VIII

      Было ещё не слишком поздно, но солнце уже клонилось к горизонту, и воздух стоял по-вечернему синеватый. Миновали озеро Кэттейл– гладкое и ослепительно яркое в свете умирающего дня. Всадники двигались на юг, чтобы через лес обогнуть крутой склон и тайной тропой подняться обратно в горы. Температура приближалась к нулю по Фаренгейту. Воздух, однако, стоял сухой, безветренный и какой-то даже хрупкий. Только сейчас, скрывшись прочь от света в усыпляюще-тенистой чаще, Датч ощутил всю тяжесть своих бессонных часов. Перед глазами едва двоилось, и от рябящего среди деревьев солнца постыло саднило в висках. Во рту стоял гниловатый привкус.        Когда всадники вошли в низину, и солнце понемногу скрылось из виду, Мика перевёл коня в шаг и обернулся.       –Порядок?– осторожно поинтересовался он, когда лошади поравнялись. Это была не озабоченность и не сочувствие, а, скорее, невинное любопытство.       –Ага,– отозвался Датч, беря удила в одну руку и другую пряча под дубленкой, чтобы отогреть,– ждём кого-то?       Несколько мгновений Мика напряжённо вглядывался в чужое лицо, точно бы сам не знал ответа или старательно прикидывал его в уме. Затем отвернулся, сплюнул на снег, снова выпрямился и кивнул вперёд. Датч сощурился на смутно протоптанную дорогу. Впереди лес только сгущался и там, в глубине, преждевременно наступала ночь. По правую руку, за бугорчатым горизонтом лукаво розовел закат, по левую же было видно, как между сосновых стволов блестит в горах снег– гладкий и золотистый, как раскаленное стекло. Чуть ниже, футах в шестидесяти от всадников, под скалой притаилась хижина. Простенькое егерское жилище, каких в здешних местах было раскидано сотни и тысячи. Оно и мудрено– ещё в начале прошлого века на Гриззли приходилась львиная доля пушного промысла Америки, и до сих пор многие трапперы на зиму покидали свои городские дома, чтобы таиться вдоль рек, выслеживая бобров и выдр.        –Лошади устали,– сказал Мика,– да и к тому же…,– взгляд его снова пробежал по Датчу, а на лице застыло какое-то болезненно-растерянное выражение, которое он, впрочем, быстро подавил,– завтра двинем с новыми силами, ага?        Всадники спешились и бегло осмотрели территорию вокруг дома. Отсутствие следов, а также десятидюймовый слой снега перед дверью явно указывали на то, что хозяин, кем бы он ни был, здесь не показывался, да и вряд ли в ближайшее время планировал. Мика взял лошадей под уздцы и устроил за хижиной, у покосившейся коновязи. Датч снял с седла фонарь и шагнул к двери. Оказалось незаперто. Внутри царила прохладная тьма– оба окна были заколочены изнутри, и через неровно уложенные доски уныло поблескивало небо. Открыв фонарь, он чиркнул горсткой спичек и чуть только подпалил фитиль, как тотчас же с противоположной стены вспыхнули три пары рогов. Пыльные и ветвистые– в тесном пространстве они создавали впечатление какой-то загробной чащи, где сомневающейся душе так легко было потеряться. Слева, в уголке запряталась узкая кровать, второй ярус которой был забит всяким барахлом. Из одного из ящиков торчали сломанные снегоступы. У окна стоял стол и два стула, нехитро собранных из необработанного дерева. Из-за приоткрытых кухонных ящиков поблескивала посуда: бронзовые горшки и кастрюли и походные чашки из нержавеющей стали.       С правой стены что-то блеснуло, и Датч разглядел небольшое зеркало– мутное и всё в пятнах коррозии. Подбираясь осторожно, как охотник, он чувствовал, как внутри него попеременно возобладают две силы– одинаково настойчивые и отказывающиеся признавать друг друга. Одна из этих сил призывала во что бы то ни стало избегать подобной встречи, как если бы только взглянув на человека в отражении он непременно превратился бы в соляной столб. Другая же сила, напротив, требовала подойти и увидеть, убедиться в том, что он не потерял хотя бы эту поверхностную часть себя. Не забыл её.       