III

      Бодрой рысью они продвигались сквозь рыхловатый снег. Похрапывали, выпуская пар, лошади. Деревья звонко потрескивали на морозе. Близилась река. Датч, потягивая шею, жадно ловил носом застывший хвойный воздух. Мика двигался на Бэйлоке чуть впереди и прощупывал худо намеченную дорогу. Лишь дважды обернувшись за собою, большую часть пути он прошёл так, как мог бы пройти в совершенном одиночестве– в неизменном ровном темпе– сутулясь, вращая плечами и довольно хмыкая каким-то своим причудливым мыслям.       –Ты уже видел его?– спросил Датч, проверяя завёрнутое под тебенек ружье.       –Нет, но видел следы и дерьмо. Сейчас как раз начало сезона, когда зверюги начинают спускаться с гор. Они ещё неосторожны и тупы, поэтому это лучшее время, чтобы схватить одного. Поверь, нашего парня легко будет узнать.       –Что-то не припомню, чтобы ты интересовался охотой, друг мой,– скептически протянул Датч.       –Всё путём, я хорошо помню эти места. А ты помнишь?       –Смутно. Не думал, что когда-нибудь вернусь.       –Странно это, правда? Как некоторые вещи остаются неизменными. Может, судьба намеренно возвращает нас к началу, чтобы мы закончили там, где всё начиналось?       –Что ты имеешь в виду?       –Ничего такого, босс,– мягко заверил Мика, поглядывая из-за плеча,– просто эти несколько дней ты был странно молчалив. Так, может, сейчас самое время рассказать мне, что у тебя на уме? Скажи, неужели я плохо тебя принял?       –Совсем нет,– рассеянно ответил Датч, не в силах собраться с мыслями и оттого лишь пуще мрачнея,– Мика, я…,– с некоторым смятением начал он,– много времени прошло, много нелёгких, совсем нелёгких дней. Нехорошо человеку так долго бывать одному... не дóлжно.       –Я понял тебя, босс, всему свой час. Ты прости меня. Знаешь ведь, я совсем не джентельмен.       Но что-то в их оживлённой прогулке теперь было не так. Хвойный воздух уже не бодрил, а только раздражал ноздри. Датч больше не оглядывался на небо. Лицо его было приковано в земле и снова приобрело тот безжизненный, гранитный вид, как и утром. Он крепко цеплялся за поводья и неестественно глубоко и выверенно дышал, точно человек, унимающий взведенное после бега сердцебиение. Снег мерцал кругом такой гладкий и чистый, что казалось, точно лошади не идут, а скользят среди плотной морской пены, и тихое позвякивание, которым сопровождался их ход, напоминало звон воды о камни. Когда сквозь забрызганную солнцем чащу стали огибать край уже знакомого озера, Мика вдруг заговорил с удивительной непринужденностью:       –Знаешь, когда ты только пришел ко мне, я думал, что знаю тебя. Но теперь понимаю, что приютил незнакомца.       –Мы оба сильно изменились,– без явного убеждения объяснил Датч, чувствуя, как необъяснимая тревога сворачивает нутро. Беда любит ясные дни.       –О, нет,– быстро продолжил Мика,– я никогда не меняюсь. Но вот ты… я смотрю на человека перед собой и даже не узнаю его. О, Датч, у меня сердце кровью обливается, когда я думаю о том, как ты поскучнел за эти годы, как присмирел.       –Не забывай, с кем разговариваешь, сынок, или смирению придётся научить тебя,– холодно ответил Датч, впиваясь взглядом в чужой затылок. Да, беда определённо любит ясные дни, и теперь только он начал понимать, откуда ждать грозовых туч.       –Ты это зря. Я то к тебе с уважением.       –Ни черта ты не знаешь об уважении.       –Ну надо же,– удивленно и необыкновенно тихо выдохнул Мика,– значит, ты действительно многое забыл. Ну тогда поведай мне, чем же провинился твой старый, верный Мика? Чем заслужил немилость? Я чувствую, как ты смотришь на меня, Датч, не думай, что я не замечаю. Ты презираешь меня, не так ли? Только вот упорно не желаешь говорить почему.       