V

      И в одно мгновение сцены последних часов завертелись и полыхнули перед глазами. Полыхнули какие-то пятна, и поплыли случайные образы. 

Она бродит вдоль этих холмов

В своей длинной черной вуали

И стоит у могилы моей, 

Когда ветры в ночи завывают.

И никому не известно, что шепчет она при луне.

И никому не известно, лишь мне.

      В одно мгновение было так свежо и зябко, а тут вдруг его бросило в жар, и блестящая испарина выступила на щеках. И ему казалось между какими-то отвлеченными мыслями, что это не испарина вовсе, а он весь с головы до ног излучает живое неукротимое пламя. 

Десять лет назад

В холодной тьме вечерней,

Неизвестный был убит

У самых дверей мэрии.

Сцену встретили единицы,

Да и те, сильно не временя,

Согласились, что беглый убийца

Был сильно похож на меня. 

      Слышно было, как разгулялась метель. И этот гул и эта странно знакомая, мрачная песенка теперь буйствовали в одном чудовищном ритме. И над едва уловимой мелодией– между прошлым и вечным– два посторонних голоса, ни памяти, ни стихии не принадлежавшие. 

И судья мне сказал:

«Сынок, тебя алиби может спасти.

Если где-то ты был в ту ночь,

Казни можно избегнуть, учти». 

Но ни слова не вымолвил я,

Хотя жизнь уж была на кону,

Ведь в ту ночь горячо обнимал

Я лучшего друга жену. 

