О пустоте

Небольшие рюши на хлопковых шортах приятно щекочут бедра. Тоненькие пальчики соприкасаются с нежной кожей, несколько раз почесывая в разных направлениях. Голубые глаза с сероватыми вкраплениями всматриваются в текст книги, добытой мамой по знакомству на прошлой работе в центре лингвистики и коммуникации с иностранными гражданами. Кажется, она отдала повышение тете Жанне, которая предпочитает существовать за деньги толстосума. Её уверенность о необходимой смене спонсора раз в квартал будоражит юношеский максимализм. Как возможно пускать человека в постель, прежде чем он займет место в сердце? — Шекспир остался в прошлом… — шепчу себе под нос, откладывая книгу на тумбочку. Тишина разносится по квартире, и я вновь устремляю взор на настенные часы. Полночь. Родители точно остались у папиного коллеги в дачном поселке под Куйбышевым. Зевота нападает на щупленькое тело, и я прикрываю ладошкой рот. — Кажется, пора ложиться. Яркий стук в входную дверь, побуждает вжаться в мягкую обивку кресла. Становится неуютно. Стук повторяется, и я слышу как скрипит дверное полотно. Так, словно совсем скоро слетит с петель. Не спеша приподнимаюсь с мебели, двигаясь мелкими шажками вдоль стены гостиной. Сердце точно бы выпрыгнуло, если бы продолжило снабжаться кровью. — Открывай! Немного поджимаю губу, узнавая голос вновь прибывшего. Несколько раз прокручиваю замок, а затем снимаю петельку серебристого цвета. Дверь распахивается. — Здрав… — приветствие обрывается. Валерка с множественными темными нитями, пронизывающими его тело, стоит в проеме. Его брови опущены и сведены к переносице, белки пропитаны кровью, и я с ужасом осознаю, что смотрюсь в собственное отражение. Неужели я действительно схожа с диким зверем? Монстром, которым пугают детей в младшей школе? — Это ты сделала?! — крик Лагунова провоцирует дрожь в коленях. Паника овладевает сознанием, и я судорожно копошусь в собственных воспоминаниях, надеясь откопать необходимое. Но вместо этого — пустота. Кромешная, схожая с черной дырой — пустота. — Что? О чем ты, Валера? Его силуэт мгновенно оказывается рядом. Грозно перехватывает мои предплечья, сжимая настолько сильно, что нечто внутри девичьего тела пробуждается. Нужда в безопасности главенствует, и я чувствую, как кости наливаются сталью. Рывком освобождаюсь от оков, удерживая вновь возникшее желание ощутить превосходство. — Я не смогу себя контролировать, если ты ещё раз коснешься меня! — грубо заявляю я, совершая несколько шагов назад. — Просто скажи мне! Тело юноши надвигается, а его некогда голубые глаза всё ещё отблесками просвечиваются сквозь кровавую оболочку. — Ты! Это сделала ты?! — Я ничего не понимаю! Прийди в себя! Вновь настигает моё тело, рывком прижимая к стене. Страх порабощается злостью, и я выставляю руки вперед, ударяясь ладонями об мужские плечи. Валерка отлетает на несколько метров, плюхаясь на паркет в гостиной. Грохот эхом проносится по квартире, пока я уверенно всматриваюсь в некогда добродушное лицо юноши. Каждая клеточка его тела пропитана ненавистью и болью, наполняющую пустоту моего непонимания. — Что произошло? — сквозь зубы интересуюсь я, до боли впиваясь ногтями в нежную кожу ладоней. Соскребаю остатки самообладания, всё ещё надеясь победить в немыслимой борьбе между нечто и здравым смыслом. Безумство парня утихомиривается, и я наблюдаю, как ослабляются плечи Валерки. Судорожно выдыхает, удобно усаживаясь на паркете. — Анастасийка мертва. Кажется, именно сейчас сердце пропустило удар. Прежде, чем