Приблизившись, Датч неохотно поднял глаза и вгляделся в собственное лицо. Ощущение встречного взгляда, знакомого и незнакомого одновременно, заставило поёжиться. Дикий, заросший, с углубленными морщинами и бледной полосой шрамов на виске– безумствующий царь Саул, отвративший Господа. Немного поглядев на себя, как бы узнавая себя сызнова, Датч медленно повертел головой, приблизился, отдалился и сдвинул брови. В какой-то степени он был по-прежнему впечатляющ. Так или иначе, в его чертах, в самих пропорциях его крепкого черепа вырисовывалась благородная мужественность, а глаза, хоть и потухли, всё ещё излучали то горделивое спокойствие, какое проявляется порою в глазах плененных революционеров и изгнанных монархов далёких варварских держав. Она проявилась в нём очень рано, эта гордость, и он самолично возвёл её в императив своей жизни. Именно в этой гордости, чувствовал Датч, крылся корень его оглушительного успеха и главной его трагедии.        За спиной глухо ударила дверь, и за левым плечом почудилось движение. Мика отряхнул одежду, выровнялся, и в отражении мелькнуло его лицо. Датч не хотел видеть себя рядом с ним. На что тут смотреть? В сущности, зрелище открывалось по меньшей мере странное. Сравнительный взгляд на эти два лица нагонял впечатление какой-то неправильности, неестественности. Словно бы два этих человека вовсе не должны были существовать друг подле друга ни в этой действительности, ни в какой-либо ещё, как не должны существовать друг подле друга ястреб и змея. Но они были здесь– самое гордое и самое умное животное, какие есть под солнцем– и звериное одиночество делало их равными. На мгновение оба встретились взглядами. Мика выдал заискивающую улыбку и спрятала лицо. Он всегда улыбается. Кажется, даже если Датч однажды совсем забудет себя и станет жить подобно бессовестной твари, тот все равно продолжит ему улыбаться– снисходительно, смешливо и жутковато.        –Славное место, чтобы бросить кости на ночь,– протянул тот, в любопытстве поглядывая на висящие на стене рога,– ну и жуть!       Датч прошагал к окну и нагнулся, чтобы заглянуть между досок. До горы Хаген оставалось меньше двух миль, это было хорошо. А, значит, у них по-прежнему была кое-какая фора. Намеренно приостановив развивающуюся мысль, Датч решил больше не зацикливаться на расчетах и сосредоточил оставшиеся силы на насущном. На том, чтобы распрячь и напоить лошадь, попробовать растопить печь и скорее лечь спать– с дороги страшно ломило кости, а от переизбытка воздуха клонило в сон. Так было и сделано.       В пятом часу он вернулся с улицы в хижину, стянул перчатки, расшнуровал унты, сбил с ног сапоги и свернулся на кровати, накрывшись собственной дубленкой. Мика, к счастью, больше не предпринимал попыток заговорить. Сидя перед потемневшей от сажи печью, он наблюдал за колыханием пламенем и время от времени поддерживал его, закидывая в топку всё, что попадалось под руку. Таким образом, к полуночи были хладнокровно сожжены почти все ящики, пустые коробки из под сигарет и патронов, обрывки газет и журналов, охотничьи карты и уже упомянутые деревянные снегоступы. Датч не знал, спал Мика воообще в эту ночь или нет. Но, возможно, будь он сам чуть менее вымотан морозом, дорогой и ощущением преследующего рока, наверняка разглядел бы в подобном бодрствовании недобрый знак. 

