Глава пятая

Заранее скатанный шарик ткани, смоченный в меду, лежал на блюдечке. Виктор аккуратно размотал перевязку с желтыми пятнами гноя, расплывающимися по всей поверхности ткани и мерзко липнущими. Рана все еще не заживала, и отмершая ткань болталась лоскутами, блестя на лучах дневного солнца. — Эх, было бы сейчас лето… Сергей посмотрел на нагноившуюся рану и поморщился. Мало того, что желто-коричневый болезненный цвет мерзко маячил перед глазами, так еще и воняло, будто кто-то умер. — А летом что? — Опарыши, — Виктор говорил прямо, ничего не вуалировал, — Их в рану засыпаешь, и они съедают сгнившее мясо. Это не больно, не волнуйтесь. Рука нащупала новый шарик ткани и бутыль с отваром хины. Смочив булет, Виктор с противным хлюпаньем протолкнул его внутрь сочащейся раны. Помещик зашипел и сжал простынь. Юноша отрицательно помотал головой, говоря: — Нет, морфий вызывает привыкание. Уж когда совсем невмоготу будет, тогда вколю. — Виктор, я приказываю! — А я не повинуюсь, — дальше он молча перевязал рану новым куском ткани и вышел, чтобы не выслушивать ничего о своем статусе и своих обязанностях. Нечаев ударил левым кулаком по матрацу и по руке новой волной разлилась сильная боль.

***

— Сергей Алексеевич, обед, — Петров зашел в спальню, равнодушно смотря на кровать. Она была пустая. Парень развернулся и пошел в соседнюю комнату, в кабинет Михаэля. Вероятнее всего, мужчина находится там. Юноша не ошибся, застав Сергея, сидящего напротив Штокхаузена и протягивающего ему руку. Немец сосредоточенно набирал в шприц раствор морфия из прозрачной бутыли. –Michael Henrichowitsch, wir haben heute bereits eine Dosis verabreicht, sie wird ausreichen. Штокхаузен сердито зыркнул на крепостного и цокнул языком, в то время как помещик обернулся, тяжело вздохнул и обреченно посмотрел на управляющего. — Victor, lass dich von deiner Dosis ablenken, ich weiß mehr über Medizin als du,— немец смочил ткань в спирте и собирался уже протереть кожу и ввести иглу, как вдруг Петров потянул помещика за руку к выходу. — Du verstehst nur, wie du einen anderen unserer Vermieter auf Substanzen setzen kannst, — тут он обратился к Нечаеву, улыбаясь, — пойдемте, Дуняша сварила замечательный суп.

***

Дмитрий вернулся в очередной раз от заболевших крестьян, заходясь в жутком кашле. На белой перчатке снова расплылось кровавое пятно. Грудная клетка ужасно болела, будто что-то давило на нее. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее. Кажется, опять поднялась температура. Сеченов поднимался по лестнице в свою спальню. Навстречу ему быстро спускался Штокхаузен. — Дмитрий Сергеевич, Вы выглядите болезненно. — Да… Михаэль, у тебя нет ничего от чахотки? — Нет, к сожалению… Помещик кивнул и аккуратно продолжил подниматься по ступеням, крепко держась за перила. В спальне только голова коснулась подушки, мужчина провалился в крепкий сон. Разбудил его Штокхаузен. — У меня есть одно средство, если хотите… — Какое? — Опиумная настойка, — немец протянул бокал с черной жидкостью Дмитрию, — Вам должно помочь. Сеченов кивнул и выпил залпом весь бокал. Вскоре боль отступила, уступая место наслаждению и сонливости.

***

У Нечаева снова горячка. Виктор всю ночь не отходил от его постели, сторожа сон и выполняя малейшие прихоти помещика. Было очень тревожно за него. Свеча в канделябре уже догорала, надо было сходить за новой. Юноша поднялся с кресла, стоящего у изголовья кровати и вышел в кладовую, где обычно хранились бытовые предметы. Помимо свечей он взял стеклянную бутыль с уксусом, лоскуты постиранной ткани и набрал в таз воды. Уже в комнате, смочив тряпки в уксусе и воде, он положил их на лоб мужчине. Тот маялся и вертелся с боку на бок уже второй час. Петров устало выдохнул, посмотрел на настенные часы. Пол четвертого утра. Он пересел на постель и положил руку на здоровое плечо. Помещик тут же развернулся и крепко обнял юношу, прижимаясь к нему всем телом, будто боялся его потерять. После этого он больше не ворочался. Виктор обнял его в ответ и тоже уснул.