      –Напой! Давай, напой мне что-нибудь повеселее, чтобы я мог!– требовал Мика, сжимая в одной руке уже знакомый нож Боуи, и другую распластав по столу так, что под кожей выступали белые сухожилия.        –Хватит,– равнодушно протянул Датч,– ты уже чуть не порезался.        –Обычно я проворней, босс. Не знаю, что вдруг на меня нашло.        Оба сидели теперь, едва различимые в суматохе, и даже тени на стенах в своей мрачной плотности казались подвижнее, чем те, кто их отбрасывал. И неясно было, стоит ли солнце в зените или затемнила давно ночь, ещё сегодня или уже завтра. Как и не было известно, что происходило за пределами этой чудовищной вьюги. Датч сидел за столом, уронив щёку на ладонь. Беспомощные злые улыбки, которым он так противостоял, насилу сковывали ему лицо, и он топил их, прячась за бутылкой, и нарочно желчно отшучивался.        –Тебе не нужно пытаться впечатлить меня своим обезьянничаем,– заметил он, сонно пожёвывая мундштук трубки,– существует множество других человеческих качество и навыков, вполне достойных внимания.       –Считаешь, я недостаточно умный для твоих философских книжек, да?– усмехнулся Мика, ударяя остриём в стол,– я не в обиде, босс. В мире достаточно больших умов, до которых мне никогда не дотянуться. Но и им тоже никогда не спуститься до меня!       –Закрой рот,– безрадостно улыбнутся Датч. И, по-прежнему имевший привычку пространно и долго изъясняться, вдруг пустился в рассуждение,– люди, которых ты называешь большими умами, часто становятся заложниками собственных высот,– рассеянно начал он,– ум осуждает на одиночество. Хотя, может, одиночество лишь плата за него. А если оно так, значит, меня по крупному обокрали. Боже правый, да мне ведь уже шестой десяток пошёл! Я прожил долгую, чересчур долгую для таких как я жизнь. И, как оказалось, до сих пор ничего о ней не знаю. А ведь всегда мне казалось, что то, чем я живу и есть подлинное существование. Что на всём, что я делаю– на всём уже выжжен отпечаток какой-то особой, уготовленной лишь мне одному судьбы. А всё почему? Потому что мы особенные. Боже ты мой! Особенные… Иронично это, не правда ли? И вот мы пропиваем время, сидя на этой огромной куче денег, и совершенно не  понимаем, что с ними делать. Вокруг сотни миль дикой земли, ничего, кроме этой проклятой мерзлоты… и я застрял здесь. С тобой. Как последний идиот.       Когда тот кончил, над столом воцарилось молчание. Вьюга гудела совсем рядом. Стыло слышно, как постукивает о раму плохо закрепленная дверь. Мика, казалось, слушал вполуха. Так или иначе, куда больше его занимали узоры на рукоятке, и он разглядывал их с самозабвенной дотошностью, как ребенок.        –Ты идиот только потому, что отказываешься понять правду,– протянул он, не отрывая взгляда от ножа,– у Моргана ещё был шанс. Но ты… тебя не изменить. Для таких как мы искупления нет.       –Я не хочу слышать это имя,– безучастно проговорил Датч, заглядывая на дно высушенной стопки и точно бы по-прежнему вслушиваясь в уже сказанное,– особенно от тебя.       –Как легко любить мёртвых, они ведь не делают зла. Так если человек подобен богу, значит ли это, что бог также греховен или это значит, что сам человек так или иначе питает наибольшую любовь к человеку во грехе?       –Боже правый, любовь?– усмехнулся Датч,– что ты, чёрт возьми, можешь об этом знать?       –Ты считаешь меня хуже лишь потому, что я так не похож на него?– невозмутимо продолжил Мика,– а почём, скажи мне, змее пара небесных крыльев, покуда она рождена ползать, и ни одна прекрасная птица не ползает подобно ей? Я уже говорил, что однажды спустился за тобой в ад, и я без раздумий сделал бы это снова. Можешь и дальше гнать меня, травить, давить каблуком– я лишь тихонько лягу у твоей ноги и буду наблюдать за колебаниями земли, пока твоя мудрая голова и дальше витает в облаках. Не это ли есть то, о чем ты говоришь?        –Смешно, крайне уморительно. Шут из тебя потолковее будет. Какие ещё сюрпризы у тебя есть?        –А ты спроси у той девки из Блэкуотера и узнаешь,– не растерявшись, улыбнулся Мика, наконец поднимая глаза, в которых вдруг обнаружился уже знакомый диковатый блеск.        –Ты бредишь…       –У меня сто двадцать тысяч долларов!– вспылил тот, вдруг подскакивая с места и забираясь на стол с ногами,– кто бы мог подумать, да? Сто двадцать, которыми хоть подтираться теперь можно!– закричал он, опрокидывая на своём пути тарелки и бутылки,– спой со мной. Давай, Датч, спой!       