О голоде

Альвеолы наполняются кислородом, грудная клетка увеличивается, а затем вновь теряет округлую форму. Кровь усиленно культивируется по худенькому женскому телу, неприятно обжигая сердечную мышцу. Кажется, она уже давно отмерла, но всё же жалобно стонет, в надежде заполучить прощение. Ткани медленно тлеют, завлекаясь огнем внутри грудной клетки. Межреберные промежутки жжет, и я наблюдаю, как вываливаются клубни дыма из приоткрытого дня. Пепел создает пелену перед глазами. Слизистую жжет, и я судорожно моргаю. Крупные слезы скатываются по щекам, и я вновь давлюсь облаком дыма. — Р-р-р… — словно зверь. Подтягиваю железное кольцо, смыкая вокруг лодыжки. Раскаленный металл впивается в нежную кожу, и с пухлых губ слетает жалобный всхлип. Эмоция ярости вспыхивает внизу живота, когда рецепторы улавливают запах свежей крови, издающейся в десятке километров от моего нахождения. Сопротивление живости в моей душе вступает в противоборство вырваться из закрепившихся оков, не замечая боль, прожигающую и испепеляющую все мышцы. Прикладываю неимоверные усилия, вновь прижимаясь спиной к полу. Не допустить. — Нет, нет, нет. — жалобно, почти моля. Нечто вырывается из моего тела, когда железо соприкасается с запястьем. На руках прорисовываются черные ниточки запекшегося прошлого, и я стону. Невероятный голод порабощает сознание, дурманит разум и не позволяет здраво мыслить. Кости содрогаются, колени выворачиваются в противоположную сторону, и яростный вопль боли слетает с моих уст. — Ааа! Распятое тело, покрытое изображением темной паутины, будоражит. Крупные мурашки пробегают по позвоночному столбу, и я ощущаю, как хрустит каждый позвонок. Спина выгибается под превращением в нечто неживое, неестественное и чуждое. Ногой подталкиваю миску, заполненной алой жидкостью, с диким желанием всматриваясь в её цвет. Манящая. Подобно дикому животному, набрасываюсь на кровь, вкушая главное безрассудство в своей жизни. Наслаждаюсь приятным покалыванием на языке и вкусом спертого железа. — Шшш, — розоватый хвост крысы прячется за каменной кладкой церкви. Скалюсь. Грызун содрогается и мигом вылетает из разваливающегося здания. Капли крови с неестественным грохотом падают на темный кафель заброшенной церквушки, оставляя яркие дорожки в уголках рта. Давлюсь, жадно поглощая самый привлекательный напиток. Кашель побуждает брызгам разлететься по разведенным ногам, пачкая джинсовую ткань. Вновь поддаюсь вперед, и оковы впиваются в эпителий запястьев. Всхлип слетает с губ, и сероватый клубок пара вздымается над моей живучей оболочкой. Нервно дергаю головой, снова вкушая оставшуюся свежую кровь. Обеспокоенность усмиряется, и тело вновь возвращается в умиротворение. Спокойствие приятно восседает за грудиной, и я откидываюсь назад, осознавая вновь пережитое полнолуние. — Справилась? Сытость приходит на смену обезумевшему голоду. Мышцы ослабляются, а черная, как мгла, роспись исчезает с бархатистой женской кожей. И если когда-то желание вкусить человека возьмет вверх, то я мгновенно стяну медальон со своей шеи и сожгу себя на ярком пламени будущего поколений. Я не убийца. Веки прикрываются под тяжестью пережитых эмоций, и я на мгновение позволяю себе забыться и ощутиться в царстве Морфея. Немного жмурюсь, стараясь избавиться от назойливого аромата крови. Неприятного, назойливого и добытого лживостью остатков человечности. Возможно, это могло спасти кого-то или даже воскресить. Но я поступила иначе, спасла окружающих от себя, не погубив их реальность. Кажется, мне вовсе не место в этой стране, здраво продвигающей взгляды о подмоге, взаимопомощи и любви к ближнему. Хотя бы потому, что любовь — это нечто абстрактное для мыслей шестнадцатилетней девочки. Прекрасное, далекое, возможно когда-то и ощутимое, но принёсшее лишь жгучее разочарование. Задерживаю дыхание, надеясь перестать ощущать собственную беспомощность.

