Часть 4

      Что-то и правда довольно громко разбилось. В голове Годжо. Который старательно выстраивал по крупицам убедительную картину происходящего, тренируя собственные реакции на него. Всё разрушилось, словно структурная башня, чей создатель, увидя устойчивость конструкции на средних высотах, перегрузил опоры в погоне за собственной алчностью и желанием достать до небес.       Все шесть глаз сфокусировались на единственной оставшейся в помещении, кроме Сатору, фигуре. И без того аскетичное пространство темницы стало совсем безликим, оттеняя мага в черном Кэса, стоящего у стены со скрещенными на груди руками. Темные глаза мягко смотрели перед собой, приспустив веки, так, как смотрят глаза родителя на любимое шаловливое дитя. В этих глазах отражались раздумья, боль, воспоминания и… нежность. К ужасу Сатору, там не было намека на ненависть, которую сильнейший шаман современности более всего ожидал.       Годжо приходил в себя последовательно, собирая по частям растворившиеся в продолжительном мороке признаки жизни собственного тела. Сначала к нему вернулась способность дышать и грудная клетка снова неуверенно вздымалась вверх-вниз, словно после удачной реанимации. Веки медленно закрывались и открывались, увлажняя чувствительные глаза, которые песчинками царапал сухой воздух. Электрическим током импульсы мозга дошли до кончиков пальцев, заставляя на пробу размять конечность. Следуя приказу собственного тела, шаман встает, впервые за сегодня смотря в глаза напротив с высоты собственного роста, не скованный заклятием или паникой, так же как мог делать это еще год назад. Разница в росте двух сильнейших шаманов своего поколения никогда не была значительной и ощутимой. Хоть Годжо и был высотной доминантой в любой компании, пару лишних сантиметров на ростомере компенсировались более крепким телосложением Гето и шириной его крепких плеч, а потому, излишне бледный и по-аристократическому изящный, блондин часто ощущал себя меньше, чем был на самом деле в компании друга. Что, впрочем, не было причиной его беспокойств.       Сейчас, смотря на брюнета напротив, Годжо впервые за долгое время чувствовал как коэффициенты уравнялись. Он испытывал радостное волнение с примесью вины:       - Почему… Почему ты здесь?       Несмотря на то, что увидеть Гето, воплощенного не иллюзией и собственным разумом, а подлинным телом или душой было малодушной мечтой Сатору Годжо, факт существования мастера проклятий в этом мире был возможен лишь при отсутствии у последнего возможности на перерождение без сожалений.       Брюнет же, не смотря на незавидную, по меркам Сатору, участь, опечаленным не выглядел:       - Боже, ты и правда нисколько не изменился, так и не умеешь правильно реагировать на друзей после долгой разлуки. Помню в прошлый раз ты был похож на каменную статую и говорил со мной тааак серьезно, будто-бы в тебя Яга-сенсей вселился.       Гето беззаботно рассмеялся, даря Годжо полный смешинок взгляд и обезоруживающую улыбку. Блондин очень редко когда мог этому противостоять. И через несколько долгих секунд приблизился к шаману достаточно близко, чтобы обнять.       Сугуру был иллюзорно осязаемым и живым, таким какими не мог быть по ряду причин, а от того это мгновение было еще более ценным и горьким.       Годжо стоял не шелохнувшись, боясь развеять желанное наваждение, и, кажется, даже перестал дышать. Он снова немного ссутулился, укладывая подбородок на гостеприимное плечо. Руки вцепились за монашеские одежды, как за спасательный круг, сжимая паучьими пальцами мягкую ткань. Нос щекотали обсидиановые волосы, ниспадающие за ухом с растянутой плагом мочкой, а запах от них был как всегда дурманящий, древесно-мускусный с нотками ежевики и шоколадного ликера. Ресницы Сатору мелко подрагивали, не справляясь с нахлынувшим потоком чувств и воспоминаний.       Со стороны две фигуры были похожи на реальное воплощение сюжетов полотен Густава Климта, оставленные в забытом месте по неаккуратности автора. Отчаянное желание тактильного подтверждения реальности с одной стороны и блаженное принятие и спокойствие с другой легко можно было принять за небезызвестный “поцелуй”. Однако вокруг не пестрело золото, не было роскоши и изящества. Мрачная и неприветливая, темница не изменилась с момента появления в ней новой души, только лишь непонятной формы стены создавали новый размытый узор помещения с завидным упорством и периодичностью.       Гето мягко отстранился, заглядывая в голубые глаза напротив:       - Тебе стоит показаться врачу. Кажется ты сильно приложился головой, - шаман рассеянно накрутил выбившуюся прядь на палец, водя им перед лицом. - Так странно реагируешь на восставшего из мертвых убийцу.       