IV

      –Они здесь, под полом.        –Прямо здесь?       –Так точно.        –Прямо здесь…– прислушиваясь к собственному голосу, проговорил Датч, представляя себе сокровище, погребенное прямо у него под ногами. Неподвижное и зловещее, скованное со всех сторон безжизненной мерзлой землей, где никогда не взойдет урожай и не наступит весна– оно было проклято на вечную, лишенную смысла жизнь, и так же бессмысленно, не видя снов, вечно дремало. Бесполезное богатство. Обещание, которое никогда не сбылось…       С той роковой вылазки прошло три дня. Может, четыре или даже пять. Датч плохо следил за временем и большую его часть провёл в полубреду. Ему казалось, что он болел, и его лихорадило. Бывали мгновения, когда он просыпался– среди дня или ночи– горячий и весь в липком поту, требовал воды, а когда выпивал, то вся жидкость снова выходила через кожу. Он знал, что виной тому наверняка были раны. В юности они заживали быстро и естественным путём, и их бывало так много, что сам он никогда почти не мог назвать их источника. Ему было шесть, когда умер отец. Он смутно помнил лицо, но хорошо запомнил скрипящие сапоги и золотые пуговицы на темно-синей униформе. Да, отец был высоким. Мать с гордостью уверяла, что это голландская кровь. Несмотря на проведенное в лишениях детство Датч пошел в него. И до сих пор он хорошо понимал, какое впечатление производит на людей, хотя теперь уже это впечатление и было обманчивым. Нет, теперь всё было иначе. Сам он был сильно старше, и хотя с виду по-прежнему поражал недюжинным ростом и крепостью, всё же стал слаб. Блуждая по комнате, он чувствовал отголоски этой унизительной слабости во всех конечностях. Впрочем, ему повезло, что болезнь отступила, а в голове наконец прояснилось. Прояснилось настолько, что он впервые за эти пару недель вспомнил про деньги.       Мика ждал. Ждал и нетерпеливо давил ползущую одной стороной вверх улыбку, и все под его взглядом боязливо сжималось и тускнело. Как победитель, ожидающий похвалы и ласки, он следил за чужим лицом в светлом оцепенении– только бы не упустить какого-нибудь знака, не проморгать мгновения триумфа. Жадное волнение это передалось ему сперва в ладони, потом в теребящие перчатки пальцы и пробежало вниз по телу волной мурашек.       Датч явно ощущал чужой взгляд стороной своего лица и намеренно на него не отвечал. Заложив руки за спину, он медленно прошагал кругом комнаты, различая каблуками плотность уложенных досок. Внизу отозвалось уверенным, крепким стуком. Совершив пять-шесть таких шагов, он обнаружил наконец искомое место. У противоположной от двери стены, немного слева, где начинался железный каркас принадлежавшей Мике походной койки, ему вдруг ответил глухой, полый звук, точно между землей и полом образовалась небольшая плоская котловина. Такое случалось иногда со старыми домами, когда они начинали проседать, а фундамент оказывался не очень ровным. И не будь человек осведомлен о нахождении в этих стенах тайника, он бы наверняка даже и не заметил несостыковки. Но теперь он знал.       Значит, они действительно были здесь.        Датч мрачно потёр отрастающую бороду. Не изумление и не боязливый восторг, но какая-то нестерпимая тоска тяготела над ним, точно открылась там страшная бездна, которую с трудом залатали ещё недавно. Он чувствовал, что то, что ожидало внизу, доверчиво свернувшееся в этой ледяной норе, уже ему не принадлежало. Может, не принадлежало вообще никогда. От него уже попросту не было пользы, а только тяжесть необъятной и чудовищной бессмыслицы. Впечатление наверняка было бы схожим, если бы тем злополучным днем он так и потонул близ берегов Гуармы с карманами, набитыми золотом.        Похоже было, однако, что Мика таких настроений совсем не разделял. Недоброе веселье, которого Датч так опасался, уже зрело в его лице, и блеклые глаза снова загорались странным голубоватым пламенем.        –Впечатляет, правда?– улыбнулся он,– хочешь, открою? Ты ведь даже не взглянул на них.       –Нет,– быстро отрезал Датч, пугаясь неизвестно чего и нервно сводя скулы,– я верю. Лучше скажи, что ты намерен теперь делать?       –Что ж, добро отсюда уж точно никуда не убежит. Ну а я, как снег в долине оттает, думаю двинуть на юг, к границе. Туда то нынче всякую дрянь тянет. Бог видит, я такое люблю. А с нашими то деньжатами можно и дельных парней собрать. Не сильно жалую чернявых, но мексы, хоть и похожи на баранов недалёким умом и вонью, толк в деле знают. Таковыми уж их выходила пустыня.        –Никогда не опустился бы до того, чтобы покупать верность,– мрачно отметил Датч.        –Оно и видно. Вот скажи мне, остались ли у тебя какие-нибудь ещё упования?– обходя стол полукругом, церемонно начал Мика, находясь, очевидно, всеми мыслями и намерениями уже совсем далеко,– способна ли ещё вынашивать эта мудрая голова свои великие планы? Так вот, отныне судьба благоволит нам, и пора бы заявить о себе в полный голос. На суд пришел я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы!– торжественно заключил он, потрясая в воздухе собранными кулаками, и обратился к Датчу вопрошающей улыбкой.        –Превосходно. При чем тут я?        –Тебе же,– продолжил тот с простодушной непринужденностью, как говорят об очевидном и давно потерявшим увлекательность,– я в который раз намерен выказать своё признание. Как и обговаривали, их часть– твоя. Это меньшее, что я могу тебе дать.        –Меньшее?       –Меньшее. Впрочем, дорожка вместе, да табачок пополам. Спорить я не буду.       Датч некоторое время простоял в молчании. Мысли в голове были совсем вялые и беспомощные. Бросив взгляд себе в ноги, потом на дверь и на Мику, точно разыскивая незримых свидетелей того, чему суждено решиться, он наконец подал голос.        –Я знаю твою породу. Зазря ни гроша не дашь,– проговорил он,– у тебя ведь что-то есть ко мне. Так, пожалуйста, говори, чтобы мы не тратили время на эти игры и могли, наконец, вести дела, как мужчины.        –Цинизм тебе не у лицу, Датч,– заметил Мика,– но правда твоя. Понимаешь ли, в чём дело. Когда я только заслышал о том, что ты можешь быть жив и, более того, где-то рядом, сперва я не поверил своим ушам. Но стоило мне начать копать, как тут же вскрылось, что кого бы я ни опросил, с кем бы ни столкнулся– всякому известно твоё имя, а многим и лицо. И тогда я спросил себя: «что же это за призрак такой, что не даёт людям покоя даже спустя столько лет»? И тогда я поверил, и тогда я нашёл. И до сих пор я остаюсь уверен в том, что это не просто совпадение. Ты не покупаешь верность, ну и бог с тобой! Тем же лучше. Но если мы оба– ты и я– оставим прежние склоки и будем действовать сообща, не только сейчас, но и в будущем, клянусь тебе– оно будет стоить всех прошлых потерь.        –Значит, ты хочешь видеть меня в банде,– проговорил Датч, объятый упрямым желанием сойти с места, куда-нибудь двинуться, но никак не находящий себе верный цели.        –А ты? Ты так помог бы своему старому, преданному другу,– строго и ласково начал Мика, приближаясь близко-близко и поглаживая по плечам через плотный мех дубленки,– и снова молчишь. Ну что ты так упираешься? Тебе ведь совсем некуда идти. Годы идут, Датч, а мы не становимся моложе. Что благородного в этой седине, когда ты даже и не человек уже. Не-ет, не человек– так, воспоминание.       Короткий, растерянный хрип пробился на полуслове, стоило Датчу схватиться за торчащий ворот и смять кожу в белом как мел кулаке. Приблизившись к чужому лицу, он заговорил вдруг тихо и гневно, точно опасаясь лишних ушей.       –Ты, дьявол!– зашипел он,– если не замолкнешь сейчас же, на этот раз я задушу тебя по-настоящему!       –Хорошо, Датч, хорошо!– затараторил Мика, пугаясь за уже разбитый нос, и показал открытые ладони,– я верю. Только не мне это надо доказывать. Бога ради, отпусти! Вот так… ти-ихо. Чокнутый ван дер Линде, зачем так набрасываться? С тех пор, как приехал сюда, только злишься и дуешься, злишься и дуешься, как суетливая бабёнка. Да пусти же!       И тогда произошло то, что Датч со страхом и отвращением предчувствовал уже давно, но не мог представить себе наверняка, чем это будет. Распустив кулак, он вдруг весь согнулся и попятился назад. Затем ощупью нашел приземистый табурет и бесшумно, как тень, опустился вниз, обреченно роняя лицо в ладони. Сгорбившийся, серый– весь он стал похож вдруг на густой шерстяной комок. На крупного раненого зверя с ощетинившимися на затылке мехом. Не глядя, не двигаясь, не сокрушив воздуха ни единым звуком– он точно и не существовал больше или, по крайней мере, хотел, чтобы так оно и было.        За стенами посвистывала буря. Слышно было, как под потолком в сарае мотается фонарь. Не было больше здесь человека. Мика осторожно опустил руки. Кончиками пальцев ощупал лицо и пожмурился, сдавил опухшую переносицу. Обнаружилось вдруг, что куда-то растерялись перчатки. Он быстро отыскал их на полу– мокрые, причудливо разметанные, они были похожи на двух мертвых птиц– поднял и спешно сунул по карманам. Тишина. Не было человека.       Датч по-прежнему не двигался, и только бугорки согнутых пальцев бледнели между тёмных волос. Будто бы дремало здоровое тело, а под выпуклым черепом не было покоя. Будто бы все нажитое и увиденное когда-то, всё отринутое и старательно забытое поднималось теперь из руин воспоминаний и складывалось в чудовищные горящие стены. И не плакал он и не противился, а только закрывал лицо от страха и стыдился себя.        Мика осторожно подобрался ближе и, шелестя одеждой, склонился у тяжело вздымающейся спины. Вот, есть человек и боится по-человечески. Датч не шевельнулся. Не поднял головы. Но только едва ощутимо дрогнули плечи, когда чужая ладонь вдруг взметнула воздух и покровительственно расправилась на затылке. С какой-то особой, несуразной нежностью примяла скатавшиеся кудри.        –Ничего,– тихо заверил Мика,– всему свой час. Они ещё увидят. Вот та-ак, ничего. Ты не тревожься, я то позабочусь о тебе. Ничего. Ничего-о.       На этот раз Датч чужой руки не скинул. Какие-то озлобленные образы прошлого, а также этот обманчивый голос, громоздящийся над воображаемым полем битвы– всё слилось в сплошной, неразборчивый гул. Вот– был ужас, выученное бездействие и агония неопределенности. И вдруг стало совершенно пусто, точно сам он наконец пробудился ото сна. Точно взглянул над собою и вместо зияющей бездны обнаружил великое и непостижимое небо. Гудело у стен. Где-то за ними буйствовала сама жизнь, стихия, а здесь время точно замирало. Ничтожное время, отведенное человеку.        Совсем пришёл в себя он лишь тогда, когда очевидная дурнота ударила в голову. Давясь и выпрямляя ослабшие колени, Датч вырвался из под заискивающей ладони и метнулся на улицу. Рассвирепевшая метель едва не снесла с ног, и он поспешно зацепился за бревенчатую стену. Не разбирая, куда плюёт, он вывернулся прямо на снег.       Основательно проблевавшись и немного переведя дух, Датч сонно разлепил глаза. В мыслях наконец воцарился порядок. Чтобы сбить горьковатый вкус с языка, он наскоро соскреб со стены небольшой комок снега и в одно движение проглотил его. Морозец ослабил тошноту, но голова по-прежнему кружилась, и пелена туманила взгляд. Сквозь слепоту он нащупал дверь и шумно ввалился в комнату. Ревнивая вьюга в последний раз вскрикнула за его спиной. Мика стоял всё там же, где и минуту тому назад, озадаченно потирал запястья и как-то даже неудобно прятал глаза. Датч замер в пороге. Наспех вдохнул, наспех выдохнул, потом вдруг метнулся в сторону и упал обратно на табурет, точно там ему и было отведено.        –Почему так холодно?– смущённо, как ребенок, пожаловался он, подозрительно озираясь по сторонам.        –Потому что у нас закончились дрова,– объяснил Мика, и в голосе у него пролегла какая-то совершенно ему несвойственная, спокойная глубина.       –Как давно?       –Сегодня ночью.       –Ночью?        –Да. Дрова закончились ночью. В сарае немного залежало, надо только принести и высушить.       –М-м,– протянул Датч уныло и скучающе, точно забыл, о чем только что справлялся,– никогда раньше не видел, чтобы такое яркое солнце источало такой жуткий холод.        Мика проворно скользнул в сторону. Светлая шляпа мелькнула в левом глазу, и когда человек совсем пропал из виду, только она одна еще долго двигалась и бледнела из плотной синей глубины. На мгновение поднялся оглушительный треск, и со стен взметнулась пыль. И так снова, и снова, пока из темноты не протянулся бойкий, одобрительный смешок.       Мика шумно метался по хижине, стаскивая к камельку обломки сорванных полок и ящиков, которые раскалывал прямо через колено. Стаскивал всё, что попадалось под руку, и по привычке шумно и напряженно дышал. Расправившись с нажитым и сложив наломанные дощечки в горнило, он вытащил из нагрудного кармана флягу и с большой щепетильностью– так, чтобы вышло не больше и не меньше– разбрызгал содержимое над получившейся кладкой. Вспыхнула и погасла капризная спичка, за ней другая и ещё одна. Все три полетели в топку. Вместе с четвертой вспыхнуло и сосредоточенное, пятнистое от кровоподтеков лицо с клочковатым разлётом бакенбардов и настороженными стеклянными глазами. Спирт быстро разгорался, и уже совсем скоро первый лоскуток пламени весело блеснул под чугунным сводом.        Датч сидел всё так же, недружелюбно ссутулившись и кося на одно плечо. Действительно, с самого утра не топили, и было так темно и тускло, что он, хотя и видел уже сегодня улицу, даже не признал взошедшего полудня и жил до сих пор как бы вне законов дня и ночи. Никто с того времени не раздевался– оба оставались в плотных меховых унтах и тяжелой зимней одежде, точно ожидая чего-то скорого и столь же далёкого, что позволит сорваться наконец с места и покинуть петлю. Глядя на игру пламени, Датч пробормотал осипшим голосом:       –Это гора сводит меня с ума. Ты сводишь меня с ума.        –Не я,– равнодушно пояснил Мика, поднимаясь от камелька и мешковато падая в койку, ответившую ему тонким пружинистым звуком,– как же ты до сих пор не поймёшь, не враг я тебе.       –Тогда почему каждый раз оставляешь за собой разруху?– едва разлепляя слова, сказал Датч, и глаза его стали пусты и неподвижны, как у человека, пребывающего всеми мыслями чаяниями в каких-то очень далеких местах.       Мика смотрел настороженно и весело, точно в ожидании шалости, и всё та же кривая улыбка раздвигала ему рот. В тесном воздухе вдруг прогромыхал раскат безрадостного смеха.        –Странный ты человек, Датч!– засмеялся тот, откидываясь к стене и шутливо грозя пальцем,– может и правда сумасшедший. Но я люблю это в тебе. Правда. У твоего сумасшествия определенно есть потенциал.        Ещё смеясь и не зная меры, он тяжело поднялся на ноги и проковылял через комнату в поисках кофейника, чтобы скорее смочить горло и перекрыть этот странный, неудержимый хохот. Присасываясь к самому горлышку, он стал пить большими и жадными глотками, а когда наконец оторвался и вытер усы рукавом, был по-прежнему взбудоражен и весел. И впивался глазами в полутьму, откуда за ним наблюдали такие же настороженные и тёмные– но украдкой думающие что-то своё. Датч глядел с нескрываемым отвращением, и сощуренные глаза были похожи на капли чёрного жемчуга в розоватых раковинах глазниц.       –Юг,– задумчиво начал он,– значит, этого ты хочешь.       –М-м, отчасти,– прохрипел Мика, ещё улыбаясь, но голос вдруг стал сдержан и сух,– я ведь это говорил всерьез. Вот ты, скажи мне, слыхал про отряд техасцев, вызвавшихся рвать с апачей скальпы, а на деле всего за пару месяцев вырезавших половину Чиуауа? Уверяю тебя, ни один, даже самый въедливый шпик не осмелится протянуть ручищу так далеко от дома. Вот, там то свобода, там то простор. Там то знать не знают ни про какую цивилизацию. Мы родились в дурное для таких как мы время, но тут уж ничего не поделаешь.        Датч рассеянно потёр веки.        –Если рассчитываешь на дальнейшее союзничество, у меня будут встречные требования,– сказал он серьезно и, выдержав формальную паузу, пояснил,– я не хочу видеть в банде наёмников. Когда мы спустимся, ты распустишь их.       –И Джо?– нахмурился Мика.       –Всех, кто служит деньгам,– объяснил Датч,– эти люди ненадежны.       –Хорошо. Хорошо, Датч, всё, что ты скажешь. Что-то ещё?        –Нет, это всё. Боюсь, я не в том положении, чтобы требовать чего-то ещё. Да… наконец я понимаю, к чему ты это всё затеял.       –Неужели?       –Да,– тихо ответил Датч, с особой щепетильностью складывая свой вердикт,– моё имя… старый дурак, и как я раньше не догадался. Говорили мне ведь, что ты гадюка,– заключил он с такой холодной сознательностью, какую нельзя было ожидать от безумца.        Раздражённо прыснув, Мика побеждено развел руками, и длинные ломаные тени, как зловещие продолжения тела, бросились врассыпную.        –Утешай себя этим, если хочешь,– усмехнулся он,– что уж там, в каждой истории должны быть свои богобоязненные апостолы, и должен быть свой Иудушка Искариот. Но один только Христос по-настоящему прав и мудр, и у него на всё есть великий и таинственный план, ведь он сын Господний. Правда, Датч?        –Я не знаю, о чём ты говоришь.       –Да ты просто мучаешь меня!– застонал Мика, в мгновение меняюсь в лице и падая ладонями в стол так, что стоящая на краю посуда едва не полетела вниз,– не томи, Датч,– заскрежетал он,– скажи прямо– человек ты или что? Сам то знаешь, чего хочешь? Будешь прозябать дальше или встанешь с победителями?        Страшно разросшийся, с острыми, вздыбленными плечами силуэт стоял теперь в обрамлении мутного пламенного света, и его тень– длинная и ломаная– заслоняла Датчу лицо. Но он сидел под нею, неустрашимый и лишь немного удивленный, как слепец, вдруг не обнаруживший над собою привычного прикосновения солнца и безропотно принявший воцарившую на земле ночь. Его некогда туманный взгляд вдруг прояснился и приобрёл знакомую смешливую остроту. И тень, ещё не отступая, уже подрагивала и рассеивалась, как нечто ставшее совсем незначительным.        –Нет, я знаю,– ответил Датч с убеждением,– точно знаю, чего хочу,– и так вдруг напомнил себя самого много лет назад, что Мика боязливо и радостно отпрянул прочь.         –Славно! Очень славно,– с услужливой радостью заговорил он, отрывая руки от стола и не зная теперь, куда их день,– я знал, что оно ещё сидит где-то внутри тебя. Эта непримиримость. Ох, босс, если бы ты только знал, как давно я… как долго ждал этой встречи. Чтобы мы да с тобой вдвоём, как раньше… Ох, ладно, будет мне языком чесать– я голоден как чёрт. Вчера не сложилось, но сегодня давай с тобой отпразднуем как подобает.          Бросившись к углу, где под полом был спрятан тайник, Мика вытащил из ножны изогнутый шестидюймовый Боуи и, поддев слабо закрепленный длинный гвоздь, грубо вырвал одну из досок. Пыль взметнулась прочь из щелей. Вытащив две замызганных налётом бутылки и улыбаясь с коварным умилением, он наспех вправил доску обратно– так, что гвоздь остался косо торчать только наполовину– и вернулся к столу. Это были две увесистые бутылки неплохого, но всё же дешёвого пойла, за одной из которых значился лёгкий теннесийский виски, а за другой– что-то вязкое и пахучее, произведенное на свет одной из островных колоний.       