***

Старательно вырисовываю буквы в пролинованной тетраде. Брови немного сведены на переносице, нижняя губа поджата, а спина напряжена. Толчок в плечо побуждает кисть съехать с намеченной траектории, и чернила оставляют жирный след по всему листу. Искреннее изумление отображается на миловидном лице, и я недовольно поворачиваю шею в сторону обидчика. — Ой, Полинка, извини, я случайно! — отыгрывает одноклассник, пока мои кулачки сжимаются. Ненависть медленно подкатывает к горлу, и я судорожно сглатываю, стараясь прикрыть возрастающее в зрачках недовольство. Веки прикрываются под неспешным обратным отсчетом для успокоения. — Ивочкин, тебе что нужно? — сквозь зубы шепчу я, стараясь не нажить себе врагов в первые дни обучения. — Так я познакомиться хотел, а ты вон как, уже меня знаешь! — напускно отвечает мальчишка. — Уйди. Пожалуйста. Недовольно приподнимаюсь со стула, увеличивая превосходство в росте. Между нами целая голова монумента Пушкина, не иначе. — Не переживай, я через годик подросту, и мы отлично будем смотреться! — весело заявляет Ивочкин, пальцем захватывая кудряшку, обрамляющую плавные изгибы лица. — Хотя знаешь, это ведь совершенно не помеха! Нет разницы физической, когда мы живем в равной социалистической республике! Мимика его лица неприятна и провоцирует рвотный рефлекс, губы судорожно ухватывают порцию кислорода, наплевав на физиологические законы измененного тела. Кажется, что именно сейчас это необходимо для мозговых извилин. Для удержания собственной ненависти и сохранения её внутри. — Твой эмоциональный голод утех никогда не перекроет истинную жажду. — слова вырываются прежде, чем я осмысляю сказанное. Я не уверена, что способна сдержаться, находясь в смятении после пережитого полнолуния два дня назад. И от этого становится страшно. Лишь единственная мысль о неведении провоцирует дрожь в коленных чашечках. — Как от тебя вкусно пахнет… Шепот одноклассника раздражает барабанную перепонку, и я ощущаю, как сильно она шевелится, под натиском каждого звука, издающегося его голосовыми связками. Наклоняется к девичьей шее, застывая в нескольких сантиметров от сонной артерии. Выдыхаю ранее захваченный воздух, обжигая его своим дыханием. Его действия чужды и отвратительны. Неуверенность высылает в подкорковом веществе. Так, словно он пытается оказать влияние на моё тело и заставить руководить. — Не смей! — срывается с моих уст, когда я улавливаю нечто, схожее с сосательным аппаратом. Некогда значимый переезд позволил мне вновь вступить на почву, кишащую зверями в человеческом обличии. — Ну же, Полинка, будет не больно и мы всегда сможем быть вместе! — Нет. Поддается чуть ближе, резко отпрянув от нежной кожи. Фокусируюсь на спокойствие, желая не показать свой схожий статус. Шумно моргаю длинными ресницами, не позволяя красноте насытить белки глаз. Он не должен знать. — Какого?.. Почему?.. — недоумевает Ивочкин, находясь в неведении от неисполнения собственного желания. — Отошел от неё! — грубая просьба позади побуждает обернуться. Запыхавшийся Валерка стоит в дверном проеме, грозно всматриваясь в лицо моего обидчика. Его глаза мельтешат с лица Ивочкина до его пиджака, и я вторю его взгляду, вновь замечая небольшой алый значок. Тщательно осматриваю портрет Ленина, выбитый серебристым цветом и вновь изображаю наполнение грудной клетки. — Ох, Валерка, не лезь, куда не следует! — смешливо произносит Ивочкин, но всё же капитулирует в сторону выхода. — Она же не знает правду о тебе, хочешь, я буду вашим проповедником? — Замолчи! — рычит Лагунов, и я улавливаю прежние вибрации моей злости. — Исчезни, прежде, чем я не смогу остановиться. Обидчик демонстративно приподнимает ладони и выходит из класса. — Увидимся, ребятки! Приподнимаю портфель, болтающийся на деревянном крючке. Спешно складываю учебники, стараясь как можно скорее запихнуть тетради и исчезнуть с поля, кишащего нечестью. — Всё точно также, всё точно также. — под нос бурчу я, вновь сталкиваясь со страхом. Прежде желанный аромат крови ударяет в ноздри, и нечто вырисовывает силуэт кареглазой девочки, поранившейся об железную линейку. Её плач провоцирует отголоски в сознании. Так, словно каждый всхлип ударяется об черепную коробку и отлетает. Откидываю портфель, плюхаясь на стульчик. Жажды нет, есть лишь никчемная зависимость сделать из неё марионетку, подчинить своим желаниям и руководить. — С тобой всё в порядке? — заботливый вопрос побуждает приоткрыть веки. Валера присаживается на корточки в полуметре от моего тела. Его глаза наполнены беспокойством и заботой. — Да. Немного опускаю взгляд, соприкасаясь со значком. Кости пробивает током, и пазл в голове медленно выстраивается. Неужели эпитеты Анастасийки об особенности молодого человека заключены лишь в статусе вампиризма? Тогда очевидно, что всё положительное меркнет раньше, чем я успею узнать его чуть ближе. — О чем говорил Ивочкин? Легко не любить собственное