмоции. — Ты — моя жена. И точка. Джинкс вздохнула, откинулась на спинку стула и бросила взгляд на Люкс, которая тихо стояла рядом, наливая чай. Внутри неё лишь усиливалась решимость: она не собиралась оставлять жителей без помощи, но теперь понимала, что следующий шаг будет гораздо тоньше и хитрее — использовать ситуацию, чтобы приблизиться к своей цели: дистанцировать себя от Силко, но при этом не потерять власть среди народа. — Силко… — начала она тихо, но решительно. — Если я так мешаю вам своим «помощничеством», — она сделала паузу, выбирая слова, — может… нам стоит… развестись? Сильный звук отскока взгляда Силко по столу заставил её сердце дрогнуть. Он встал, почти беззвучно, подошёл к ней сзади. Джинкс осталась неподвижной, но чувствовала каждое его движение. Рука Силко легла ей на плечо, тепло и тяжесть одновременно. Его дыхание коснулось её уха, а голос стал низким, опасным, едва слышным: — Развода не будет. Ты принадлежишь только мне. Сердце Джинкс замерло, глаза расширились от неожиданности. А затем, словно подтверждая свои слова, Силко неожиданно наклонился и нежно поцеловал её в висок. Этот лёгкий жест — странный, смешанный с опасностью — оставил Джинкс в растерянности. Он вышел, оставляя её одну за столом. Внутри неё снова смешались раздражение, недовольство и странное чувство, которое она не хотела признавать даже перед самой собой. Джинкс, взглянув на пирожное перед собой, чуть улыбнулась сквозь смятение. Её план — толкнуть Силко к разводу — сталкивался с силой его одержимости. И теперь она понимала: этот шаг будет гораздо сложнее, чем она думала. В её глазах читалась досада и усталость — весь её тщательно выстроенный план, казалось, рушился. — Всё… провалилось, — пробормотала она тихо, больше себе, чем Люкс. Люкс, которая находилась все это время позади, обняла её за плечи и слегка прижимая к себе, улыбнулась мягко: — Ещё не кончено,— её голос был тихим, но полным уверенности. — Мы просто должны сыграть иначе. Этот ход был только началом. Джинкс вздохнула, ощущая, как в груди снова появляется искра решимости. Несмотря на растерянность, внутри неё зажглось чувство, что всё ещё можно изменить. Она посмотрела на Люкс и кивнула, словно говоря сама себе: –"Тогда продолжим". И в этот момент она поняла, что её сила не только в хитрости, но и в том, что рядом есть кто-то, кто верит в неё даже сильнее, чем она сама. Когда день близился к вечеру, Люкс тихо вошла в комнату Джинкс. Она выглядела тревожно, словно прислушивалась к каждому звуку в коридоре. — Сегодня ты не должна приходить ко мне, — прошептала она, глядя прямо в глаза Джинкс. — Севика подозревает… я уверена, что она следит. Джинкс фыркнула, демонстративно скрестила руки на груди, словно упрямый ребёнок. — Ну и что? Пусть смотрит. Мне плевать. — А мне — не плевать, — мягко возразила Люкс, беря её за руку. — Если она что-то заметит, всё разрушится. Нам нужно быть осторожными. Нельзя чтобы кто-нибудь узнал о нас, и о нашей любви. Особенно Силко. Сердце Джинкс сжалось. В её глазах блеснула тоска, но она нехотя выдохнула и отстранилась. — Ладно, светлячок... Как скажешь. Но я это ненавижу. Люкс улыбнулась, притянула её к себе на миг и коснулась губами её щеки. — Я тоже, но так нужно. Их дорожки разошлись: Люкс ушла в свою спальню, а Джинкс легла в соседней комнате. Она ворочалась на постели, закусив губу от раздражения. В груди жгло от тоски по Люкс, но больше всего — от мысли, что ночь придётся провести в одиночестве. За стеной Люкс тоже долго не могла сомкнуть глаз, прислушиваясь к каждому шороху. А в это время Силко сидел в темноте у себя, не в силах заснуть. Его мысли снова и снова возвращались к Джинкс. С каждой минутой тоска и одержимость только росли. Он поднялся, прошёл по коридору, и остановился перед дверью её комнаты. Его дыхание было тяжёлым. Он знал: не может больше спать без неё. Уже