снова замерло. Навечно. Ноги подгибаются, и я плюхаюсь на пол. Коленные чашечки больно впиваются в деревянные стыки кладки. Разгоряченные слезы скатываются по щекам, а нелепая дрожь в кончиках пальцев провоцирует онемение. — Что? Я не понимаю… Мой бубнеж стоит у истоков ярости, медленно взращенную внизу диафрагмы. Обхватываю ножку тумбы, рывком дёргая на себя. Мебель с воплем падает, и одна из дверок слетает с петель. — Я нашел её во дворе. Артерия была вскрыта, а её волосы пропитаны кровью. Я видел силуэт, он промчался по крыше дома, но я не смог его догнать. Непонимание. — Почему ты не был рядом? — отрывисто интересуюсь я, когда слезы неустанно омывают светлую кожу лица. Боль вспыхивает в его зрачках, и я замечаю, как краснота в сетчатке его глаз стерлась под натиском новой эмоции. — Мы повздорили. Она хотела… — Валерка умолкает, пока я судорожно вытираю лицо локтем. — Она хотела, чтобы мы обозначили наши отношения. Но я… — Не важно! — отчеканиваю, приподнимаясь с пола. — Как ты мог подумать, что это сделала я?! — Важно! Если бы я не посмел сморозить всю эту чепуху, то она не ушла бы из квартиры. Недоверие медленно гложет нейронные связи, неприятно раздражая рецепторы. Оболочка содрогается, и я замечаю крупные точки на коже, схожей с гусиной. Из меня выщипали оставшиеся мечты о грядущем счастье в кругу возможных друзей. И совсем скоро на смену вырастут черные, как смоль, перышки с ароматом мазута и привкусом несчастья. — Извини, Поль, я — дурак! Глупый дурак! Но ты единственная, кто является не просто тушкой, а обладает силами и не подвластна внушению. Ты такая же как я… — Если ты говоришь о нашей схожести, то почему ты уверен, что это сделал не ты? — Что?.. Изумление на лице Валерки убеждает меня в глупости произнесенного. Кажется, это именно то, что он так опасался услышать. Самое отвратительное — это находить сомнение в людях, которые могли бы стать тебе близкими. Но вместо этого вы стреляете друг в друга мелкие шарики обвинений и вступаете в противоборство в первую очередь с собственными внутренностями. — Я должен найти того, кто это сделал. Если его поступок был ознаменованием, то совсем скоро он позволит узнать о себе. — сквозь боль произносит Валерка, и я ежусь. — Я не понимаю… Я бежала именно от этого! Отказаться от возможности жить в городе, кишащем такими, как я. Но вот я переехала, а всё ещё сильнее усугубилось. Мне чертовски необходимо поддержать его. Заставить поверить, что мы справимся. Но прежде чем, я смогу вымолвить подобное, мне нужно убедить в этом себя. И принять. Смерть самой миловидной девочки с твердым характером, доброй улыбкой и тотальной непосредственностью. И если бы мои внутренности могли бы кричать от боли, то они излагали бы текста из «Ромео и Джульетты». Подростковые отношения, приведшие к гибели чудесного создания. И кажется, эта утопия теперь будет излагаться лишь устами Анастасийки. — Прости меня. Еле заметно киваю, стараясь смириться с реальностью происходящего. Кажется, что все это лживо и не соответствует действительности. Безоблачные фантазии не могли одномоментно смениться на пустоту. Особенно на смерть единственной девочки, общающийся со мной потому что я — Полинка Романова, а не зубрилка, способная оказать всестороннюю поддержку в учебном процессе и вне его. — Тебе стоит уйти, Валер, родители скоро вернутся. — ложь во благо моего истерического неспокойствия. Кивает. Кажется, пустота наполняется болью, а затем вновь опустошается. Сегодня судьба испила мою жизнь до дна.