***

      Ничего не снилось. Время проносилось где-то рядом, проносилось сквозь него, то несясь во всю прыть, то пугливо замирая. Когда он разлепил глаза, то не сразу сообразил где находится. Было по-прежнему темно, лишь угли тускло переливались в камине. Ветер гудел за дверью– этот ужасающий звук в мёртвом ночном пространстве. Звук, точно бы не предназначенный для того, чтобы его слышало человеческое ухо. Несколько мгновений Датч лежал неподвижно, боясь сделать даже вздох. Сердце у него с самого пробуждения безумно колотилось, а на лице выступил холодный пот. Он лежал здесь, за плотными бревенчатыми стенами, надежно защищенный от непогоды, но над всем его телом вдруг возобладал этот древний и парализующий страх перед природой, перед непокоренным пространством, близость к которому теперь ощущалась остро как никогда. Сотни миль дикой земли. Сотни миль мерзлоты. Синий снег и чёрные сосны. Ничего кроме синего снега и чёрных сосен. Боже мой! Ведь как ничтожны страхи человека современности перед тем космическим ужасом, какой испытывали древние, чуть только почуяв приближение холодов. Перед глазами стояло лицо Сеймура: бледное и блестящее, с ярко красными губами. Господь милосердный! Да ведь он по-прежнему сидит там, под скалой, поедаемый падальщиками и обдуваемый всеми ветрами! Пока они спали, он сидел там, ни на миг не смыкая своих заледеневших век, ни на миг не оставляя своего вечного поста. Они оставили его, а он и сидит, этот человек под горой. На глаза вдруг навернулись слезы– совсем не жалости, но ужаса– и Датч непроизвольно содрогнулся. Обернувшись, он уставился в темноту невидящим взглядом и тихо позвал:       –Мика?       На несколько мгновений снова воцарилась тишина– лишь неизменный гул ветра и звук тяжелого дыхания. Сердце билось так сильно, что было больно, и Датч почувствовал, как всего его начинает колотить, как в лихорадке. Он не решился позвать ещё раз, потому что обнаружил, что находится в хижине совершенно один. Седельная сумка Мики по-прежнему висела на стуле, а в воздухе стоял слабый запах табака.       Датч сбросил дубленку и свесил ноги с кровати. Пошевелил шеей и внезапно почувствовал под языком посторонний предмет– нечто вроде крохотного шершавого камешка. Сунув пальцы в рот, он скривился и вытащил зуб (так вот откуда был тот гнилой привкус). Зуб был ещё достаточно крепок, бледно-серого цвета. Однако там, где коронка должна была сходиться с корнем, зияла коричневая трещина. Некоторое время Датч вертел тот в руках, в ужасе разглядывая с разных сторон, точно бы не вполне веря, что столь безобразная, заведомо мертвая частица может составлять часть живой плоти. Тогда языком он нащупал выемку, ощутил сладковато-металлический вкус, и здесь уже сомнений не оставалось. Брезгливо отбросив зуб, Датч огляделся кругом. По-прежнему было тихо, и в этой тишине таилось что-то невообразимое. Это оно разбудило его и поселило в сердце липкий страх. Это оно творит странные вещи с его рассудком.       Просунув ноги в сапоги, он поднялся с койки и едва не выронил пояс с кобурой– так сильно дрожали пальцы. Неужели теперь, перед лицом этой страшной и таинственной как сама смерть неизвестности, он не сможет управиться с собственным телом? Ведь это так несправедливо и так больно, когда не имеешь власти даже над собственным телом. Оно, это неизвестное, существовало там, вовне, и Датч чувствовал, что должен встретить его с отвагой. И не потому, что признавал за собой подобный долг, а потому, скорее, что хорошо знал, как опасно бывает бездействие.       Толкнув входную дверь, он почувствовал сопротивление снега. Толкнул ещё раз и с грохотом вывалился на улицу. На мгновение тьма ослепила. Вскинув руку с револьвером, Датч прицелился наугад, с щелчком отодвинул курок. Всем телом, с головы и до ног, он пребывал в таком немыслимом напряжении, что всерьез опасался в одно мгновение сломаться, как разорванная пружина. Во мраке явно ощущалось присутствие какого-то постороннего существа– уже знакомого существа. Белый призрак, он был здесь. И он ждал. Где-то в глубине леса на морозе затрещали деревья. Датч вышел на дорогу и тревожно огляделся, ни на мгновения не опуская руки. «Прочь!