в следующую ночь, она должна будет спать в их общей спальне. Тихо, почти бесшумно, он открыл дверь и вошёл. Джинкс лежала на кровати, закрыв глаза, пытаясь погрузиться в сон. Тишина соседней комнаты, мягкий свет луны — всё располагало к отдыху. Девушка долго ворочалась на постели, пока сон наконец не начал одолевать её. Она свернулась калачиком, натянула одеяло почти до ушей и бормотнула шёпотом сквозь дрему: — Чёртова разлука… цветочек, ненавижу это. Одеяло слегка сползает. Она уже почти засыпала, когда вдруг почувствовала лёгкое, нежное прикосновение губ к своему плечу. — "Люкс…" — мысленно пробормотала она сквозь улыбку, поворачиваясь, думая, что это её возлюбленная. — Знала, что не выдержишь… — пробормотала Джинкс и, всё ещё не открывая глаз, вытянула руку назад, будто приглашая её лечь рядом. Но в следующую секунду, когда она всё-таки повернула голову, её дыхание перехватило. Не золотые волосы Люкс мелькнули в полумраке, а острые черты лица Силко. Его взгляд был полон одержимости и страсти одновременно. Сердце Джинкс забилось чаще, и на мгновение в груди возникло чувство тревоги, которое она не могла скрыть. Он сделал шаг ближе, и тепло его дыхания коснулось её щеки. Джинкс почувствовала смешение эмоций: растерянность, раздражение, страх и одновременно удивительное притяжение. Он смотрел на неё своим горящим взглядом, дыхание было тяжёлым, будто каждое движение давалось с трудом. — Сил… — голос Джинкс сорвался на хрип. — Ч-что ты здесь делаешь?.. Он не ответил сразу. Его губы чуть дрогнули в странной смеси боли и жадности, и он тихо, опасно произнёс: — Не могу без тебя. И снова наклонился к её плечу, оставив там ещё один поцелуй. Джинкс замерла, стараясь собраться с мыслями. Сердце её рвалось: она хотела Люкс, свободы и возможности двигаться дальше, но одновременно ощущала невероятное давление его одержимости. — Силко… — выдохнула она тихо, стараясь сохранять спокойствие. — Сейчас ночь… тебе лучше оставить меня. Он лишь слегка улыбнулся, будто наслаждаясь её смятением. Но он не ушёл. Вместо этого он опустился рядом, мягко, но твёрдо обнял её сзади, прижимая к себе, и едва коснулся губами её виска, словно подтверждая своё владение. Джинкс почувствовала, как напряжение охватывает её тело. Она осталась неподвижной, глаза широко открыты, мысли смешались: страх, раздражение и отчаянная потребность Люкс. Силко же, чувствуя её растерянность, лишь крепче прижал её к себе, будто говоря без слов: "Ты — моя, и я не отпущу". Джинкс осталась лежать неподвижно, сердце бешено колотилось. Она до конца не понимала — страх это или растерянность. Силко опустился на край её кровати, и его ладонь легла поверх её руки. Его пальцы сжались крепко, почти властно, не давая ей отстраниться. — Ты думаешь, я смогу отпустить тебя? — прошептал он, его голос дрожал от внутреннего напряжения. — Думаешь, я теперь переживу ночь без тебя? Джинкс резко отвела взгляд, прикусила губу. — Это… неправильно. Он склонился ближе, его дыхание обожгло её ухо. — Неправильно? — Силко тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было радости, только боль и одержимость. — Всё, что у меня есть — это ты. И если я позволю тебе уйти, что тогда останется? Он поцеловал её висок — сначала мягко, почти трепетно, но затем его губы стали требовательнее, настойчивее. Джинкс попыталась пошевелиться, но его рука крепче легла ей на талию, прижимая к постели. Его голос звучал тихо, но настойчиво: — Ты моя. Всегда. — Силко… — прошептала она в отчаянии, но он лишь сильнее притянул её к себе. — Нет. Не говори ничего. Ты — моя. Только моя. Она хотела возразить, но в горле встал ком. Его пальцы, крепкие и тёплые, легли на её щёку, заставив поднять взгляд. В этот миг в его единственном глазе не было привычного холода — только отчаянная привязанность. Силко наклонился и мягко, но властно коснулся её губ. Его поцелуй