Но Датч молчал. Теперь, когда раскрылись все карты, и обнажились намерения, он знал, что Мика поймёт… обязан будет понять его. Потому что незнание– то единственное, до чего не мог дотянуться его прозорливый, коварный ум– угнетало его и ставило в непрочное положение бессильного ожидающего. А такие, как Мика, скорее будут мёртвыми, чем бессильными. И потому тот продолжил настаивать:       –Молчишь? Ну-ну, я понял,– разочарованно протянул он,– поиграл и выбросил, как сломанную игрушку. А теперь молчишь и смотришь, точно дьявола увидел. Такой я для тебя? Знаю, Датч. Я тебя очень хорошо знаю. Тебе всегда нужен был козёл отпущения: дядюшка Сэм, Кольм, я, деньги…       –Не неси чушь!– горячо заговорил Датч, чувствуя, что силы уже на исходе, и обороняться дольше он не сможет,– ты знал, как они были нам нужны. Я говорил об этом постоянно.       –О, избавь меня!– вдруг вскричал Мика, заставляя коня под ним тревожно задвигаться,– Ты все время говоришь о деньгах так, будто бы тебя они правда волнуют. Деньги! Деньги!– стал плеваться он, мечаясь то влево, то вправо,– Но знаешь ли ты им цену? Сам то понимаешь, что проповедуешь? Не-ет. Ты мог кормить чахоточника и других своих сироток этими сказками об обещанном богатстве, но не меня. Знаешь, что я скажу о деньгах? Мне нет до них дела. Как и тебе. И мы оба понимаем, что делали это не ради денег.       Они стояли теперь среди мерцающей чащи, и шустрые фиолетовые тени бросались на их лица: свирепо-суетливая на лице Мики и угрюмо-неподвижная на лице Датча. Неподвижная, выжидающая. Да, у него сохранился этот взгляд– спокойный и строгий взгляд покровителя, призывающего к раскаянию. Взгляд отца, требующего послушания. И ничто за этим выученным взглядом не всколыхнулось, не дало слабины. Но только какая-то старая, растревоженная язва вдруг начала саднить с новой силой. И что-то тёмное и ядовитое, чего он не замечал за собой раннее, стало собираться в его душе, и он уже не отдавал себе отчёта в том, что собирается делать. «Они не стеклянные,– только и успел подумать он,– у этого зла определенно человеческая природа». Молчание затягивалось. Мика, очевидно, почуял неладное.       –Поболтали,– пробормотал он и толкнул коня в бока,– в путь.       Приближались к повороту. И когда за редеющей полосой чащи мелькнул водопад, Датч наконец поднял на спутника странный, полный решимости взгляд, будто бы внезапная сокрушительная разгадка на какой-то давно томящий вопрос пронзила ему мозг. Мика, уже давно в волнении дожидающийся какого-нибудь знака и начинающий ни на шутку закипать, также медленно поднял голову, поравнялся. Злорадное удовольствие тронуло его черты.       –Ну что, ты пришёл наконец в…       Толчок, пришедшийся в рёбра, не позволил ни закончить, ни вздохнуть. Датч выскочил из стремян и бросился на того с одержимостью умалишенного, захватил поперёк туловища и попробовал сбросить с коня. Мика болезненно крякнул, сгорбился. И вот уже небо опрокидывалось над ним, и оба летели к земле. Закружились перед глазами деревья и горы. Накренилось озеро.       Безобразно брякнувший звук прервал, или, скорее, отсрочил падение. Мика висел теперь головой вниз, зацепившись ногой за стремя, и Датч, перемахнувший через него и коня разом, частыми и ожесточенными рывками стремился сорвать того на себя. И чем убежденнее и яростнее он рвал, тем истошнее орала под ним перевернутая вверх тормашками голова, и зло щёлкали зубы. Послышался глухой звук, и оба упали в снег. Мика к тому времени уже вовсю отбивался. Началась неуклюжая и шумная возня. Безумные, со взъерошенными, как у собак, волосами, они стали кататься по снегу, оставляя за собой глубокие, кривые траншеи. В какой-то момент, оказавшись в очередной раз снизу, Датч ни то намеренно, ни то случайно разбил опасно приблизившееся лицо противника локтем. Что-то хрустнуло. Темная кровь веером брызнула над его головой. Горячий и неповоротливый в своей зимней одежде, он бил почти наугад– туда, где мелькало что-то прозрачно-белое с текущим носом и вымазанными кровью губами. Мика был похож на дьявола. Не очень сноровистый в честном рукопашном бою, он не брезговал пускать в ход и ногти, и зубы, и делался оттого ещё страшнее и непредсказуемее. Пару раз он едва не выцарапал сопернику глаза и даже успел исполосовать Датчу висок.       