– пульсировала одна единственная исступленная мысль,– прочь». Всего одно опрометчивое движение (а движение существ, в том числе и призраков, тем и характерно, что бывает опрометчиво), и время готово было сорваться. Каждый случайный звук, казалось, предвещал теперь крайнюю опасность. Вот и теперь: выдох, шорох... ощущение взгляда пронзило как стрела. Громыхнул выстрел, и Датч почувствовал, как отдаёт в плечо. Это само пространство сопротивлялось ему. Чуть дыша, он обернулся и снова пальнул вслепую. Пороховое облако улетело в лицо. И снова ничего. Лишь где-то над головой вскрикнула неизвестная птица. Датч сжал рукоять чуть крепче и, жадно тараща глаза во тьму, очертил револьвером медленный полукруг. Со стороны хижины послышалось фырканье и тяжелое дыхание взволнованных лошадей. Совсем близко зашуршал снег, и Датч вдруг перестал чувствовать землю под ногами. Что-то тяжелое набросилось на него сбоку и с размаху ударило в локоть. Резкая боль пронзила предплечье, но револьвер не выпал– так и повис скобой на пальце.        –Это я, Датч! Я!– раздался голос, и чье-то мокрое дыхание коснулось за ухом,– какого дьявола ты творишь, старик? Хочешь убить нас обоих? Ну!       Уже в следующее мгновение Мика перехватил его поперёк груди и, не встретив сопротивления, дёрнул в сторону хижины. Затем протолкнул внутрь и захлопнул дверь ногой. Снова запахло табаком и отсыревшим деревом, и стало тяжело думать. Мика не отходил ни на шаг. Они стояли теперь нос к носу, и Датч чувствовал, как чужая рука до онемения сжимает ему запястье. При этом что-то постороннее по-прежнему тяжелело в ладони– неподвижное, но обнадёживающее, как обещание. Взгляд Мики на короткое мгновение метнулся вниз. Второй рукой он пролез под чужую ладонь и осторожно забрал оружие. Сперва хотел вернуть в кобуру, но в последний миг вдруг замялся и осмотрительно отложил на стол. Кровь снова прилила к руке, и Датч несмело пошевелил пальцами. Обнадеживающая тяжесть пропала. Не оправдалось и то странное обещание, которое он сам себе зачем-то дал.       –Что с тобой происходит?– прошипел Мика у самого его лица.        Датч содрогнулся, но не отступил. Он пытался собраться с мыслями, но проклятые стекляшки поминутно сбивали фокус на себя. Как бездна, поглощающая всяких свет. Как холод, осушающий тело от жизни и тепла. Проморгавшись, он поднял взгляд перед собой и на короткое мгновение перестал дышать. «Это человек»,– вынужден был вспомнить он, чтобы хоть немного совладать с чувствами и не довести себя до сердечного разрыва.       –Артур,– проговорил он,– ты видел его?       Мика глядел теперь во все глаза, и ложно казалось, точно за этими глазами на какой-то короткий момент наступило затишье. Он по-прежнему держал чужое запястье, хотя в этом не оставалось нужды, но держал теперь не так уверенно, и его собственные руки едва дрожали. Проявление подобной слабости, очевидно, приводило его в неописуемое бешенство, но по какой-то причине он не отпускал.       –Будь проклят, заносчивый ты ублюдок,– прошептал он, и голос его прозвучал непривычно устало.         Скрипнула половица, и Мика покачнулся вперёд. Датч не заметил, как его собственная рука вдруг взметнулась и сжалась на чужом предплечье. Он не знал, что собирается предпринять. Взгляд как-то сам по себе упал на стол и смутно поблескивающий в темноте револьвер. Сакральный замысел продолжал тихо и терпеливо настаиваться на подкорке сознания, но теперь сам Датч вдруг обнаружил, что совершенно не хочет его реализовывать. Однажды– да. Но только не сейчас. Не в это мгновение, когда так страшно оставаться одному, и целый мир сыпется перед глазами. Только не теперь.       Послышался скрежет кожи, скрежет упрямых мыслей. Глаза-стекляшки блеснули совсем рядом. Датч ощутил дыхание на щеке, и уже в следующее мгновение Мика приник виском к его собственному– холодному и чуть влажному. Чем это было? Местью? Изощренной звериной нежностью? Или, быть может, немым утверждением своего последнего и главного притязания? Так или иначе, истина этого странного жеста оставалась туманна и ускользала всё дальше, покуда её стремились найти.       –Где ты был?– рассеянно спросил Датч, понемногу приходя в рассудок.        –Что?       –Где ты был? Почему тебя не было в хижине?        Мика ответил не сразу. Так или иначе, на несколько коротких мгновений он перестал дышать, и Датч явно ощутил это.        –Кто-то же должен оберегать твой сон,– осторожно объяснился тот. Никто из них так и не двинулся, чтобы разорвать это странное полуобъятие.        