VII

      –Куда ты, черт подери, пропал?        Полоса огненного света пролилась на пол, когда Датч с шумом появился в дверях. Хозия поднял голову от книги и рассеянно сощурился, точно бы вошел не человек, а, так, случайный сквозняк. Единственный поплывший огарок освещал худо обставленную комнатушку. Пламя дрожало и мигало, отчего тени на стенах прыгали и изгибались в причудливые формы, и ничто не казалось устойчивым.        –Устал,– качнул головой Мэттьюз, сгорбившись над столом.        –Ты пропустил мою речь.       –Я слышал её уже тысячу раз.       Датч нахмурился и на несколько мгновений замер в проёме. С улицы доносились приглушенные голоса, а со стороны болот тянулся стрекот насекомых и гниловатый запах застойной воды. Проседающие половицы громко проскрипели под ногами, когда он наконец ступил в комнату. Дом стоял без дела с довоенных времен, и когда среди ночи на втором этаже кто-нибудь ходил, казалось, точно шаги раздаются над самым ухом. В шероховатом свете лицо Хозии казалось ещё более осунувшимся, а глаза– задумчивыми и блеклыми, как у очень старых кобыл. Датч опустился от того по левую руку и по-хозяйски сложил ладони на столе.        –У тебя что, подагра разыгралась?       Хозия отложил книгу и откинулся на стуле, взглянул на танцующие на стене тени. В этот вечер никто не пел, Хавьер не брал свою гитару, и даже со стороны повозок не раздалось ни единого слова обыкновенной среди банды перебранки. Часом раннее вдоль болот прокатился гром. Прокатился так близко, что дрожала крыша, а женщины настороженно озирались по сторонам как в ожидании божьей кары. В воздухе стоял насыщенный грозовой запах, но дождь так и не начался, отчего люди даже с приходом ночи изнывали от духоты. Датч шевельнул плечами и почувствовал, как липнет к спине рубашка. Взгляд, который вернул Хозия, ему совсем не понравился. И не понравился именно потому, что был так спокоен.        –Что мы здесь делаем?– строго спросил тот, но лицо осталось задумчивым и каким-то даже беспомощным,– я имею в виду, что мы здесь ищем?        –То же, что и всегда,– развел руками Датч,– возможности. Большой, мать её, возможности!        –А по-моему мы застряли,– пробормотал Мэттьюз и, сорвав с шеи платок, вытер лицо. Датч проследил за этим движением, и какое-то странное раздражение засвербело у него под кожей.        –Эй, неразбериха с той станцией ещё не конец. Нет, нет, нет!– настоял он, подрываясь со стула, и шагнул в сторону ящика, где хранил сигары,– этот напомаженный макаронник Бронте получит по счетам, о-о, ещё как получит,– яростно бормотал Датч, бессильно копошась над коробкой чуть дрожащими руками,– он не первый и не последний.       –Не последний,– послышался безрадостный смешок за спиной.       –Да, не последний! Мало ли самонадеянных ублюдков в этой стране, а засранец ведь даже не Кольм. По сравнению с Кольмом он гребаная цирковая мартышка! Знаю я их породу– эдакий царь горы! Ну что ж, посмотрим, каково тебе будет с неё катиться. Не-ет, если он думает, что парни ван дер Линде не нанесут ему визит, в его очаровательный особняк с белыми колоннами…       –И что это даст?       –Как что?– нахмурился Датч, резко оборачиваясь,– никто не смеет оболванивать парней ван дер Линде!       Хозия наблюдал со смесью тревоги и снисходительности, а печальные глаза молча думали о чем-то своём. Датч ненавидел, когда тот так смотрел– так, будто знает всё наперёд. Двадцать лет они бегали, наводя страху на толстосумов по всей стране, но в последнее время Мэттьюз всё чаще стал строить из себя озабоченного папашу. Он часто и не без иронии повторял, что стареет, и недалек уж тот час, когда встретится с Бесси. Однако после Блэкуотера он начал говорить об этом без улыбки, как о близкой неотвратимости, и сам Датч, видя у этом признаки позорного малодушия, негодовал и злился.        –Оболванили тебя, Датч,– наконец сказал тот, и вид у него стал странно виноватым,– никто не заставлял тебя ехать на этот чёртов вечер, угощаться гаванским ромом и жать с руки с людьми, которых едва знаешь.        