Становилось жутко. Борьба стремительно переходила в грызню, и уже не существовало для неё ни правил, ни уставов. Так дралось умирающее животное, уже чувствовавшее смутное дыхание смерти. Ухватив противника за грудки и с усилием перекувырнувшись так, чтобы Мика лежал теперь навзничь, Датч стал оставлять непрерывные и целенаправленные удары в голову. Человек под ним рычал и кашлял. И когда заплывший кровью рот зашевелился в улыбке, сам Датч вдруг так испугался, что быстрым и решительным движением вдавил пальцы в шею– только бы не видеть больше этих жутких ухмылок. Чужая голова быстро заёрзала по снегу. Из забившегося носа в стороны разлетелись струйки крови– затерялись в бороде, поползли за шиворот. И в это самое мгновение Датчу вдруг показалось, что жизнь, в сущности, есть только эта алая жидкость, и её запросто можно выдавить голыми руками. Он так и не понял, что произошло по прошествии этой мысли, но внезапный хлопок вдруг оглушил его у правого уха, и руки отодрались сами собой. Раздался лошадиный визг, хрип, и он услышал собственное дыхание– такое свистящее и громкое, будто в затылке пробили дыру.       Датч вскочил и замер над землей с широко расставленными ногами. Взгляд уперся туда, где, как он помнил, оставался Мика. В первые мгновения ему почудилось, что человек лежит неподвижно, и убийство всё-таки состоялось. Волна усталости ударила в колени, и он едва не упал. Но уже в следующее он вдруг заметил, как неровно и будто бы упорствуя чему-то вздымается чужая грудь, а над головой при каждом выходе взрываемся облако пара. Мика сжимал в руке один из своих револьверов-близнецов и предпринимал попытку перекатиться на бок. Его шляпа лежала в семи футах. «Неужели эта кровь– моя?»– слабо изумился Датч и перевел взгляд на собственное предплечье, с которого свисал кусок опалённого меха и слабо дымилась на холоде мазаная рана. Они оба были в дыму, и дымил розоватый снег. Мика кое-как перевернулся и облокотился на локоть. Попробовал отдышаться.       Датч собрал ноги и, понемногу приходя в себя, огляделся кругом. Выстрел мог привлечь кого-то из банды. Однако снежные равнины, к счастью, оставались неподвижны. Далеко в ущельях гудел ветер, хвойные кисти покачивались над изгибами сугробов. В сотне футах от них топтался чёрный фокстроттер и как ни в чем не бывало обнюхивал орешник. Однако второго коня было совсем не видать. В испуге Датч проследил за разбросавшимися кругом следами свежей крови, усиленно соображая, кому из них она может принадлежать. Мика, очевидно, лежал в своей же луже. Сам Датч был ранен не столь серьезно. Однако беспорядочно петляющие багровые тропинки, уходящие своим хвостом глубоко в лес, тотчас навели его на мрачную мысль, и он с шумом хлопнул себя по бедру. Ружье– единственное оружие, что он имел при себе– осталась под седлом!       –Где?– холодея от ужаса, хватился Датч, но зверя давно не было рядом,– ты!– яростно зашипел он, шагая на лежащего и с разлету выбивая пистолет сапогом.       Мика проскулил от боли и, вцепившись в ушибленную руку, стал кататься по снегу.       –Сам виноват,– зло прохрипел он.       Сплюнув, Датч быстро развернулся и скользнул взглядом по уходящему ввысь склону. Раненое животное не могло убежать далеко. И пока он оглядывался кругом себя, сипло дыша через рот, за спиной вдруг раздался злобный шорох. Мика вскочил на ноги и, ловко взметнув вокруг себя облако снега, метнулся к лежащему в воронке оружию. И уже в следующее мгновение три страшных мутных зрачка обратились в чужую сторону– два человеческих и один пустой, механический. Датч медленно поднял ладони в воздух.       –Что теперь?– спросил он.       –Теперь,– тяжело дыша, прикинул Мика, и пистолет в его руке слабо дернулся,– мы пойдём домой. Полезай, дружок, я тебя, так уж и быть, подвезу. Хватит на сегодня охоты.