***

Алые розы тлеют в хрупкой кисти. Судорожно вздыхаю, сжимая ладонь в кулачок. Беловатые рисунки прорисовываются на суставчиках, и я ненароком заостряю внимание на проявлениях собственной беспомощности. Нехотя приподнимаю взгляд, исподлобья густых ресниц, всматриваясь в небольшую фотографию светловолосой девочки. Соответствие каноном. И ленточку повязали, и медведя запихнули. И лишь избранные знают, что игрушки плюшевые не любила, предпочитала коротать вечера за прочтением романов с иронически прекрасным концом. Любовь всегда побеждала. Даже сейчас, когда земля камнями падает на каркасное полотно гроба, печатается невидимый эпилог окончания её бренной жизни. — Поль, ты как? — вопрос Игоря побуждает отпрянуть от мыслей. Пожимаю плечами. Судорожно моргаю, когда земля вновь падает на гроб. Кажется, ещё немного и возникнет нервный тик. — Кто это мог сделать? — тихо шепчу я, и слизистая глаза покрывается прозрачным влажным полотном. Знакомый пожимает плечами, и я выдыхаю. Кажется, в этом нет необходимости уже четыреста дней и только сейчас я поняла, что это нужно не для физиологических потребностей организма, а для эмоциональных. Своеобразная разрядка для отображения усталости, недовольства, страха. А мне страшно. — Мы обязательно его найдем, Поль. — Сколько ещё должно погибнуть? Страшно настолько, что бессознательное вырисовывает стопку из трупов. И во главе лежат родители. Мама томно дышит, а папа держит её за мизинец. Так, как было прежде в моменты неудач. — Тебе нужно отдохнуть. Давай я тебя провожу. — заботливо произносит Валерка, и я ощущаю, как вспыхивает ярость в грудной клетке. Брови сводятся на переносице, и я недовольно оборачиваюсь к человеку, не заслуживающего столь пылкий поток эмоций. И если разум неустанно убеждает в его невиновности, то бывшая человечность упрямо твердит о том, что этого можно было избежать. И кладбище, и пустоты, разжигающей наши тела. — Не нужно, — сквозь зубы шиплю я, стараясь совладать с нахлынувшем юношеским максимализмом. — Я… я бежала именно от этого! За мной по пятам следует смерть! Мой голос дрожит и срывается на крик. Незнакомые ноты в собственной интонации пугают и побуждают остолбенеть. Кожа покрывается крупными мурашками, а пред глазами вспыхивает алая завеса с темными силуэтом, пристально наблюдающим за нами. Нечто завлекает к себе, и я шумно моргаю, когда друзья тормошат моё тело за локоть. — Он здесь… — во рту пересохло, а в глотке застыл ком. Валерка судорожно оборачивается, рассматривая каждого человека на кладбище. — Где? Ты его видишь? Вновь всматриваюсь в толпу, когда хрупкие колени подгибаются и падают на сырой осенний асфальт. Плачь погоды меркнет под трагичным воем родителей Анастасийски. Звуки сливаются воедино, а тело сообщает о предательски возникшем ощущении беспомощности. Пустота вновь сменилась отвратительной эмоцией, припоминающей о моей прежней жизни. Ладошка разжимается, и алые бутоны выпадают из некогда цепкой хватки. — Полинка, ты меня слышишь? Теплые руки обвивают моё тело, не позволяя упасть. Нехотя обвиваю шею спасителя, утыкаясь в прохладную ямку на его шее. Прошлая ненависть гаснет и на смену вновь приходит пустота. Необъятная, с темными подтеками и пропитанная ненавистью к реальной действительности. Юноша ласково поглаживает мою спину, и я ощущаю, как ослабляются мышцы. — Игорь, дай ключи. Я отнесу её в машину. Отголоски фраз ударяются об осколки сознания, разбитого под натиском кувалды-опустошения. Такое не случалось прежде и потому так чуждо и необъяснимо. — Ты вся бледная. Усаживает моё тело на кожаное сидение автомобиля, и я спешно облокачиваюсь на спинку. Веки прикрыты, на