Годжо скривился:       - Не ты ли минуту назад называл себя моим другом. Неужели хаос, который ты устроил спровоцировал развитие раздвоения личности?       - Не могу быть уверен. В конечном итоге моим телом теперь руководит совсем незнакомая мне личность.       Годжо несильно прикусил щеку с внутренней стороны. Произошедшее на станции Сибуя, казавшееся очень далеким еще минуту назад, напомнило о себе бумерангом, ударившим в затылок зазевавшегося спортсмена:       - Прости.       - За что ты извиняешься?       - Это из-за меня твое тело занял этот ублюдок, Кэндзяку.       Гето улыбнулся сощурившись, что придало его облику ребячливости:       - Неужели это ты отдал ему мой непримечательный труп?       Сатору неосознанно сжался от этих слов:       - Нет, но это произошло из-за меня.       Брюнет тихо рассмеялся, качая головой:       - Раз уж у нас сегодня день несанкционированных извинений и встреча выпускников переносится с открытой датой, в пору и мне просить прощения.       Сугуру наклонил голову в бок, растягивая губы в улыбке, но глаза его были почти полностью закрыты, скрываясь за морщинками от приподнятых щек. Он делал так каждый раз, когда прятал грусть в собственных глазах, которые никогда не лгали:       - Прости, за то, что предал твое доверие. Я всегда говорил о том, что шаманы существуют для защиты слабых, но в итоге стал тем, кто действует кардинально противоположно данному принципу.       Мастер проклятий вздохнул, переводя взгляд на груду хлама, расположенного в темнице с незапамятных времен:       - Не знаю, смог ли поступить иначе. Но видя последствия собственного выбора, мне очень хочется верить что в другой реальности мы бы смогли открыться друг другу, до того как стало слишком поздно.       Последняя часть фразы была сказана настолько тихо, что могла раствориться в удушающей беззвучности окружающей среды, но Сатору услышал.       От нервного возбуждения конечности блондина слегка подрагивали, а тело будто вибрировало изнутри, отчего речь становилась бессвязной и голос дрожал, но Годжо старался звучать, как можно более четко:       - Я так виноват перед тобой. Никогда не мог набраться смелости пойти против собственной гордости и перестать быть всенародной надеждой ради того, что было самым важным, - сильнейший мягко обхватил запястье правой руки мастера проклятий, невольно вспоминая, как исколол все пальцы, собственноручно пришивая оторванную, впоследствии жестокой борьбы, конечность, ради того, чтобы дух “заклятого врага” не переродился калекой. - Наверное, до того самого дня я не мог понять причин твоего резко изменившегося поведения, а ведь ты так долго противостоял этому в своей молчаливой битве.       Гето все еще не поднимал глаз, наблюдая за сцепленными на собственном запястье пальцами:       - Не будь так категоричен. Возможно… я с самого начала не был хорошим магом и человеком.       Бледная кисть потянулась к острому смуглому подбородку, поворачивая лицо Сугуру к бесцветному лицу напротив:       - Нет, ты был лучшим из нас. Но мы как в какой-то дурацкой мелодраме сломали то лучшее, что имели. Мы все не смогли понять твою боль. И что ужаснее, я просто отвернулся от твоей безмолвной мольбы, - Сатору закрыл глаза, справляясь с эмоциями. - Я никогда не прощу себе того, что для осознания собственной глупости мне пришлось потерять тебя.       Стоявший неподвижно все это время, Сугуру Гето мелко содрогнулся, прежде чем по щеке скатилась одинокая слеза. Кажется, это был первый раз, когда темноволосый шаман плакал. Будучи ребенком он старался быть удобным для родителей и приветливым для друзей, любой укол принимая с улыбкой, а повзрослев и встретившись с миром тьмы и ужаса, который открылся ему на пути шамана, уже не смог проживать свою боль так, как это делали все остальные:       - Забавно. Ты первый за двадцать с лишним лет заставил меня рыдать, как обиженный первоклассник, - шаман рассмеялся, вытирая влажную щеку. - Когда я был ребенком, часто прибегал к родителям в слезах и соплях, жалуясь на жестокость ребят с улицы или после испуга, когда начал видеть проклятия. Первое время они пытались меня успокаивать, как могли, но вскоре я стал получать выговоры за излишнюю эмоциональность - “Прекрати этот спектакль, Сугуру”, “Ты мужчина, Сугуру”, “Твои эмоции только вредят, Сугуру”. В конце концов, я научился переживать весь негатив и страх тихо уткнувшись в подушку, покуда совсем не разучился идентифицировать то, что лежит на душе.       