***

— Дима! Это уже беспредел! — Харитон стоял в дверях, наблюдая за Сеченовым, который разводил настойку в прозрачном стакане. — Харитон Радеонович, это не беспредел, это особое лечение! М-михаэль посоветовал, — мужчина поднялся и вышел из-за стола, покачиваясь из стороны в сторону. В кабинете было темно, и лишь через щель между портьерами пробивались единичные лучи солнца. Силуэт Дмитрия медленно приближался, и, выйдя на свет, ученый стал совершенно неузнаваем. Красные усталые глаза, заросшее щетиной лицо, растрепанные волосы и большие синяки под глазами. — Дима, оставь это, прошу! — Захаров подошел почти вплотную и вцепился в плечи мужчины, — опиум не добавит тебе здоровья, как ты не понимаешь?! — Отстаньте, Харитон Радеонович! Вы не смертельно больны! — он махнул рукой и оттолкнул приятеля. В комнату вошел Штокхаузен и ровно встал в дверях, ожидая дальнейших приказов. — О, Михаэ-эль! Принеси еще бутылочку, сегодня мне особенно плохо! — он пошатнулся назад и засмеялся, одновременно заходясь ужасным кашлем, — А Харитону Радеоновичу дайте чаю, он же у нас здоров! — мужчина сказал это с ноткой отвращения в голосе и сел на стол, болтая ногами вперед и назад. Управляющий улыбнулся и вышел. — Мне жаль, что ты не слышишь меня. Прощай, Дима, — Харитон развернулся на пятках и отправился к выходу, громко хлопнув дверью. Сеченов высунулся в окно и, когда увидел уходящего Захарова, выкрикнул: — Это ты меня не слышишь, Харитон! Я несчастен! А, впрочем, тебе не понять! Уходи! Щеки намокли от неконтролируемых слез и Дмитрий опустился на пол, упираясь затылком о стену. Терять единственного друга в этой глуши было ужасно. Он подскочил на ноги и осушил стакан с опиумным раствором, снова расслабляясь и оседая на кресло.

***

— В-вить… Светло… Девять часов утра. Солнце уже встало, посылая лучи в комнату. Петров просыпался от малейшего движения и стона, поэтому сейчас он попытался подскочить, чтобы задвинуть портьеры, но крепкая хватка не дала даже дернуться. Нечаев оказался силен даже в таком состоянии. — Сергей Алексеевич, пустите, пожалуйста, — помещик, услышав под собой голос, тут же откинулся назад и ошеломленно посмотрел на поднимающегося Виктора. — Я ни черта не помню… Между нами было что-то? — У Вас началась горячка, я пытался сбить жар, а Вы меня обняли и мы вместе уснули. Сергей облегченно выдохнул. Ничего серьезного не было. — Будь осторожен, я боюсь, что могу тебя покалечить… — Я понял. Петров поджал колени к груди и обнял их. Помещик положил руку ему на плечо. — Точно все в порядке? — Да, я просто… — он повернул голову в сторону мужчины и аккуратно обнял, чтобы не зацепить больное плечо. Нечаев, немного погодя, ответил на этот жест и покрепче прижал к себе юношу, зарываясь носом в темно-русые, будто семена льна, волосы. В сердце что-то кольнуло, а в животе защекотало от осознания, что его сейчас обнимает Виктор. Что именно он беспокоится за здравие барина, что он выхаживает его после дуэли и никто более. Он ведь простой мальчишка, которому повезло. Мальчишка, которого великодушный помещик Сеченов когда-то взял под крыло и выходил, выучил. А сейчас, кажется, этот мальчишка и в науке знает побольше самого Нечаева, и в медицине, раз умеет в вену попадать и перевязки делать. И не может этот мальчишка просто так выхаживать Сергея. Он то для него ничего и не сделал. Лишь принял имение от умершего отца и не боле. И ведь не ласкал он Петрова, не говорил тому ни единого ласкового слова, а все равно он жмется сейчас к груди, боится большого расстояния между ними. Да и черт его дернул обратить внимание на слова Ласточкина, заступиться за юношу. Они же едва знакомы. Но ведь Сергей прислушался, ведь заступился. И обнимал он его сейчас крепко и нежно, и слушал дыхание и сердцебиение, и казалось все правильным. — Вы извините меня, ей Богу, за то, что я не даю морфия. Боюсь потерять и Вас, — пробубнил он куда-то в грудь и покрепче перехватился. — Отец умер не от чахотки? — Нечаева осенила эта догадка, он дернулся, осознавая всю серьезность произошедшего. Что чувствовал Виктор? Ох, вероятно, ему было очень больно хоронить своего наставника. А здесь все похоже. Привязался он к новому помещику за столь малый срок, а теперь потерять его боится. — Он болел чахоткой и лечился опиумом по совету Михаэля. А потом он перестал действовать, и Дмитрий Сергеевич перешел на морфий…