лбу прорисовывается испарина, а внизу затягивается тугой узел. Психологическая незащищенность ответила жаждой в отключении тела от действительности. — Полинка, попей. Прикрываю глаза, мгновенно соприкасаясь с обеспокоенным взором Валерки. Его голубая радужка донельзя наполнена заботой и желанием оказать поддержку. — Прости, я не должна была срываться… — мой голос звучит хрипло. — Ты права… — грустно отвечает Валера, пока я жадно опустошаю бутылочку с прохладной водой. — Если бы я смог подобрать слова, то Анастасийка бы не выбежала на улицу. Пожимаю плечами. В параллельной вселенной мы все счастливы и не обречены на бессмертные пороки жажды и безумства. Но это не здесь. В нашем потоке реальности я — монстр, затерявшийся в собственном сознании. И мне не выбраться. — Знаешь, каждое лето я ездила к бабушке в Ленинградскую область. Мы собирали малину, ежевику, а вечерами смотрели на солнце, медленно уходящее в воду Финского залива. — тихо рассказываю я, опасаясь собственных теплых воспоминаний. — А в том году отцу предложили путевку в лагерь. Вместо бабушки я оказалась в ловушке вампиров, жаждущих забрать главенство. — Как так получилось, что ты обратилась? Ток пробивает кости, и я содрогаюсь. Память мгновенно вырисовывает багровые отметины на ногах, граничащих с гематомами. Болевые стоны из прошлого побуждают прикрыть глаза, крики смешиваются с предвкушением финала. Казалось, что я должна остаться там. Не выжить. Кровоточащая рана в животе и щупленькая ручка, так неумело зажимающая глубокий порез. Дыхание было сперто, сердце бешено колотилось и именно тогда, я и умерла. — Меня спасли. — От чего? — недоумевает Валерка, и я сбивчиво покачиваю головой. Говорить о пережитом сложно. Но переживать это снова и снова, вопреки желанию, ещё более невыносимо. — Ты не обязана говорить, если не хочешь. — тихо произносит Лагунов, убирая кудряшку с моего лба. — Но я всегда буду рядом, если позволишь. Мои губы немного содрогаются, и я еле уловимо киваю. Благодарно сжимаю ладонь Валерки, побуждая юношу сесть рядом. — Мы должны его найти, Валер. Пустота наполняется благодарностью. Цвета скошенной травы, запаха Волги и вкусом черники, собранной где-то загородом. От него веет надеждой, что когда-то мучения завершатся, а пережитое не будет доставлять дискомфорт, а приносить свободу. Такую дурманящую и необыкновенную. — Найдем, Поль, обязательно найдем. — ласково говорит Валерка, чуть сильнее сжимая мою ладонь. — О! А я вас искала! Дверь в автобус открывается, и темноволосая девочка с бубликами оказывается в проеме. Она не выглядит несчастной, на её лице не виднеются синяки от недостатка сна, а интонация пропитана радостью от обнаружения наших тел, спрятанных от окружающих. И вот её губы искажаются в улыбке, и меня начинает мутить. — Ты чего хотела, Рит? — вопрос Лагунова побуждает вытянуть кисть из его хватки. Вот и поддержал. — Полинка, слушай, а ты тоже чтоли… — бестактность Риты будоражит. Почти также, как глупость Валерки, рассказавшего о столь значимом секрете. Немного поворачиваю шею, недоуменно уставляясь в лицо юноши. Тот еле уловимо дёргает плечами, подтверждая мои догадки: он рассказал о своей особенности. — Зачем? — тихо, почти бесшумно. — Не обвиняй своего друга, Поль. Я сама проследила за ними в полнолуние. Вот им и пришлось рассказать. Недоверчиво всматриваюсь в лицо вновь прибывшей, приподнимаясь с кожаного диванчика. Тот издаёт жалобный скрип, схожий с царапаньем кошек в закрытую дверь. — Я пойду. Увидимся в школе. Моя реплика звучит довольно дружелюбно. А сосуд внутри вновь меняет содержимое и наполняется ненавистью. На смену пустоты всегда приходит нечто.

***