Датч так и замер с сигарой в одной руке и резаком в другой. Смутные тени блуждали по его лицу, и лишь глаза оставались неподвижны.       –Мне не нравится твой тон,– проговорил он.        –Мой тон не меняет сути. Мы по уши в дерьме, и перспективы наши не лучше.        Бросив сигару и резак обратно в ящик, Датч метнулся в сторону и растер лицо. Какие-то мысли мелькали у него перед глазами, какое-то образы прошлого и настоящего, смешавшиеся теперь воедино– и все одинаково чуждые.        –Как ты можешь так говорить?– простонал он, царапая себе щеку,– и это после всего, через что мы с тобой прошли.       Мэттьюз уронил голову на грудь и, прижав платок к губам, коротко откашлялся. Своей по-мальчишески тощей фигурой и прозрачной кожей он действительно внушал крайне жалостливое чувство.        –Я помню, всё помню,– чуть отдышавшись, сказал он,– потому то мне так не нравится то, что теперь происходит.       Но Датч уже почти не слышал. Вернее, слышал, но что-то своё. Угрюмо подбоченившись, он несколько секунд постоял лицом в стену, а когда наконец обернулся, был недобро озадачен, как почуявшись родительский обман ребенок.        –Считаешь, я сумасшедший?– серьезно спросил он.        –Датч…       Хозия предпринял попытку встать навстречу, но был пригвозжден к стулу новым приступом кашля. Кашель был таким сильным, что, казалось, ещё немного, и станет слышно, как в этом немощном теле стучат кости. Датч прошел вдоль стены, задумчиво потупив взгляд. Его разросшаяся тень воровато следовала по пятам.        –Он меня ещё и сумасшедшим считает,– пробормотал он, останавливаясь на углу и оскорбленно поглядывая из полутьмы. Хозия тяжело откашлялся и сплюнул на пол. Глаз он больше не поднял,– это из-за тебя теперь Артур на меня так косится,– мрачно протянул Датч,– можно подумать, я тут не единственный жилы рву, чтобы мы поскорее исчезли отсюда. И ни слова поддержки за последние месяцы. Ни единого доброго слова.        –Мне нечего тебе сказать,– пробормотал Мэттьюз, да так и остался сидеть. Лицо его стало непроницаемым, и Датч вдруг почувствовал себя несправедливо покинутым.       –Очень хорошо, тогда скажу я. Ты раскис, мой друг,– выплюнул он,– раскис.        Выйдя на воздух, он ощутил смутное прикосновение ветра– такого влажного, чуть морозного ветра, предвещающего долгожданный дождь. Медленно выдохнув, он бросил взгляд на повозки. За столом, где по вечерам играли в карты или филе из пяти пальцев, было непривычно пусто. Футах в шести на ящиках сидел и начищал револьвер Мика. Если бы не грязно-белая шляпа, он, быть может, и совсем затерялся бы в темноте. С Микой неохотно работали из-за склонности наводить шум и прибегать к грубой силе, но в лагерные часы тот вдруг становился тих и незаметен, за что Датч был даже благодарен. Недолго понаблюдав, он перевел взгляд туда, где бесшумно горел и подрагивал костёр. Под навесом из бычьей шкуры сидел и следил за пламенем Чарльз. Странно пораженный видом этого человека, Датч даже на несколько мгновений затаился. Чарльз был с ними, когда случился Бронте, Корнуэлл, когда случился Блэкуотер. Он провел бок о бок с бандой около года, но будто бы только теперь Датч вдруг заметил того по-настоящему. Диковатый, рослый и молчаливый, он казался старше, намного старше своих лет, и этим даже пугал. Подняв лицо, Чарльз сощурился в темноту, и Датч так и не смог понять, заметили его или нет. Поправив оружейный пояс, он шагнул вдоль террасы, спустился с крыльца и завернул за угол, где начиналась заводь, и прямо из воды густо рос лохматый болотный кипарис. Воздух гудел и вибрировал от мух. Датч видел, как возвращается с дежурства Артур. Тот, очевидно, тоже заметил его и уже двинулся навстречу, однако сам Датч поспешил отвернуться и уйти. Неясное, злобное чувство сворачивалась в животе, и он хотел поскорее остаться один.       На юге-востоке проблеснула яркая фиолетовая вспышка, и небо на короткое мгновение пронзила молния. Стало слышно, как забеспокоилась река. Грянул гром, и через некоторое время пролились первые робкие капли– первые за эти долгие две недели. 