Странный голос ещё грохотал над головой, когда Датч уже перестал слышать, чего тот требует. Стол перед ним теперь ходил ходуном, и он сердито открещивался от неизвестного нападающего. Мика хрипел и пошатывался над самой его головой, и его невзрачные попытки удержаться на ногах напоминали своеобразный ритуальный танец с его восторгом на грани исступления.        Пространство над Датчем вдруг причудливо накренилось. Раздался оглушительный звук, и показалось, что рушится наверху сама крыша. Протрещало по полу битое стекло. Что-то глухо ударило над коленом, и Датч упал на выставленную ладонь, едва не разбив голову о землю. Плотная алая мгла разлилась перед глазами, и почудилось вдруг, будто бы на мгновение во всём мире погасли луна и звёзды, и стало черно и холодно, как погребе.        Оба оказались теперь на полу. Датч лежал навзничь, и Мика, перекинувшись тому через живот, загребал в жадное и грубоватое объятие. Он больше не смеялся. Лицо его теперь оказалось вплотную к чужой щеке, глаза распахнуты в каком-то благоговейном и совершенно идиотском выражении, а рука– горячая и бесцеремонная– сжималась у Датча на бедре. Боязливо скрипнув зубами, Мика сжал чуть крепче и, не встретив внятного сопротивления, двинулся выше, примирительно приглаживая. Его заметно подтрясывало.       –Ко всему, ты ещё и грязный педик.       –Как грубо.       –Слезай с меня, жирдяй!– закашлялся Датч, упираясь ладонями в чужие плечи, и, дрожа весь и давясь, с силой сжал пальцы. От удара об пол в голове у него гудело, а к горлу подступала кисловатая тошнота.       Мика, однако, сопротивляться совсем не стал. Напротив, по-собачьи, глуповато разулыбался, с натугой перекатился и упал навзничь рядом, при этом ласково боднув в плечо. И всё ему было впору, всё было бессмысленно и радостно. Волосы у него взмокли и стояли теперь на затылке коробом. Распоясанный плащ сбился на одно плечо, и видно было, как быстро колотится на блестяще-розовой шее скользкая жилка. Посмеиваясь с усталой развязностью, он глядел теперь перед собой открыто и лучезарно, а когда наконец успокоился, взгляд его из лукавого вдруг разом стал пронзителен и непроницаем. Датч настороженно смотрел в ответ. Воздух– этот топкий, кисло пахнущий воздух принудительной близости, воздух тайны, в которую его требовали теперь заглянуть– стоял у него поперёк горла. Однако странное воодушевление, которое он вместе с тем ощутил, стоило каждого такого мгновения. И было это воодушевление власти. Датч любил это чувство, потому что был к нему привычен. Слишком хорошо ему было известно обо всех этих тайнах, которые, в сущности, тайнами и не являлись. И он впитывал их с каждым таким коротким взглядом и каждым случайно оброненным жестом. С каждым пугливым шагом вперёд, послушным шагом назад и даже этой неприкрытой лестью, за которой стояло нечего большее, чем хладнокровный расчёт. Нет, Мика был куда сложнее. А, может, и проще. Тут уж как взглянуть. Всё это Датч знал ещё до их рокового воссоединения. Даже, можно сказать, до их встречи. И было это чутье человека, подвергавшегося чужой любви слишком часто. Предававшего её слишком часто. Мика не был ревнив к своим тайнам. Напротив, он требовал их обличения, требовал примериться к ним бесстрастным, оценивающим взглядом: выловить, прощупать и изучить их в разрезе.       Устало выдохнув, Мика тронул беглым взглядом чужое лицо, как бы собрал недостижимый образ воедино. Потом перекатился на бок и, склоняясь над лежащим, протянул руку туда, где от уголка брови до линии тёмных волос протянулись бороздки затягивающихся шрамов. Так и не прикоснувшись, он боязливо оторвал пальцы и уже не нашёл им места. Ненароком вырвавшийся смешок заставил содрогнуться обоих.       –Ничего, шут знает своё место,– криво улыбнулся он, как вдруг лицо его снова помрачнело, хотя голос и оставался мягок,– я не рождён для этих высот, Датч,– заметил он, заглядывая в чужие глаза,– но и ни одна из твоих птиц не ползает подобно мне. Никто не ползает подобно мне.        На несколько мгновений ни один не проронил и звука. Датч лежал, оперевшись на локоть и уронив голову на грудь. Ему было больше нечего сказать, нечем отбиться. Уже знакомый приступ апатии делал его задумчивым и ведомым в руках случая. Мика, однако, ответа и не ждал. Вместо этого он сел и как ни в чем не бывало стал осматривать себя.       –На воротнике кровь,– рассеянно протянул он,– ума не приложу, где я мог…       Датч повернул голову на звуки ленивой возни и бестолково уставился на человека напротив. Вид у него был болезненный. Нарочитый бессильный цинизм сорвало, как маску, и сам он снова принимал свое настоящее обличие– с изжелта-землистым цветом лица, заплывшим взглядом и неаккуратно торчащими седыми висками. Усталость наливала тело свинцом. Почти всегда теперь он чувствовал себя уставшим. И даже после долгих часов непрерывного мёртвого сна дожидался скорее вечера, только бы не видеть солнца, не бороться с новым днём. А этот день как не зло затягивался и ещё хромовато продолжал плясать и вертеться перед глазами.       –Ох, твоя рука,– ощерился Мика, поглядывая на чужую ладонь, которую сам Датч отчего-то до сих пор держал навесу.        И впрямь– стоило только отметить, как тут же запульсировало от боли. Ладонь, на которую он упал, приземлилась на крупный осколок, и от безымянного пальца к запястью вниз протянулся тонкий, но сильно разлившийся порез. Со смутным любопытством Датч оглядел свежую рану и облегченно прикинул, что ему повезло не напороться на осколки помельче.        –Ерунда,– ответил он,– дай мне бутылку.       Резвая тень скользнула у него уголке глаза. Слабо качнулось пламя, и плохо закрытая дверь в очередной раз ударилась о раму. Послышался слабый скрежет и стук сапогов о порог. Датч сунул ладонь под дубленку и взглянул на Мику. Тот вдруг подорвался на ноги, рефлективным движением выхватил со стола револьвер и вскинул руку в направлении шума. В то же мгновение в комнату ввалился рослый, одетый в медвежью шубу человек. Поборовшись с дверью, он согнулся, разогнулся и поднял опухшее от мороза лицо перед собой. Это был Джо. В одной руке он держал короткое охотничье ружье, отчего был похож на ночного грабителя. Несколько растерявшись при виде приведённого в готовность револьвера, говорить он начал не сразу. Но когда заговорил, то сразу по делу. Похоже, такое приветствие для него было не в новинку.       –Сеймур и вандименец не вернулись,– прохрипел он, недобро поглядывая то на револьвер, то на сидящего на полу Датча. Опухшее лицо казалось странно ухмыляющимся, хотя в голосе, конечно, не было и намека на веселье,– спускались ещё утром.       –Лошади с ними?– спросил Мика, опуская револьвер и нервно потрясая тот в руке.        –С ними.       –Чёрт бы тебя побрал, Джо.        –Что думаешь?         На несколько мгновений всё затихло. Датч по-прежнему сидел неподвижно и следил исподлобья. Этот звериной наружности человек похоже пользовался у Мики особым доверием, что для самого Датча было как-то странно. Джо в его глазах был самым обыкновенным ублюдком. Не слишком притязательным и не слишком интересным. Такие как он обыкновенно проживали жизнь быстро, бездумно и по большому счету бессмысленно. Удивительно было, что тот по-прежнему ходил под солнцем, а не гнил в какой-нибудь канаве на границе штатов. И тем не менее, в это короткое мгновение, Датч вдруг почувствовал себя необычайно спокойно, даже приятно. Не зная ничего об этом человеке, он вместе с тем как-то сразу его понял, и это понимание притупило в нём настороженность. Это было неосмотрительное чувство, но всё же успокаивающее. С Микой он никогда почти не терял настороженности.        –Дело дрянь,– сплюнул тот и забрал со стола кобуру,– собери ребят, человек семь. Надо выйти, пока вьюга не занесла следы.       Коротко кивнув, Джо закинул ружье за плечо и покинул хижину. С натугой поднявшись, Датч шагнул к чайнику и ополоснул руку прокипяченной водой. Окрашенные кровью капли пролились на пол и сгустились между досками. Ладонь побелела и под слоем смывшейся крови открылась тонкая, чёрная полоса пореза.        –И всё же ты спятил,– покачал головой Датч. Его по-прежнему мутило от выпитого, но на мгновение ворвавшийся морозный воздух едва прояснил мысли.        –Продержись в этих местах с моё и поймешь,– буркнул Мика, застегивая кобуру. Он не улыбался, но говорил со странным возбуждением. Казалось, о последних нескольких минутах все предпочли забыть, хотя Датч и предчувствовал, что они вернутся к этому снова. Его заставят вернуться,– я уже говорил, что нам постоянно наступают на пятки,– меж тем продолжал Мика,– молись, чтобы эти двое просто замерзли по пути обратно.        –Я иду с тобой.       Датч шагнул к столу и застегнул кобуру на поясе. Затем вытащил воткнутый в дерево Боуи и сунул тот между сапогом и меховым унтом с внешней стороны голени. Мика, казалось, больше не слышал, а если и слышал, то все мысли успел направить в другом направлении. Озадаченно глядя на дверь, он что-то хмыкнул, дернул плечом и шагнул за порог. Ворвавшийся порыв снежного ветра сделал по комнате виток.        