Часть 3

– Прости, птенчик, запоздала, – эта женщина – единственная на всём белом свете имеет привилегию называть Ваньиня «птенчиком» безнаказанно. – Давно ждешь? – с лёгким беспокойством интересуется Вэнь Цин и усаживается напротив, подзывая официанта. – Накинул тебе полчаса, как обычно, – отмахивается Цзян Чэн, и пока она делает заказ, вдруг задумывается о том, как то, что может бесить в посторонних людях – например, систематическая непунктуальность, можно любить в тех, кто тебе дороже всего. Она как всегда потрясающе красива и эффектна – на неё смотрят мужчины за соседними столиками, и их можно понять. Она хороша собой и очень в себе уверена, и именно второе цепляет чаще первого. Дама разговаривает, пережёвывая листья салата и нарезает на куски огромный стейк «томагавк», выглядя при этом так, будто они на каком-то светском приёме, и Ваньинь улыбается. – Помнишь, как на первом свидании я решил, что три значка перца напротив супа в меню ничего не значат, и съел его целиком? А ты испугалась, что меня хватит удар и побежала на бар за водой. – Ты выглядел, как сваренный в кипятке рак. Мне пришлось, – в ответ она смеётся, а затем пристально разглядывает его. – Птенчик, тебя затянуло в ностальгию? Не увлекайся, это опасно. Её тон не слишком обеспокоенный – в конце концов, он просто вспомнил былое. Не сказать, будто Цзян Чэн сильно увлекался воспоминаниями о том, что безвозвратно ушло. А с другой стороны – дева Вэнь знает его слишком хорошо, чтобы не увидеть изменений. – Ничего такого, – уверяет он, отпив вина. – Расскажи лучше, когда же ты наконец воплотишь всё задуманное в своей огромной лаборатории, наживёшься на клинических испытаниях и придёшь работать к нам, где будешь ежедневно пришивать отрубленные по синей лавочке пальцы, – Ваньинь посмеивается, надеясь её отвлечь – сам не знает, почему. Он ведь хотел рассказать подруге… всё. Но она понимает его лучше, чем он себя порой, и только улыбается в ответ, сделав себе мысленную пометку, что продолжить лучше не здесь и после нескольких стаканов виски. Пока они ужинают, то болтают о работе – о преимуществах и недостатках трудоустройства в большой корпорации и в маленькой муниципальной больнице. Вэнь Цин скучает по операциям, по скальпелю в своей руке, а Цзян Чэн – по зарплате, которую не нужно «складывать» из трёх частей. Через пару часов она предлагает поехать к ней, и он соглашается. Забирает тренч с вешалки и одевает спутницу, поправляя чуть съехавшие бретельки от платья – единственное, что до сей поры закрывало, а вернее, совсем не закрывало её обманчиво-хрупкие плечи. Мужчины за столиками смотрят на него с завистью. Есть, отчего. У неё дома как всегда сущий бедлам – при всей чистоте и аккуратности в интерьере, она умело сочетает всё это с тоннами книг на шкафах, на полках, (на стене как раз приделаны крепления ещё под несколько штук, а сами полки уже ждут своего часа быть собранными, до сей поры оставаясь лишь в пыльных коробках от «Икеа») и даже на кухню приходится идти через протоптанную дорожку шириной как раз с человека – всё остальное было заставлено стопками тяжёлых медицинских справочников, пособий по нейрохирургии, кардиохирургии, патанатомии. – Ты всё-таки не отказалась от «морфогенеза вентрикулярной герминативной зоны и неокортекса у живо- и мертворожденных при гидроцефалии» в качестве темы диссертации? – обречённо вздыхает Ваньинь, когда в гостиной видит доску в стиле Шерлока Холмса, охотящегося за своим главным врагом – профессором Мориарти, и скрепляющим шёлковыми красными нитями статьи об убийствах влиятельных людей, соединяя их в диораму. Только тут были материалы