Некоторое время они стояли тихо, чуть покачиваясь, как два раненых над пепелищем битвы. Датч поднял вторую руку и уложил на загривок, почувствовав, как Мика вдруг напрягся, вздыбился весь как рысь перед прыжком. Сеймур обескровлен и как идиот сидит, занесенный снегом. Мика– живой и здесь. Мика в отличие от многих до него по-прежнему жив, а, значит, в чём-то его хищническая философия себя да оправдывает. Люди вокруг беспрестанно умирают. Кто-то уходит тихо и с благородной улыбкой, кто-то же– с шумом и треском, оставляя за собой злые оскалы и полыхающие руины. Люди беспрестанно умирают, и только они двое поставлены быть свидетелями великой смены времён, и в этом есть нечто страшное и воодушевляющее одновременно. Датч почувствовал, как неизвестное чувство больно скручивает в груди, и, тяжело выдохнув, захватил бесцветную прядь в кулак.        –Не оставляй меня больше,– взмолился он едва слышно.        –Хорошо.        –Не оставляй меня, сынок…       –Хорошо, Датч.        Оба снова затихли. Тишина. Приятная слабость. Тяжёлое, податливое тело... Медленно отстранившись, Датч взглянул в чужое лицо, захватил в свои ладони. Мика замер, но не отступил. В темноте стало видно, как тревожно забегали у него глаза. Это был странный взгляд, опасливый и бесцеремонный одновременно. Мика медленно покачнулся вперёд и оставил мазаный поцелуй в уголок рта. Губы у него были мокрые и холодные, а дыхание, напротив, горячее как у животного. Датч неприязненно осклабился, но не отдалился. От внезапной близости едва закружилась голова, а в животе стало сворачиваться какое-то тяжелое и сладкое чувство. Внезапно для себя он обнаружил, что это, в сущности, и не важно, чьи руки прикасаются к тебе– женские или мужские. Если они прикасаются правильно, с правильно выверенными настойчивостью и робостью, такое прикосновение всегда приятно и порождает в теле недвусмысленный ответ. И ответ этот был так внезапен и так неукротим, что сам Датч на короткое время потерял связь с действительностью. Схватив Мику за волосы покрепче он толкнул того в сторону стола и попробовал развернуть к себе спиной. Тот, однако, быстро спохватился– звериный инстинкт оказался сильнее минутного помутнения– и удержался на месте. На мгновение поднялся ужасный грохот– пыхтение, скрип и суетливый шорох сапог по полу. Стол с шумом проехал до стены. Две разъяренных тени дернулись в сторону, и Датч толкнул Мику к стене, прильнул всем телом к чужому– жесткому и неподатливому. Попробовал сбить с ног ударном под колено, но и в этот раз человек напротив оказался проворнее. Здесь то и обнаруживалась главная неприятность их положения– несмотря на некоторые двусмысленные повадки Мика не был девицей, и подавить его было совсем не просто. Стукнувшись затылком о стену, тот сдавленно ухнул и расставил ноги пошире, чтобы удержать равновесие.        –Чёрта с два,– прошипел он ни то испуганно, ни то раздраженно,– я тебе не сучка.       На несколько неподвижных мгновений создавалась странная и даже нелепая картина. В воцарившейся тишине шорох дыхания казался невыносимо громким, близким, проникающим. Шесть ударов сердца, и рука Мики вдруг проскользнула между их тел и быстро зашевелилась на чужом ремне. Снова послышался скрип кожи и тихий лязг пряжки. К горлу подкатила тошнота, но Датч не отшатнулся, а только чуть сильнее сцепил хватку на чужом плече. Наглая ладонь тем временем царапнула живот и проскользнула под панталоны. Пальцы у Мики были нервные и мозолистые. Тот не был деликатен– ощупал грубовато и насухо– с тем же бесцеремонным любопытством осматривают товар у оружейника и проверяют лошадям зубы– затем угодливо осклабился и качнул запястьем. Член приятно потяжелел, но все же в этом прикосновении нельзя было забыться. Тогда Датч сцепил зубы и надавил на чужое плечо, заставляв человека напротив остановиться и вопросительно поднять глаза. На этот раз, однако, Мика упираться не стал, и после недолгого замешательства вдруг выпутался из плаща и упал на колени. Теплое дыхание задрожало на открытой коже, и Датч, снова чувствуя головокружение, поспешно оперся рукой о стену. Чужая ладонь дразняще тронула под ягодицей, затем переместилась на бедро. Что-то прошуршало по полу, и внезапно стало горячо и мокро… о, господи.        