был не резким, а почти осторожным, будто он боялся, что она оттолкнёт его. Но стоило ей замереть, как он усилил напор, прижимая её ближе, жадно вбирая в себя её дыхание, будто в нём заключалась вся его жизнь. Джинкс сжала кулаки — в голове звенела Люкс, её свет, её спасение. Но в этот момент Силко держал её так, словно готов был сгореть ради неё в пламени. В его поцелуях чувствовалась вся та буря, что копилась в нём: страх потерять, жгучая любовь. Он целовал её настойчиво, будто пытаясь доказать не только ей, но и самому себе, что она всё ещё принадлежит ему. Силко не спешил отстраняться. Его ладонь скользнула ниже, к её плечу, и он осторожно наклонился, прикасаясь губами к её шее. Поцелуи выходили настойчивыми, почти властными — словно он хотел вырезать на её коже клеймо принадлежности. Шёлковая пижама соскользнула под напором настойчивых мужских рук. Его дыхание было тёплым и тяжёлым, обволакивающим. Тепло его дыхания обжигало кожу. Джинкс невольно вздрогнула. В груди поднялась боль и злость одновременно — ведь сердце тянулось к другой. Но Силко держал её крепко, и в его прикосновениях не было ни тени сомнения. Губы Силко вновь и вновь касались её кожи, спускаясь все ниже и ниже, покрывая поцелуями женское тело. Его рука держала крепко, не позволяя отстраниться. Джинкс сжала глаза, чтобы не вырвался всхлип. Её душило чувство вины — перед собой, перед Люкс, перед их тайной, которая значила для неё всё. Она знала: если станет сопротивляться, это вызовет подозрения. Севика, химбароны, сам Силко — всё могло обрушиться в один миг. Поэтому, дрожа, она позволила его настойчивости сломить себя. Поддалась. Лишь по щекам предательски скатились слёзы. — Я… не могу так… — тихо прошептала она, думая, что он не услышит. Но Силко уловил каждое слово. Он замер, тяжело дыша, а затем почти с яростью, но и с отчаянной нежностью прошептал: — Нет. Можешь...Ты принадлежишь мне. И я… больше не посмотрю ни на одну женщину. Ни на одну, слышишь? Его голос дрожал, но в нём была клятва. Он уткнулся лбом в её волосы, сжимая её в объятиях так, будто боялся, что она растворится в воздухе. — Моё сердце… всегда было твоим. Только твоим, Джинкс. Он вновь плавно уложил ее на кровать, схватив руки по обе стороны. Мужчина раздвинул ей ноги, чуть пошире, и вошел в неё, наслаждаясь желанным телом. Она лежала, сдерживая рыдания, позволяя ему верить в свои слова. Но внутри чувствовала только пустоту и жгучее предательство — не Силко, а самой себя. Он позволял своим движениям быть мягкими, почти нежными, но за этой мягкостью скрывалась абсолютная власть и непререкаемая воля, которые постепенно становилась резкой. Его движениями нарастали. Девушка почувствовала внутри себя уже давно забытую ей тяжесть, и объёмный размер его члена, ведь у неё уже довольно давно не было мужчины. Джинкс с трудом сдерживала вздохи, одновременно борясь с собой и поддаваясь его напору, понимая, что сопротивление сейчас только навредит её тайне. Она пыталась сосредоточиться на чём-то другом, на образе Люкс, на том, как она обнимала её сегодня днем, на тихих словах поддержки. Эти мысли согревали её сердце, заставляли цепляться за внутреннюю защиту, напоминая, что она здесь не из желания, а ради маски, ради игры. Она ощущала его настойчивость, почти физически — как если бы он буквально тянул её к себе, не давая уйти. Джинкс стиснула зубы, сдерживая внутренний крик, её мысли снова устремились к Люкс. Она знала, что это лишь прелюдия — игра, способ сохранить секрет, способ остаться незамеченной в своих истинных чувствах. Её сердце тянуло к Люкс, а тело вынужденно поддавалось настойчивости Силко. Внутри неё слились страх, вина и тихое сопротивление, а снаружи — податливость, которую диктовала необходимость маскировки перед Силко. Она знала: этот момент — лишь ещё один шаг в сложной игре, где её сердце остаётся с Люкс, а тело