по другой тематике, конечно же. – А должна была? – она поднимает бровь, прекрасно зная, что имеет в виду друг. Могла бы, мол, найти что-то попроще. Как будто «что-то попроще» было ей когда-то по нраву. Впрочем, и спрашивает он просто ради вопроса, не решаясь заговорить о чём-то ещё. Он снимает лёгкий плащ и идёт в её кабинет за дрелью, распаковывает коробки с досками цвета слоновой кости, призванными в итоге собраться в полку для книг. – Да брось, я сделаю потом, – отмахивается подруга, а Ваньинь не бросает, потому что не может без содрогания вспоминать, как во время их отношений она больше года жила с коробкой от комода. Вместо комода. С комодом внутри и будильником снаружи. И пока он сидит на полу, скрепляя нижнюю планку и две боковые, она нарезает миску салата – побольше, чем та, что была в ресторане, и смотрит на него, похрустывая огурцами. Протягивает ему стакан виски. И вкупе с вином хватает получаса и второго стакана, чтобы начать говорить. – Помнишь, тебе впервые за миллион лет в прошлом году понравился парень? В соседнем крыле работал, – поясняет Ваньинь, словно она должна забывать мужчин, с которыми ходит на свидания. – Помню, – она облизывает губы, слегка взбалтывая вино в бокале. Кубики льда с возмущением ударяются друг о друга, а сверху образуется небольшая пена. – Почему ты так сделала? Он ведь тебе действительно нравился. А ты… вы были на свидании, ведь так? – Технически – нет. Если бы он сказал, что приглашает меня на свидание, я отказала бы на стадии вопроса. Но мы отправились поужинать после работы, и он рассказал, что испытывает ко мне романтический интерес. Как ты помнишь из моей пьяной исповеди по телефону в четыре часа утра – я тоже испытывала чувства подобного толка. – Да, и я никогда не спрашивал, почему ты так сделала. Неужели он так уж помешал бы твоей карьере? – Помешал бы добиться того, чего я хотела в профессиональном плане? Разумеется, нет. В чём именно твой вопрос, птенчик? Она не сердится ни капли, лишь старается его понять. Он, наверное, выглядит достаточно растерянным, сидя на полу кухни с дрелью в руках и облокотившись головой на висящую на ручке плиты прихватку в виде черепашки, которую Цзинь Лин схватил, когда дядя сказал, что нужен подарок на день рождения. Вместе с коробкой, в которой лежало платье от «Армани» смотрелось потрясающе эффектно. – Как ты смогла выбрать так сразу? – для двух других условных людей это мог быть вопрос ещё страннее предыдущего, но Вэнь Цин понимающе склоняет голову. – Я выбрала сразу, поскольку знаю свои возможности. Зачем влезать в то, что я заведомо не потяну? Цзян Чэн молча протягивает ей свой пустой стакан, потому что всё ещё не может начать говорить откровенно. Залпом опустошает, когда подруга возвращает ему тару. Благо, что полка уже собрана. – Я сделал тот же выбор, что и ты, но теперь сомневаюсь. И боюсь навредить человеку, который этого не заслуживает. Она терпеливо ждёт, когда его начнет «прорывать» до получасового монолога. – Я ведь… я же всё решил, когда забрал А-Лина. Как я могу теперь хотеть передумать? – Птенчик, иногда ты забываешь, что каким бы ты ни был – столь же крутым, как варёное яйцо, ты всё-таки – всего лишь человек, как и все мы. Иногда бывает, как у меня – отсекаешь сразу. А иногда по-другому. Уж очень хочется. Вот и идёшь на поводу. Чаще всего к другому человеку это не имеет никакого отношения. Берёшь, потому что заебался. Даёшь себе минутку. А потом отпускает, и ты – это снова ты. Она звучит отвратительно цинично. Как врач, не как женщина. Не как его друг, а словно жестокий беспристрастный психотерапевт. Ваньинь немного презирает