***

Сеченов снял с руки жгут, придерживая иглу, дабы та не болталась. Сразу же выдавил из шприца прозрачный раствор. Грамм чистого морфина вошел в вену и прошелся по ней приятным холодком. Ученый откинул голову на спинку кресла и стал наблюдать за уже знакомыми мерцающими розовыми пятнами. Настроение поднялось, а боль стихла. Он снова расслабился в приятных ощущениях. Внезапно к горлу подступила тошнота, а перед глазами всплыл расплывчатый образ Виктора. Руки уперлись в деревянную поверхность стола, пальцы поджались, ногтями царапая дерево. Петров суетился, не понимал, что происходит, пытался сделать хоть что-то. Но воздуха перестало хватать, изо рта потянулась липкая слюна, соприкасаясь с худыми бледными пальцами. Глаза смотрели вперед стеклянным взглядом. — Д-дмитрий Сергеевич, что с Вами?! Помещик проигнорировал вопрос, глухо прохрипев, и откинулся назад в кресло, закрывая глаза. Больше он их не открывал. Петров не понимал что делать. Его трясло от осознания смерти ученого. Он понимал, что это вовсе не из-за чахотки, а свидетельством этому служил шприц и открытая ампула морфия. Юноша так же заметил письмо на французском, написанное некому Сергею. В нем Сеченов просил приехать, навестить больного отца. Петров тут же запечатал письмо и отправил его вместе с извозчиком.

***

— Я тебе сочувствую. Тебе отец был ближе, чем мне, поэтому я не испытываю такого горя, как и ты… Наверное, он был хорошим человеком. — Очень, — голос Виктора дрогнул, и он потер глаз, — я боюсь потерять и Вас. — Не потеряешь, не волнуйся, — он поднял подбородок юноши и огладил его скулу большим пальцем, другую руку держа у него на бедре. Он явно засмущался, щеки его сделались цвета полевого мака, а на лице расплылась улыбка. На мгновение парень задумался о том, чтобы отбросить все рамки и податься вперед, соприкасаясь своими губами с сережиными, наслаждаясь полученным моментом. Но в дубовую дверь поскреблись ногтями, и мысли сразу же рассыпались вместе с внезапным звуком. Нечаев, все это время наблюдавший за Петровым, глянул в сторону двери, нахмурился, но, обернувшись снова на юношу, голова которого все еще придерживалась его рукой, Сергей приблизил его ближе к себе и совсем невесомо коснулся мягких губ своими. Юноша опешил, широко раскрыв глаза и отодвинувшись на край кровати. Помещик забрал его первый поцелуй, если легкое соприкосновение губ можно так назвать. Он положил пальцы себе на рот, и переводил взгляд то на них, то на мужчину. — Ouvre la porte, chéri… От столь нежно и ласково сказанного обращения Виктора приятно передернуло. Он быстро поднялся с кровати и подошел к двери, отмыкая ее. На пороге стоял Штокхаузен. — К Сергею Алексеевичу пожаловала Катерина Муравьёва.