Датч шумно выдохнул через нос и закрыл глаза. Под веками заползали какие-то смутные пятна, пару раз вспыхнули синеватые очертания комнаты и глаза-стекляшки, преследующие даже в здесь, в небытие. Он никого не представлял и намеренно избегал любых чувственных образов. В этом механическом удовольствии он был сам по себе, и осознание этого одиночества пробуждало глубоко внутри какой-то болезненный, нарциссический почти восторг. Человек стоял перед ним на коленях, и он как бы смотрел на себя его глазами. Это было приятное чувство– видеть себя со стороны. Так или иначе, в глазах посторонних он всегда был лучше, сильнее и могущественнее, чем есть на самом деле.       Мика устроился поудобнее и запустил вторую ладонь под чужую рубашку, пригладил жесткие волосы на животе. Он не имитировал смущения и не играл в нежность. Нет, он был топорен и развязен– очень скверное сочетание. Но телу плевать на изящество и хитрости любовной игры. Впадая в животную страсть, оно становится и грубым и вульгарным, и в этом, как и во всяком проявлении природного, есть нечто необъяснимо завораживающее. Тишину рассек лихорадочный выдох, и Датч инстинктивно качнул бедрами. Внизу собралось зудящее напряжение, которое в одно мгновение вдруг разбежалось по телу судорогой. Мика тихо промычал и по неосторожности задел зубами, но всё это были лишь посторонние ощущения– короткие вспышки действительности среди серого шума. Датч зажмурился и на несколько мгновений припал лбом к стене, пошатываясь и глубоко дыша. Когда же он снова открыл глаза, то обнаружил, что Мика по-прежнему сидит на коленях. Лицо у него зарозовело и блестело от испарины. Поймав ответный взгляд, он странно встревожился и подставил голову под чужую ладонь. Датч шевельнул рукой и почувствовал под пальцами гладкие и скользкие волосы. Да, теперь совсем короткие. И белые, как шерсть у дьявольского зверя.        Что же это был за взгляд такой? Озлобленный, как у самого страшного недруга, и преданный, как у самого большого глупца. Этот взгляд невозможно было выносить и потому именно, что он так приковывал к себе. Заправившись чуть дрожащими руками, Датч поспешил поднять Мику с пола и, не найдя слов, неловко привлек к себе. Объятие вышло странным– в силу старой привычки в нём ощутилось нечто властно-снисходительное, почти отеческое. Мика замер, но не отмахнулся. Щекой Датч почувствовал его сбитое дыхание, бедром– непроизвольный инстинкт плоти. Казалось, точно бы вот-вот должно произойти нечто ужасное, нечто внезапное и болезненное. Нечто внешнее, что избавило бы обоих от этой вымученной близости. Но воздух был спокоен, и в этом спокойствии зарождалась новая безымянная тайна.

***

      Датч наконец поднял голову, и порыв ветра тронул волосы. По высокой траве прокатился шелест, и на несколько мгновений дремлющая в зное природа мягко заволновалась. Со склона открывался вид на плато, уходящее на три мили вперёд. Там вдалеке, под самым горизонтом, пастухи перегоняли скот, и их едва различимые фигуры подрагивали на солнце. Заложив палец между страниц, Датч огляделся кругом. Чуть на спуске, футах в пятнадцати, чернела воронка от костра, а на невысоких мескитовых кустах сохло белье. Хозия дремал там же, притаившись в тени и надвинув шляпу на лицо. Датч снял сапог и швырнул. Тот с шумом угодил в куст и упал в пыль. Хозия поднял глаза и интуитивно задержал руку у лежащей рядом кобуры– впрочем, всего на пару мгновений.        –Ты послушай вот это,– крикнул Датч и сощурился в книгу,– я с теми, кто верит в свободу наслаждений, я участник ночных оргий вместе с молодыми, я танцую с танцующими и выпиваю с пьяницами… так… кого-нибудь отвергнутого всеми я выбираю другом дорогим,– заключил он и многозначительно вскинул подбородок.        Хозия сонно пощурился и почесал щеку.        –Старик Уитмен хорошо бы вписался в наше предприятие,– пробормотал он и поднялся на ноги,– где Артур?       –Надеется найти какую-нибудь живность на обед.       Лениво размявшись, Хозия стянул с куста брюки и рубашку и стал одеваться. Затем наклонился, подобрал сапог и бросил тот обратно к хозяину.        –Болван. Ему бы дальше читать учиться.        –Ты слушай!– бросил Датч и снова уставился в книгу,– пусть он беспутен, груб и неотесан. Путь будет осужден за совершенные дела– я больше не сыграю в этом роли. Зачем мне лишаться общества компаньонов? О вы, отверженные, уж я-то вас не стану отвергать, Я буду вместе с вами—ваш поэт. И вам отдам всего себя, как никому другому.        Снова поднялся ветер. Хозия чертыхнулся и поспешил удержать шляпу. Стада продолжали двигаться по плавящемуся горизонту. Наступало долгое и засушливое лето.        –О вы, отверженные…– задумчиво повторил Датч и выдернул страницу.