отражение, когда понимаешь, что внутри тебя живет убийца, а ты лишь материал, существующий в его мыслях, похоти и жажде. Тяжелее отказаться от возможных друзей, если они обладают схожим недугом, но не контролируют свои особенности во благо человечества. — Понятия не имею. Возможно, о моей излишней эмпатии к умным девочкам. — его слова пропитаны ложью. — Извини, мне пора. Вновь подскакиваю с места, судорожно запихивая пинал в кожаный портфель, подаренный родителями в прошлый учебный год. Почти новый. И даже мелкие потертости незаметны. — Почему? Я тебя чем-то обидел? — кисть Валерки соприкасается с моим запястьем, и я немного оборачиваюсь — Мы никогда не сможем стать друзьями, Валер, если не будем честны друг с другом. Но кажется, к этому не готовы ни ты, ни я. — с грустной улыбкой отвечаю я, не спеша освобождаясь от оков мальчишки. — Поль… Страшно ли мне? Очень. Кажется, что единственным выходом в сложившейся ситуации является упрашивание родителей о моем переезде к бабушке под Ленинград. Капать картошку, собирать ягоды, а вечерами ездить в районную школу. Отличный план по спасению собственной трусости. — Возможно, ты слышала легенды о… Его слова обрываются, и он плюхается на стул напротив, всматриваясь в собственные пальцы, сцепленные в замок. — Как чертовски сложно произносить что-то, когда не знаешь к чему приведет эта откровенность. — вторю его мыслям. Он боится. Также как и я. — Почему он отпрянул от тебя? — неожиданно произносит Валерка, словно поймав еле значимую догадку в свои руки. Отрицательно покачиваю головой, защелкивая серебристую кнопочку на портфеле. Мне не нужно отрицать произошедшее, чтобы не быть лгуньей. Но я не должна заявлять об этом открыто, когда моя жизнь наполнена копной глупых предположений. Ведь так? — Значок на твоем пиджаке… Для чего он? — интересуюсь я, вступая в своеобразную конфронтацию с собственными мыслями и давлением возможного друга. — Он позволяет мне существовать в дневное время, иначе я просто испепелюсь. Я — кровопиец, нечесть, дикий зверь. Его слова звучат подобно признанию на Красной площади пред обезумевшей толпой. И я совершаю небольшой шажок к нему навстречу. Я не позволю тонуть мальчишке в грязи собственных мыслей. Аккуратно залезаю под светлую рубашку, ощупывая серебристый медальон. Парень внимательно следит за моими движениями, пока я вынимаю его из-под ткани, обнажая перед лицом собеседника. — Это… — тихо произношу я, подушечками пальцев трогая медальон. Рифленая поверхность украшения, плавные изгибы и ручная работа Сибирского художника, исполнившего это художество для своей возлюбленной сотню лет назад. Изумительной красоты украшение. — Мой оберег, — на выдохе выпаливаю я, осознавая нелепость изображения лживого дыхания. — Он позволяет мне ходить под лучами теплого солнышка, гулять в парке, наслаждаться летними деньками, собирать цветы в поле и вкушать оставшиеся прелести жизни. Глаза Валерки наполнены светом. Таким же, как и мой детский монолог, вызывающий приятный трепет в грудине. — Боже, Полинка… Он с неприкрытым изумлением вкушает мою откровенность, и я вновь сталкиваюсь с осознанием, что возможно, он не следует нелепым канонам новой человечности, которыми руковожусь я. Глупая, Полинка, глупая! — Ты когда-то пил… — мой вопрос обрывается. — Нет! Все три года после превращения Игорь запирает меня в полнолуния в бывшим монастыре и дает собственную кровь. Его слова звучат честно. Мне хочется верить, что его откровенность не придумана и это действительно соответствует реальности. Мне хочется думать, что существует кто-то, способный понять то, что переживаю я. Вот уже 393 дня. — Как давно это с тобой? — С прошлого лета. Со смены из «Альбатроса» я вернулась в иной ипостаси. Светлые глаза Валерки округляются, отображая искренне изумление. Покачиваю головой, избавляясь от жгучих воспоминаний, доставляющих невероятную боль. Кажется, пережитое никогда не забудется. — Снова лагерь… Киваю, ухватываясь за кожаную ручку портфеля. — Прости, Валерка, но мне нужно побыть одной. Ты первый, кому я доверила свой секрет. Неуверенно дёргает головой, явно борясь с желанием задать сотни вопросов. И мне действительно хотелось бы оказаться уверенной и честной взрослой, отчеканивающей ответ прежде, чем обдумаешь. Но мне шестнадцать и мне страшно. Кажется, раны ещё достаточно свежие, чтобы кровоточить. И если кровь как прежде уже не культивируется в организме, то излиться наружу может. — Полинка, пойдем с нами в парк завтра. Я докажу, что ты можешь доверять мне. Положительно киваю. — Прежде я уже доверяла, Валерка, и теперь перед тобой лишь облик человека с внутренностями монстра. Но я нуждаюсь в поддержке, я обязана быть честной, я должна оказать помощь тем, кто находится в схожей ситуации, я должна попробовать спасти всех тех, кто может оказаться под влиянием в школе, кишащей вампирами. Любой шаг в сторону спровоцирует взрыв из туш. Я должна спасти себя.

***