вынужденно подчиняется. Каждое её движение, каждое вздохновение казалось ему вызовом и одновременно подтверждением того, как сильно она нужна ему. Он ощущал смесь терпения и требовательности: мягкость в прикосновениях и жесткость в настойчивости. –"Я слишком долго позволял ей выходить за пределы того, что должно быть. Думал, что уступки укрепят её верность… Но нет. Женщина должна быть рядом с мужем. Только так я могу быть спокоен. Только так она в безопасности. А если кто-то осмелится отнять её у меня…" Он глубже втягивает её запах, и по его лицу проходит тень. –"Я сожгу весь мир, но Джинкс останется моей". На лице мужчины появляется довольная, почти умиротворённая усмешка. Впервые за долгое время он чувствует, что одержал победу. Силко наконец откинулся назад, вливая в девушку очередную порцию своей страсти. Его дыхание было тяжёлым и неровным, словно он только что вырвался из глубокой бездны. На лице застыло выражение удовлетворения и странного покоя, который он редко себе позволял. Капли пота скатывались по его вискам и груди, поблёскивая в тусклом свете свечей. Он лёг рядом, тяжело опустившись на матрас, и на миг закрыл глаза. Его рука почти машинально нашла талию Джинкс, словно он боялся, что она исчезнет, стоит ему ослабить хватку. Для него этот миг был победой — долгожданной близостью с женщиной, которую он не просто желал, но и любил до одержимости. А для неё — тягучим, горьким молчанием, которое глушило сердце. Силко медленно подтянул Джинкс ближе, обнимая её сзади. Его присутствие ощущалось как непрошеная сила — одновременно защищающая и давящая. Он тихо шептал её имя. Его руки обвили её талию, удерживая крепко, но без грубости — скорее как знак владения и одновременно защиты. –"Наконец-то… Она снова со мной. Джинкс рядом. Никакие химбароны, никакие прихоти народа, никакие слухи — всё это лишь шум. Настоящее здесь — её кожа под моей рукой, её дыхание рядом. Она принадлежит мне". Силко зарывается лицом в её волосы, ощущая едва уловимый аромат духов, и сжимает её чуть крепче, словно боится, что она растворится. –"Я не отпущу её. Никогда. Моё сердце принадлежит только ей. Я сделаю так, чтобы она поняла — быть рядом со мной значит быть в безопасности и принадлежать только мне". Лицо его было близко к её шее, нос касался волос, а дыхание смешивалось с её собственным. Джинкс чувствовала эту настойчивую, плотную близость. Снаружи она казалась неподвижной, но внутри бушевала буря: смесь досады, внутреннего сопротивления и тихого страха. Джинкс лежала, сжимая подушку. Слёзы тихо катились по щекам. Она лежала неподвижно, но её дыхание было ровным только снаружи. Внутри же всё сжималось в узел — чувство вины душило сильнее, чем объятие Силко. Она сжимала подушку так, будто могла вырваться сквозь ткань в иной мир, подальше от того, что только что произошло. Слёзы предательски блестели в уголках глаз, но она не позволяла им сорваться. –"Я предала её… моего цветочка…" — мысль жгла хуже любого удара. А также, внутри неё бушевало чувство досады и разочарования — её план потерпел крах. Всё, ради чего она старалась, чтобы приблизиться к разводу, сейчас рушилось в этот момент. Она понимала: внешне она поддалась, а значит, Силко остался рядом, полностью одержимый ею. Её мысли непрерывно возвращались к Люкс, к их тайной связи, к тому, что сердце Джинкс принадлежало совсем не этому мужчине. И хотя внешне она лежала спокойно, внутренне она переживала настоящий разлад между долгом, маской и истинной любовью, понимая, что сегодня её хитрый план не сработал. Силко, напротив, выглядел умиротворённым. Он прижался ближе, обнимал её со спины, утонув носом в её синих волосах, и, наконец, позволил себе расслабиться. Для него этот миг был доказательством: Джинкс рядом, Джинкс его. Она же смотрела в пустоту, не двигаясь, и лишь беззвучно выдыхала, пытаясь не дать себе разрыдаться.