Закрывая лицо, Датч накинул дубленку и быстро заковылял в сторону улицы. Уже несколько мгновений спустя тьма окутала его мутным облаком, и снег ужалил лицо. «Так далеко не уйти»– судорожно прикинул он и вернулся за фонарём, подталкиваемый ветром со спины. Буря действительно быстро заносила следы, и их смутная синяя цепь уже уносилась далеко во мрак, куда не дотягивался и без того дрожащий свет. Было видно, как далеко на юге желтеет по контуру вершина горы– единственная неподвижная точка в проносящемся мимо пространстве.        Среди гудящей тьмы Датч разглядел ещё три смутных источника света, один– в тридцати футах, и другие два футах в ста и чуть на возвышении. В свете ближайшего фонаря вспыхнуло лицо Мики– всё в тёмных пятнах кровоподтеков и с блестящими зубами. Подле него стоял плотный человек с косматой бородой и ещё другой, помоложе и с длинным лицом. Второй как раз и держал фонарь.       –Бери с собой Джо,– сказал Мика как раз тогда, когда упомянутый в сопровождении двух вышел на свет, и его жутковатое звериное лицо застыло в недоверчивой гримасе. Затем Мика назвал ещё какое-то имя, которое Датч так и не запомнил, и человек с косматой бородой, как бы заявляя о себе, сделал в его сторону решительный шаг. Датч оглядел обоих своих сопровождающих, наскоро оценил и быстро пришёл к выводу о собственном над ними превосходстве. А, значит, и опасаться этих людей не следовало.       Не теряя более ни минуты, Мика молча подал знак. Все семеро двинулись сквозь темнеющий в снегу лагерь и стали спускаться вниз по восточному склону. Этот путь Датч знал весьма и весьма смутно, хотя и видел часто, как караульные снуют туда-обратно по мелькающей через невысокий ельник тропе. Здесь продвигались всё так же– стройной цепочкой. Ветер нёсся в направлении юго-востока, и путь ему преграждала сама гора. В лицо теперь задувало куда меньше, а потому и ориентироваться на спуске становилось легче. Тем не менее наиболее опасными становились крупные комья старого снега, сбиваемые ветром со скал и такие твёрдые, что запросто могли бы проломить человеческий череп. Сперва шли строго на юг, затем тропа резко поворачивала обратно, и вот уже шли не по-прямой, а петляли, огибая всё возрастающие по пути деревья и острые, замшелые камни. Когда свет первого фонаря осветил неясную деревянную конструкцию, Датч понял, что они были на месте. И действительно, совсем скоро перед ними открылся каркас входа в шахту, почерневший и скосившийся, как притвор пережившей пожар церкви.        –Не дошли,– оповестил неизвестный голос, бросая свет на клочок земли, где заканчивался снег и начиналось сухое место.        Из глубины повеяло каменной пылью, сыростью и навозом. Последнее– очевидный признак содержания здесь скота, однако свежих лошадиных следов так и не нашлось, а потому решено было разделиться и двинуться дальше. Мика с ещё тремя отобранными людьми двинулся вниз по реке. Джо и человек с косматой бородой отправились вслед за Датчем на север. Предполагалось, что потерявшиеся животные либо попробуют обогнать вьюгу, мотнув южнее, либо же, напротив, забьются среди высоких скал там, где гора делала небольшой крюк и могла бы укрыть от ветра.        Группа спустилась ниже и наконец вошла в ущелье. Местность здесь была уже совсем заросшая– сухие кустарники торчали из снега, сосны криво выступали из синевы, как рёбра громадного исполинского существа, павшего здесь много тысяч лет назад. Вьюга, найдя желанный простор, ударила с новой силой, и лишь луна, мутная и желтая, неподвижно выступала на фоне далекого неба.       Датч в последний раз оглянулся кругом себя, поймал знакомые глаза-стекляшки. Что-то острое шевельнулось под сердцем. Как и много лет тому назад, они стояли, разделенные тьмой и вьюгой, но скрепленные каким-то общим замыслом. Разогретый выпивкой и собственной злобой, а также зараженный этим болезненным азартом перед лицом неизвестности, Датч почувствовал нечто вроде второго дыхания. Мика не знал никакой другой истины, кроме истины силы. И для него не было более весомого доказательства этой истины, чем собственная живучесть. Это было то, что напрямую соединяло его с природой, делало её частью. Эта воля к движению, воля к радости, воля к крови. А если оно и так, то в этот раз Датч готов был сыграть по чужим правилам. Тем более теперь эта первобытная воля жить восторжествовала в нём с новой силой. И с этим новым, удивительным чувством наготове он шагнул во мрак.