***

      Вернувшись в хижину, Мика тут же забылся коротким, чутким сном, а когда проснулся по истечении двух часов, более глаз не смыкал. Они сидели по разным сторонам, разделенные рыхлым пятном огненного света, ползущего от печи, и молчали, опасаясь даже двинуться. Лишь раз Мика покинул их ветхое убежище. Было это уже глубокой ночью, когда затянувшуюся тишину разбил тихий лязг, фырканье и скрип шагов по снегу. О чем-то недолго и суетливо говорили снаружи. И хотя предмет разговора вовсе не был секретом, и за коротким обсуждением никто не озаботился тем, чтобы отойти на расстояние, Датч всё равно не смог ничего разобрать и слышал не слова, а только поднимающиеся и затихающие шорохи голосов. Злых, усталых голосов. Народ был чем-то недоволен.       Когда Мика вернулся, вид у него был чудовищный– кровящий давеча нос распух, волосы на бороде слиплись, а глаза запали и темнели из черепа двумя зеленоватыми безднами. Но ужаснее всего был рот. При каждом случайном движении– вздохе или зевке– теперь он неприятно полз одной своей стороной вверх, создавая впечатление жалобной и кривой усмешки. Смотрел Мика, однако, спокойно, почти без интереса. И было в этом что-то даже умильное.       Пахло запёкшейся кровью. Пахло дёгтем и маслом. И хотя стабильный сухой холод уже закрепился на несколько дней вперед, и камелёк лишь едва отапливал хижину, Датч оставался теперь в одной нательной рубахе, обнажив шею и чувствуя густой лихорадочный жар, поднимающийся от собственного тела. Промытый висок у него сильно горел, и уже много позже, когда он уложил голову отдохнуть, вдруг обнаружились несколько других болезненных очагов, которые и заподозрить было нельзя. Так лежал он, прикрыв веки и чуть свернув голову вправо, и наблюдал за шевелящейся у противоположной стены цветной неразберихой, лишь отдалённо напоминающей человеческое лицо.       Когда от углей наконец потянуло жаром, Мика сел оттирать пальцы обрывком холщи, и казался теперь в своём занятии даже излишне прилежным.       –Гляди ка, ты остался у меня под ногтями,– весело отметил он впервые за эти долгие часы и на мгновение даже залюбовался вытянутой пятерней. А когда вновь приступил к деликатному делу, и казалось уже, что целая ночь пролетит в мрачном безветрии, вдруг совершенно серьезно, не поднимая глаз, заговорил,– я никогда не переставал уважать тебя, Датч. Когда пришло время, я был единственным, кто спустился за тобой в ад. Но только до сих пор одна смешная мысль никак не идет у меня из головы– а способен ли ты на что-то такое же? Нелепица, правда? Но я думаю об этом часто и, клянусь, ничего не могу с собой поделать.       Датч устало смотрел в никуда. Время медленно вращалось над ним, то сворачиваясь тугой петлей, то разворачиваясь обратно. И скользило, и плыло время, откуда-то из глубин подзывая его к роковой пропасти, когда что-то другое, столь же неопределенное, как сама смерть, по-прежнему удерживало со спины и требовало ответа. Так долго жил он на земле как призрак– горько и бессмысленно. И всё никак не мог уйти на покой, подчинённый собственной совести и одной только мстительной мысли, не позволяющей окончательно опуститься в безумие. Это она– эта упрямица-мысль– и призывала его жить. Жить и ждать, жить и ждать…       –Ты как врал беспросветно, так и врешь до сих пор,– рассеянно ответил он, закладывая руки за голову.       –Тебе виднее, босс,– пожал плечами Мика, будто бы разоблачили только что невинную грошовую историю, которую он пересказал со скуки,– я никогда не считал себя святым, но я живу в мире с собой. Я понимаю свою природу. Такая вот она, наша природа. Мы не можем с ней бороться.       Датч неохотно покинул свои размышления, и образы дня встали теперь перед ним, настойчиво и властно приказывая вспоминать. Руки, скользкие от крови. Руки на чужой шее. Кажется, был выстрел…       –Неужели ты совсем не испугался?– настороженно поинтересовался он,– я ведь мог тебя убить.       –Но ведь не убил.       –Нет… не убил.       –Ты смышленый,– спокойно объяснил Мика, на мгновение откладывая вымазанный кровью лоскуток,– потому то ты мне так нравишься. У тебя талант окружать себя людьми, которых можно так или иначе использовать. Я нужен тебе. Даже если ты этого пока не понимаешь.       –Вот и не злоупотребляй моим милосердием,– отрезал Датч, окидывая сидящего последним взглядом; ни то сочувственным, ни то брезгливым.       Темные и небезосновательные опасения отравляли его мысли. И ладони, ещё надевано ловившие под собой тяжелый живой пульс, зудели, как от прикосновения к чему-то глубоко порочному и его самого порочащего. Впрочем, он и не надеялся, что останется чистым– не после всего. И если таковой была цена освобождения, то он мог с ней смириться. Должен был.       Датч лежал без сна, отвернувшись лицом к стене и выставив широкую, с прилипший рубахой спину, как приговоренный в ночь перед казнью. Ровно и вяло вздрагивало сердце. Потрескивали угли. И всё казалось таким относительным, таким далёким и чуждым, что закрыв глаза можно было уловить слабое прикосновение теплого ветра и пыльный жужжащий воздух. Можно было услышать плеск воды, искрящейся под низким южным солнцем. И чтобы успокоить себя, Датч стал терпеливо дожидаться прихода грез– воздушных воспоминаний, которыми он иногда тешил больной рассудок.       Лемойн. Духота. Могучий ветвистый дуб развесился на берегу. И сам он такой же могучий и несокрушимый, полный жажды к жизни, которая, чудится, только-только начинается.