Сатору слушал друга не перебивая, слабо сжимая ладонь, которой только что утирали горькие слезы. Гето же продолжал свою исповедь, мелко вздрагивая временами, не в силах совладать с тем, что копилось в нем столько лет:       - Когда мы впервые встретились в колледже, я подумал, что ты ужасный зазнайка и задира, слишком яркий, вызывающий и самоуверенный, так и притягиваешь к себе неприятности. Помню мы тогда в первый же день знакомства подрались, - брюнет и блондин синхронно фыркнули, посмеиваясь над собственной реакцией. - На самом же деле я завидовал тебе. Твоей решительности и умению быть честным с собой и своими эмоциями. Когда ты злился - огрызался и лез на рожон, грустил - становился молчаливым и едким, если радовался, то так, что весь техникум стоял на ушах. Наверное поэтому я так привязался к тебе. В моей жизни так не хватало подлинности и ты ворвался в нее вихрем давно забытых, подавленных эмоций.       Немного помолчав Гето отвернулся, пройдясь взад вперед по пространству темницы:       - Это не могло исправить меня, но казалось будто я проживаю все всплески эмоций вместе с тобой. Наверное, поэтому первый год в техникуме даже поглощение проклятий не казалось проблемой.       Годжо уже понимал, что скажет брюнет, тем не менее давая последнему возможность впервые выплеснуть все:       - Когда произошел инцидент с Рико… Я не представлял насколько ощутимым для меня будет этот удар. За один день я успел пережить потерю лучшего друга и его воскрешение, не говоря о несправедливой смерти Аманай и Курои, и единственное чего жаждала моя душа тогда, быть рядом с тобой, как раньше, и больше не оставлять тебя одного, как тогда с Фушигуро Тоджи, - Гето впервые за сегодняшний вечер сам посмотрел в голубые глаза напротив. - Но я не успел уловить момент, когда мы отдалились друг от друга слишком сильно. Ты усердно работал над своим совершенствованием, желая стать сильнейшим по праву. Я же видя твой прогресс не рискнул сломать твою с трудом установленную гармонию. Пришлось привыкать ходить на задания в одиночку и грузиться тяжёлыми мыслями после них. Никто уже не давал мятные конфеты, после очередного поглощения проклятия, не шутил, когда кишки выворачивало от спазма, мы даже перестали выходить куда либо вместе в свободные от охоты дни, в том числе потому, что выходные у нас совпадали не часто.       Гето смял одежду, обнимая себя обеими руками, стараясь почувствовать защищенность:       - Это звучит чертовски жалко, но мою голову заполонил хаос и ужас, от которых ты всегда меня защищал, сам не осознавая того. Моя и без того хрупкая оборона рухнула после смерти Хайбары. Не смотря на то, что мы были не так близки, я частенько выбирался с ним на миссии и дорожил им, как младшим. Произошедшее было так похоже на убийство Рико, что все смешалось в один кровавый комок и придавило, усиливая ощущение тьмы и безысходности, что нарастало во мне с каждым новым поглощенным проклятым духом. По итогу, случилось то, о чем знает весь магический мир - я спас двух девочек и убил, издевавшихся над ними, обезьян.       Гето замолчал, знаменуя конец своего рассказа. Его все еще немного потряхивало, сказывалось нервное напряжение совмещенное с решимостью открыться. Беловолосый шаман еще долго молчал, сверля фигуру мастера проклятий всевидящим взглядом. Когда тишина стала больше походить на некомфортную, Годжо подал голос:       - Ты единственный человек во всей Японии, заставивший Сатору Годжо самозабвенно внимать своим словам, не перебивая и вдумываясь в содержание. Таким следует гордится.       Гето прыснул:       - Я искренне поражен тем, что ты и правда вытерпел эту тираду, хотя и не могу отделаться от ощущения, что ты ждал момента, чтобы вставить эту фразу, с самого начала.       - Все может быть.       Два сильнейших шамана современности синхронно и от всей души рассмеялись. Смеялись до тех пор, пока слезы горечи не сменились подтверждением безудержного веселья.       Разбежавшиеся по лицу морщинки мирно расположились в уголках еще влажных глаз и губ Сугуру, делая его облик по настоящему мягким и в какой-то степени обезоруживающим, из-за чего циановые глаза Сатору, и без того ярко сияющие в любом помещении, стали искриться нежностью и восторгом:       - Я так по тебе скучал.       Губы Гето дрогнули все же не уронив улыбки:       - В глубине души я очень хотел этого, хоть разумом и понимал абсурдность своего желания.       - В чем абсурдность, если ты был моим единственным близким человеком в этом магическом бреду?       Мастер проклятий вздохнул, немного отводя взгляд от стоящего напротив шамана:       - Все еще считаешь меня своим другом?       - Боюсь, что уже нет.