***

      Пол ночи они двигались на юг, шагая тяжело и вперевалку, как каторжники. Ущелье по мере продвижения то расширялось, то сужалось, угрожающе нависая острыми скалами, с которых то и дело сыпался лёд. Когда над самым горизонтом пролилось голубоватое рассветное зарево, вьюга едва притихла. Впервые за это страшное ночное путешествие Датч поднял глаза и снова как в первый раз ужаснулся тому, как велики здешние пространства, как безнадежно одиноки.       Впереди громоздилась густая чаща, сплошь и рядом поросшая орегонскими соснами и тростником. Чуть дальше, на подъеме, открывалось плато. Значительную часть его занимала бледно-синяя воронка футов триста в длину и девяносто в ширину. Это было озеро Кэттейл. До него, однако, так и не дошли– Мика развернул лошадей на восток и стал подниматься вверх по извилистому горному склону. Да и сам Датч не стал спрашивать, и не столько потому, что не видел в этом смысла, сколько потому, что из-за налипшего на бороду снега почти не мог раскрыть рта.       Когда оба подняли достаточно высоко, чтобы хорошо видеть ущелье, Мика жестом призвал спешиться и повести лошадей пешком. Так шагали они около часа на высоте ста пятидесяти футов, дотошно выглядывая опасную, спрятанную под снегом тропу. Кобыла Датча совсем притихла– от того ли, что свыклась или устала. Только сейчас, при бледном утреннем свете он сумел узнать за ней пейнтхорса– замечательную и неприхотливую породу, служившую человеку ещё со времен Кортеса. Боаз, кажется, тоже был пейнтхорсом. Мнительный конь, но Хавьер очень любил это животное– всё успокаивал и ворковал с ним на своём таинственном и печальном языке; точно ребёнка убаюкивал. И отчего вдруг это всё вспомнилось? Хавьер– какое большое у него было сердце, и как много в этом сердце было трусости. Кажется, до сих пор он стоял перед глазами: осанистый, гордый, а взгляд так и мечется. Хавьер, если вспомнить, вообще много метался. И больше всего он метался тогда, когда всё шло наперекосяк…       Задумавшись, Датч едва не споткнулся на краю. Они были уже достаточно высоко. За тропой открывался достаточно просторный выступ шагов в пять-шесть в ширину и поросший местами сухим кустарником, который Бэйлок тут же бросился жевать. Здесь открывалась естественная смотровая площадка с видом на ущелье. Мика оставил коня под скалой, а сам приблизился к краю. Затем немного походил взад-вперед, подыскал подходящее место и упал ничком между двумя крупными камнями. Датч оставил кобылу глубоко под склоном. Затем снял перчатки, сбил с бороды лёд и сощурился на лежащего.         –Что мы здесь делаем?       –Ждём.       Оглянувшись кругом себя– на скалы и пролегающее далеко внизу ущелье– Датч не увидел ничего примечательного: ни единого следа человека или зверя. Природа дремала в своём первозданном виде– неподвижная, ледяная, обласканная гиперборейским солнцем. «Ждём». Теперь то всё встало на свои места. Нет, не просто так они проскакали всю ночь, обжигая лёгкие и сбивая лошадям ноги. И не просто так Мика повёл их скалистой тропой– он усиленно срезал путь. Он хотел выиграть время.        –Мы их обогнали?– спросил Датч, делая шаг вдоль скалы и задумчиво глядя на то, как из под ног падают и скрываются в ущелье мелкие камни.       –Будем надеяться. Это единственный известный мне горный проход, через который можно по-быстрому увести такое крупное стадо.        –Увести куда?       –Не знаю, на восток. Там вроде резервация вапити, наверняка всё краденое добро туда толкают.       –Вряд ли,– мрачно протянул Датч и шагнул вдоль склона, чтобы опуститься рядом,– те люди от белого человека больше никогда ничего не примут.       