их обоих прямо сейчас. Он не знает, что хочет услышать, и в этом есть его вина. Он не рассказал ей, какой Вэй Ин замечательный, как с ним хорошо. Как он заставляет сомневаться в решении быть одному. Просто говорил о себе: действительно, к другому человеку это не имеет никакого отношения. – Я позволил себе пойти на поводу у усталости. Но честно сказал ему, что это просто моя «минута слабости». А он всё равно согласился, даже если между нами больше ничего не будет. Почему он так сделал? – кажется, его голос становится каким-то жалким. Жалобным. Тоскливым, в общем. – А это уже его выбор. Не все, как ты, боятся влюбиться. – Как этого можно не бояться, если потом ты оказываешься в такой пизде? – фыркает он, стукается зубами о край стакана по неосторожности. – Потом, – выделяет подруга. – А сначала разве плохо? Нет. Вначале ты любишь весь мир. Тебе есть ради чего жить. И не говори мне сейчас про мелкого – я обожаю его больше всех людей в мире, включая тебя, но невозможно быть искренне счастливым в окружении памперсов и слюнявчиков. Воспитание детей – очень тяжелый и совершенно неблагодарный труд, требующий самопожертвования. Все эти зайки и лужайки – полная лажа, пусть тебе не втирают педиатры на осмотре и счастливые мамочки в детском саду, у которых круги под глазами больше, чем защёчные мешки у хомяков. Почему бы тебе не позаботиться и о своём счастье? Да, может, ничего не получится. Но какое-то время тебе будет хорошо. А вдруг это будет пять лет? Десять? Вдруг вы счастливо состаритесь вместе и дождётесь внуков от мелкого? Неужели даже это не стоит того, чтобы годик собирать себя по кускам после расставания? – Говоришь так, словно никогда не рыдала на холодном полу в ванной, размазывая тушь, – ворчит Ваньинь. – Рыдала, – с легкостью соглашается она, чем весьма удивляет, кстати. – А знаешь, что было после? Вставала и жила дальше. И ты встанешь. Если захочешь сам. Так что не обманывай себя, птенчик. Ты делаешь это ради себя, и вступаешь в эти отношения тоже ради себя. Любовь – это когда ты чувствуешь себя хорошо рядом с человеком. Прежде всего она имеет эгоистичные мотивы, и это совершенно нормально. Но если ты хочешь сделать что-то для него в ответ: заставить его влюбиться в эту жизнь сильнее, тогда считай, что это не только мерзкое желание потешить своё эго, а действительно что-то, за что стоит бороться. Ты как вообще, хочешь подарить ему весь мир, или просто обрыдло одиночество и нужна тёплая тушка под боком? – Что я могу предложить ему, кроме себя? – растеряно спрашивает Ваньинь. Какой уж тут целый мир, если в комплекте идёт хмурая грозовая тучка? – Тебя достаточно, идиот. Ты – достаточный. Становится тяжело дышать, и Цзян Чэн расстёгивает пуговицу у горла. Он надеялся всё прояснить, но вместо этого задумался ещё больше. Вэнь Цин говорила всё правильно – просто из распутанного клубка они получают в итоге новый клубок. Как он может быть достаточным? Он борется с собой каждый чёртов день, заставляет себя терпеливо ждать, пока А-Лин своими крохотными ручонками застегнёт молнию на куртке – то, что занимает у взрослого человека две секунды, у мелкого занимает две минуты, потому что он слишком отвлекается на всё вокруг, и приходится переместить его ладошки на куртку снова, вместо того, чтобы начать орать от злости – потому что Цзян Чэн и так добирался в сад полчаса по пробкам; не съел ничего, кроме вафли с утра; смертельно хотел просто лечь на диване и заточить огромный пакет чипсов под какую-нибудь комедию. В нём нет совершенно никакой мягкости – он ворчит, что мелочь споткнётся и переломает себе ноги, если решит сам спуститься на