Освободив руки, Мика потянулся к своему оружейному поясу и, уже звякнув потертой бляшкой, вдруг на мгновение задержался. Подняв на человека напротив пытливый выжидающий взгляд, он едва заметно качнул головой, и это маленькое приглашение отчего-то заставило Датча неприятно смутиться. Однако, несмотря на всё безумие прошедших дней и своё шаткое двойственное положение, он был совсем не из тех, кто пренебрегал этикетом. И поэтому, поднимаясь на слабеющих ногах и не сводя взгляда с чужого лица, он медленно отстегнул собственный пояс, и отсутствие привычной тяжести у бедра ощущалось теперь совсем как нагота.       Разоружившись, они опустились друг против друга так, что свет от печи освещал только одну сторону лица каждого, оставляя другую в мягкой покачивающейся полутьме. И каждому чудилось, что сокрытая от пламени часть– та покачивающаяся, подвижная, с разросшимся матовым зрачком– могла рассказывать о человеке куда больше, чем её светлая сестра. Мика, брызнув себе на пальцы, разлил теннесийский по двум оловянным стопкам. Бойко сверкнули на коже янтарные капли. Забирая свою стопку и зазывающие оттопыривав локоть под брудершафт, он лёг грудью поперёк стола и сказал вдруг с умеренной, ласковой значительностью, в которую никто из них уже не верил:       –Пожалуйста, забудем на одну ночь о прошлых невзгодах. За общее будущее!       –За будущее,– пробормотал Датч и, поднырнув под чужую руку, быстрым жестом опрокинул в себя.        С непривычки обожгло горло, и он через слезы, одним большим глотком протолкнул жидкость дальше по пищеводу. Что-то внутри вытянулось, сорвалось и звякнуло, точно в череп ударили, как в большой колокол. Из глаз посыпались искры. И когда он оторвался, чтобы сморгнуть их и перевести дух, Мика вдруг приблизил к нему своё лицо так плотно, что оба зрачка теперь оказались на сумеречной стороне и казались огромными и мутными, как у совы.        –Посмотри на меня, Датч,– задушено прокряхтел он,– когда придёт время, лучше не промажь,– и, схватив того за волосы на загривке цепкой ручищей, поцеловал так, что почувствовались зубы.        И Датч застыл с широко раскрытыми веками, потрясённый до ужаса этими причудливыми словами, которые ему будто бы приснились. Казалось, они вспороли разом, как умелое тонкое лезвие, это необъятное знающее молчание, эту обоюдную тайну, которую они стали возводить камень за камнем с самого первого дня своего воссоединения. И никто до тех пор не подавал виду, никто не разоблачал игры, отчего казалось, что времени по-прежнему много, и финал ещё можно рассчитать, предвидеть. Но теперь он вдруг стал ощутимее и мрачно нависал над головой, как громадные механические часы на защитой солнцем городской площади. Как судья, хладнокровный к угрозам, мольбам и обещаниям– этот жестокий незримый судья.        Когда Мика отпрянул, ничто в нём не выдало ни гнева, ни смятения. Смахнув следы прикосновения тыльной стороной ладони и довольно причмокнув, он стукнул стопкой по столу и наскоро плеснул ещё по одной.       Окрепшая вьюга ударила в дверь. Ветер свистнул под стеной. Чудилось, сама хижина мелко ходила ходуном, и только огонёк всё так же сдержанно и шутливо подплясывал в печи. Некуда было бежать. Впопыхах Датч было предпринял попытку созывать к себе свои привычные печальные грёзы, свои родные и горькие воспоминания, но даже те отказывались теперь являться. А он оставался стерилен и пуст, как человек без прошлого и будущего. И была с ним, прямо в этой комнате, живая тень его собственных пороков, отчаянно призывающая к слиянию. И безумие было снова.