Так молча прождали они ещё около часа, прижавшись грудью к земле и слушая её вибрации. Вскоре из-за склона действительное показались смутные тени. В ущелье вошло стадо, сопровождаемое семью-восемью всадниками. Воздух уже стоял морозно-ясный, небо расчистилось, и казалось, что идут те совсем близко– лишь вытяни ладонь и сгреби. Шло стадо на удивление бесшумно, поднимая вокруг себя густое облако снега, и в широком пространстве только и слышно было, что злые от волнения голоса «пастухов». Те также надеялись успеть. Только вот пока не знали, что в этом состязании заведомо потерпели неудачу. Мика мгновенно взбодрился. Похлопав по внутренним карманам, он вытащил четырехдюймовую зрительную трубу и припал к ней глазом.        –Мексы,– желчно пробурчал он,– ты погляди на этих vaqueros, смех да и только.        –Знаешь их?       –Нет.        Датч забрал трубу и сощурился в окуляр. И впрямь, при более близком рассмотрении становилось ясно, что добрая часть всадников были одеты в сомбреро из войлока и носили по два патронажа накрест, как крестьянские бунтовщики. Двигались они спешно, но слаженно, точно бы преодолевали это ущелье уже сотню раз.        –Это del Lobos.        –Кто?       –Del Lobos. Волки. Мы уже сталкивались с ними в Нью-Ганновере в девяноста девятом.        –Иисусе, если они так расплодились…       –Они не организованы,– равнодушно заверил Датч, возвращая трубу и глядя удаляющемуся стаду вслед,– насколько я знаю, постоянного лидера у них тоже нет… не было. Эти парни– наверняка остатки от банды Эрнандеса, а о старике я не слышал уже лет десять. Впрочем, не похоже чтобы они спешили уходить.        –Становится тесновато,– угрюмо прикинул Мика, пожевывая палец перчатки,– ничего, дождёмся ребят, и мудилы ещё сто раз пожалеют, что выползли из своей чумазой страны на свет божий.        –Сперва стоит узнать, что они задумали.        Рассветное солнце уже опалило снежные вершины и теперь медленно спускалось вниз, загоняя сумрак всё ближе к земле. Вместе с минувшей вьюгой улеглись и всякие тяжёлые мысли. Казалось, весь мир, сам того не зная, прошёл в эту ночь какое-то важное обновление, и вместе с родившимся днём родился и новый человек. Пол утра они двигались горной тропой вслед за угонщиками. Сосны теперь совсем исчезали из виду, и глазу было некуда приткнуться, чтобы вновь ни напороться на безжизненный камень. Быть может, этими же маршрутами здесь блуждали когда-то шошоны, скрываясь от гнева соседей или охотясь на толсторогов. Сколько сотен лет прошло с тех пор? Сколько тысяч? Поколения расцветали и угасали, вымирали целые народы. Неясно, сколько таких апокалипсисов пережило человечество, сколько раз суеверно хоронило собственную историю– для гор эпоха была мигом, и, быть может, в этом и лежал корень священного благоговения любых земных рас и народов по отношению к природе.        Часам к десяти стадо вошло в долину или, скорее, широкое плоскогорье. Где-то здесь у оставшихся lobos, очевидно, был разбит лагерь. Вскоре в этом суждено было убедиться. В глубине скалистого кольца располагалось круглое озеро, окруженное приземистыми, почерневшими от времени хижинами. Мика не врал, когда говорил, что однажды здесь пролегал широкий проход. Путь этот ещё до появления железных дорог связывал западную и восточную части хребта Амбарино, и на нём раскинулось множество мелких переправочных пунктов, в своё время спасавших путешественников от местных морозов и диких зверей. Теперь же, полвека спустя, всё, что осталось от прежних поселений– пустующие стойла да продуваемые всеми ветрами сараи. Впрочем, lobos обосновались в этих местах крепко. По крайней мере, в воздухе стоял отчетливый запах дыма, указывающий на то, что костры здесь никогда не гаснут. По берегам росли болезненные ели, среди которых теснились и жевали лишай лошади мексиканцев– на удивление крепкие, обросшие плотным зимним подшёрстком.        