одну ступеньку лестницы. А потом ловит его. Делает, но ворчит. Разве он не должен быть терпеливее? Мягче? Что-то подобное он говорит и подруге – криво, пьяно и с паузами, приложив дрель к щеке, чувствуя в инструменте какой-то элемент опоры. А Вэнь Цин опускается рядом с ним и обнимает – мягко, забирая у него дрель и кладёт её на пол, а его голову – себе на плечо, осторожно поглаживает по растрепавшимся за время пьяного монолога волосам. От неё пахнет тяжёлыми «вечерними» духами, и порой роднее неё у Ваньиня никого и нет. Он хочет что-то об этом сказать, но она его прерывает. – Никаких сожалений, извинений, оправданий. Он смеётся – сипло, задушено. Да уж. Между ними никогда не было «спасибо» или «прости». Утро после судьбоносной попойки приносит Ваньиню чудовищное похмелье, привкус кошачьей мочи во рту, головокружение и абсолютно пересохшие глаза, как будто он не спал неделю, закидываясь всем подряд – аккурат как во времена сессии. Он собрал для дамы две книжные полки, починил проводку в ванной, чтобы она могла сушить голову без риска получить удар током. Конечно, она могла бы сделать это всё и сама, но всё же помочь было приятно. Он тихо выползает на кухню и варит кофе на двоих, ожидая, что она тоже не способна спать долго даже после таких доз алкоголя (хотя он пил куда больше неё), и встречает её чашкой крепкой арабики; прекрасно зная, что она не завтракает. У Вэнь Цин в холодильнике все виды минералки – от хлоридной до магниевой, а Цзян Чэн опустошает эти запасы приблизительно за полчаса. – Птенчик, ты много чего вчера говорил, но, боюсь, слышал только себя. Или только то, что хотел услышать. И теперь, когда тебя мучает головная боль и сбежать от меня некуда, ты хорошо запомнишь то, что я скажу дальше. Ты умеешь заботиться. И быть терпеливее с теми, кого любишь. Этому парню нечего опасаться. Я всерьёз считаю, что он – счастливчик, если сумеет заполучить тебя. Ты не будешь идеальным – ни для себя, ни для него. Может, кто-то ищет что-то настолько совершенное, что придраться не к чему, и если он из таких – тогда вам и впрямь не по пути. Но не думай, что люди настолько дураки. И не смей говорить мне, что ты чего-то не можешь. Можешь – собрать мебель, сварить кофе, укрыть одеялом перед сном. Ваньинь усмехается: то, что люди по умолчанию идиоты, они все стали думать если не в первый год учёбы, то в первый год ординатуры и работы участковым терапевтом уж точно. – Он зрячий? – вдруг спрашивает она. – Чего? – Ваньинь бестолково хлопает глазами. – Видит? Зрение у него есть? – Есть, а что ты… – Тогда он знает, с кем связался. Да, может быть, не успел увидеть в полной мере – не начинай даже свою эту песню душнилы. Но если он не намочил штаны после твоего взгляда в стиле «тебя покалечить или добить сразу?» – значит, ему всё нравится. – Извращенец. И ты тоже, – Цзян Чэн возвращает многострадальную дрель на место, смутно припоминая, что подруга едва отобрала её перед сном и водрузила на столешницу рядом с солонкой. Яркий солнечный свет пытается прорваться даже через рулонные шторы – ведь почти наступило лето, всё зацвело и позеленело; люди стали улыбаться друг другу на улицах, ходить на прогулки вечерами и заводить романы, потому что лето для того и создано. Или лишь тогда, когда тебе самому этого хочется? Цзян Чэн принимает душ, хотя переодеваться после этого в вещи, в которых задрых и безбожно смял, не очень-то приятно, но всё же пострадавшая от спиртного голова благодарит его за такой поступок. Он спрашивает у матери, может ли А-Лин остаться до утра понедельника, и получает согласие в виде смс-ки. Это даже лучше, чем зачисление зарплаты.