Затаившись на утёсе, в окружении камней и колючек, Мика снова достал трубу. Навстречу вернувшимся «пастухам» вышло с полдюжины вооруженных людей. Выглядели те даже страннее, чем парни из банды. Помимо традиционных пончо, часть из них носила самодельную одежду и обувь из шкур животных, надетую мехом внутрь и мясом наружу. Встречались здесь и элементы одежды уже упомянутых вапити: расшитые узором пояса, гетры, кухлянки и даже длинные женские туники, которые мексиканцы носили как католическую сутану– поверх брюк. Никакое добро зазря не пропадало. Вооружены люди были тоже бог весть чем: дробовиками, луками и стрелами, ковбойскими револьверами и даже двумя армейскими винтовками Спрингфилд. Словом, немыслимый маскарад, навевающий такие же немыслимые (ни то смешные, ни то страшные) чувства. Датч, опустившись на одно колено, некоторое время наблюдал за тем, как те разговаривают, постарался взглядом отыскать атамана. Не нашёл. Затем оглядел лагерь, отметил два костра и около четырех палаток. Если в палатках, как это обычно бывает, ночевали по три-четыре человека, то lobos составляли не более пятнадцати головорезов, что было немного, хотя и не сказать, что необычно. Крупные банды в подобных условиях выживали крайне редко.        –Не похоже, чтобы они двигались в сторону резервации.        –Ошибся, бывает,– буркнул Мика,– только вот ума не приложу, на кой им наша скотина. У них своя есть, и с достатком.        Датч поднял глаза на прилегающие горы, задумчиво сощурился на подернутое дымкой солнце. Что-то тут не складывалось. И действительно, в чём смысл идти на столь опасную авантюру, когда в этом даже нет необходимости? Подстерегать, ждать, нападать среди ночи, проделывать долгий и мучительный путь сквозь вьюгу, если только…        –Им не лошади нужны.       –А?       –Эти парни знают, зачем мы здесь. Или догадываются,– предположил Датч, рассеянно глядя на свои зарозовевшие руки,– как и знают, что количественно уступают. Лишив лошадей, они хотят нас парализовать, сделать так, чтобы им не дали должного отпора. Ну конечно…       Мика поднял глаза от трубы. Вид у него был непривычно растерянный, почти обманутый. Уязвимое выражение продержалось недолго и тут же сменилось гримасой зарождающегося гнева. Впрочем, не было сомнений в том, что обе этих эмоции были совершенно искренними.        –Но откуда? Думаешь… думаешь, Клит?– спросил тот, нервно дёрнув щекой.        –Очень сомневаюсь.        –Может, следили за нами?        Датч ничего не ответил. Мика сделал глубокий вдох. Затем сложил подбородок на ладони и напряженно вгляделся в мутноватый горизонт. Неясно было, о чём именно он думает, но было очевидно, что гнев уже укоренился в нём, и он приступил к терпеливому взращиванию этого опасного и вдохновляющего состояния.        –Уверен, что оно так?       –Да.       –Надо возвращаться,– наконец заключил тот, решительно поднимаясь с земли,– сказать парням, чтобы держали ухо востро. Вот Джо обрадуется, этот то больше всех ворчал, что устал сидеть да яйца отмораживать.       И действительно, дело оставалось за малыми. Всё оказалось проще, куда проще, чем им обоим казалось на первый взгляд. Но всё же что-то здесь было не так.        –Не пойдёт,– мотнул головой Датч, тоже чувствуя нарастающее воодушевление, но какое-то другое.        –У нас по-прежнему есть серьезное превосходство,– настоял Мика, как бы торгуясь, и, сунув трубу во внутренний карман, стал ходить мелкими, тревожными шагами влево-вправо. Оба теперь были слишком увлечены мыслями о приближающемся будущем и оба, казалось, говорили преимущественно сами с собой,– я знаю эту гору как свои пять пальцев, а чумазые двигаются по низине. Перебьем их, и дело с концом. Бывало и хуже. Чёрт, да папанька в моём возрасте уже червей кормил. А папанька мастак был каких поискать.        Датч поднялся на ноги и отвернулся. В предложенном варианте, конечно, имелся свой смысл, но правда заключалась в том, что он был до глупости бесхитростен. Его прямота и грубость отчего-то вызывали острое отторжение, как вызывает отторжение всякая небрежно выполненная работа. Вне сомнений, Мика знал, как действовать. Он проделывал это тысячу раз, и именно такой прямой и грубый подход обеспечил ему однажды почётное место одного из первых стрелков в банде Датча. Но не было больше никакой банды Датча. Как и не было больше никаких скрепляющих её иерархических условностей. Теперь, отбросив привычные роли и вооружившись кто чем успел, они вынуждены были возводить всю структуру сызнова, можно даже сказать, вслепую. А человек слепой, особенно тот, кто лишается зрения внезапно, бывает излишне подозрителен. Подобная подозрительность, впрочем, могла играть на руку– во многих она рождала небывалую расчетливость. Датч чувствовал, что просто обязан оставить последнее слово за собой. Засесть на скалах и отбиваться– работа проще простого. Но в такой работе нет особого ума, нет дерзновения и изящества стратегии. В такой работе нет размаха. А это совсем не подход ван дер Линде.       –Ты знаешь, сколько шахт насчитывает гора Хаген?– вдруг серьезно спросил он, хотя в голосе уже зарождалось нетерпение.       –Три или четыре,– на автомате ответил Мика, по-прежнему задумчиво глядя вниз.        –А в долине их сколько?       –Много, наверное.       –А чем промышляли в здешних горах?       –Бог ты мой, не знаю я! Какого чёрта мы вообще говорим о шахтах?       –Ну же, мистер Белл. Уголь!– настоял Датч и на мгновение затих, как бы обозначая важность сказанного,– чёрное золото. Сотни и тысячи тонн антрацита и легко возгорающейся угольной пыли,– торжественно проложил он,– а теперь напомни, Мика, где ты спрятал деньги?       На мгновение весь мир вдруг стал ужасно хрупким. Мика вздрогнул и попятился, возможно, бессознательно ожидая очередного удара. Старые синяки ещё не вполне прошли (зеленоватые пятна по прежнему украшали нос и правую скулу), а обзаводиться новыми тоже не то чтобы хотелось.        –С ума сошёл?– простонал он, едва ни спотыкаясь на склоне и боязливо косясь вниз,– зачем мне тебе врать?        Однако Датч уже ничего не замечал. Столь важной ему теперь казалось собственная мысль– такая простая, лежащая на самой поверхности, а всё же захватывающая до дрожи. Как предупредительный выстрел, как отрезвляющая пощечина.        –В шахте,– значительно проговорил он и почувствовал, как действительно начинает подрагивать и отнюдь не от холода.        Мика нахмурился, но взгляда не отвёл. Как дикий зверь, которого ещё предстоит приручить, он осторожно шагнул от уступа и обошёл Датча полукругом. Солнце упало ему на глаза и угрожающе блеснуло как в зеркале. Ветер едва встряхнул лежащую далеко внизу долину, и на мгновение стало так ярко, точно бы загорелся сам снег.        –Ха… ха! Да-а, понял,– протянул Мика, взволнованно потирая руки,– бог ты мой, Датч, грёбаный ты псих. Ты ведь это не всерьез? А, нет, не отвечай!– усмехнулся он и вдруг шагнул вплотную, точно бы намереваясь заключить в объятие. Впрочем, подобные жесты былы совсем не в его духе, а потому отпрянул он так же быстро и неожиданно, как и приблизился,– пути Господни неисповедимы,– серьезно проговорил он,– а только… впрочем, пока оставим. Думаю, мы увидели всё, что хотели.        Не успело пробить и полудня, когда всадники взяли путь обратно. Двигаясь стремительно и неслышно по рыхлому снегу, они спустились с холма и скрылись, как два призрака, в чаще. Лишь несколько птиц взметнулись с сосен. Воздух стоял бодряще-свежий, но самому Датчу в нём отчего-то чудился едкий и зловещий аромат фонарного масла.