О страхах

Всматриваюсь в зеркальное полотно, вновь замечая болезненный оттенок кожи с синеватым отливом. Откладываю портфель на тумбу и пальчиками пощипываю ямочки на щечках, для отображения естественного кровообращения. Эпителий болезненно реагирует на чужеродные касания, вынуждено наполняя капилляры кровью. Розоватые пятнышки прорисовываются на девичьем личике, и я натянуто улыбаюсь, репетируя добродушную улыбку. — Я дома! — Проходи! Я на кухне! — издается из глубины квадратных метров. Мама мельтешит возле гарнитура, когда я прижимаюсь к её телу и оставляя мягкий поцелуй на её оголенном плече. Немного осунулась, кости выделяются чуть ярче, а глаза наполнены усталостью. Радостно оборачивается через плечо, указывая указательным на табурет возле стола. — Картошку жареную будешь? — предлагает женщина, и я весело киваю. — Ещё бы! Я голодна, как зверь! — и почти не лгу. Если изначально казалось, что жажда крови способна затмить любые физиологические процессы, то сейчас всё иначе. Организм в отсутствии крови существовать может, а психика без человеческой пищи — нет. Кажется, что тяжесть в желудке позволяет затмить любые желания монстра, существующего внутри хрупкого тела. — Совсем похудела, Поль, есть нужно. Присаживается на стул рядом, тщательно следя за моими движениями. Перенимаю прибор и не спеша набираю картофель, покрытый привлекательной корочкой. — Я ем, мамуль, видишь? — улыбчиво интересуюсь я, тщательно пережевывая. — Так тебе не это есть нужно. Побольше красного, чтобы кровь лучше циркулировала. Мимика на её лице немного изменилась, и я улавливаю блики незнакомой женщины. Картошка застывает комом, и я с усердием проглатываю пищу. Вскакиваю со стула, наполняя бокал водой из-под крана. Залпом опустошаю емкость, вновь сталкиваясь с трезвостью мыслей. — Ну ты чего застыла? Садись ешь, водохлеб! — обращается мама, и я сомневаюсь в истинности её мышления. — Всё некогда спросить, как похороны прошли? Говорят с Анастасийкой почти вся школа пришла попрощаться. И вновь невидимый (но такой чувствительный) удар по нежной коже щек. Все страхи, взращенные знаниями об особенностях таких как я, возродились огромным вихрем, схожим с цунами. — Это не ты… — почти не слышно. Внушение поработило её сознание и сейчас передо мной сидит нечто с обликом моей матери и внутренностями незнакомого человека. Неизведанного и чужого. Кто-то превратил близкого человека в услужливую куклу для передачи информации. Этакий проводник между главенствующим стратилатом и крошкой-Полиной. — Мам, что ему нужно? — шепчу я, вновь присев на стул. — Ох, так быстро! Радостно выдыхает, облокачиваясь на кисти рук. Искреннее удовольствие растекается по мимике женщины и мне становится неуютно. Чуждые эмоции раздражают кожу по всему телу, и я до боли впиваюсь ногтями в свое запястье. — Ты очень сообразительная, Полинка. И он это очень ценит. — улыбаясь произносит мать, пока я ногтями разрезаю собственную кожу. — Ты необходима ему. Прими себя как дар, перестань сковывать свою истинность цепями и наконец-то позволь себе возродиться в бессмертии. Перед тобой откроется столько дверей! А он поможет! Обязательно поможет! — Мам, ты предлагаешь мне стать убийцей? — жалобно шепчу я, борясь с детской слезливостью. Яркий смех слетает с уст родственницы, и я пропитываюсь омерзением. Кажется, моё тело окунули в крупную емкость с мазутом и безжалостно трут жесткой мочалкой, подаренной бабушкой в канун Нового года. — Это естественный отбор, Полинка, не больше. Нет ничего чудесней вершить судьбами! Тебе обязательно понравится! Перехватывает мою ладонь, и я подпрыгиваю, словно ошпаренная, со стула, застывая в кухонном проеме. — Естественный отбор — это не убийства! Главный страх воплотился. Я приобрела статус сироты при живых родителях. А значит теперь никто не испытывает во мне нужды и не ощущает обеспокоенность в моментах, когда я на несколько минут задерживаюсь с прогулки. — Передай ему, что я никогда не встану на его сторону! Слышишь? Никогда! — срываюсь на крик. — Тогда у меня не было выбора, но сейчас я лучше вонжу клинок себе в сердце, чем позволю себе следовать инстинктам! Смеется. — Полинка, а разве сердце у тебя осталось? Кажется, что обдаёт холодной водой. Дрожь ненависти прокатывается по всем суставчикам, и я ощущаю, как подгибаются колени. Почти также, как несколько дней назад во время похорон. И если тогда, я была поймана заботливыми руками Валерки, то сейчас свалюсь прямо в бездну неопознанных ощущений. Ногтями цепляюсь за кусочек айсберга семьи из прошлого, буквально вытягивая свое тельце на берег адекватности. — Я обещаю, что уничтожу его! В спешке захожу в спальню, сумбурно закидывая необходимые вещи в дорожную сумку. Не смочь жить с прежде любимыми людьми — больно. Настолько, что грудную клетку разъедает негодование. — Ты всё равно ему подчинишься, Полинка! Неверие страшно’.

***

Худенькие ножки перескакивают по ступеням, а спертый воздух нежелательно наполняет рот. Жжение в груди разъедает и, кажется, ещё немного и я вовсе задохнусь. Монстр, погибший от кислорода. Иронично. Пролет сменяется пролетом. Всматриваюсь в цифры на стеганной двери, и указательный палец нажимает на темную кнопку звонка. Приятная мелодия растекается по коридору, на что я судорожно оборачиваюсь, стараясь не побеспокоить соседей по лестничной клетке. — Поля? Что-то произошло? Изумление на лице Игоря смиряется моими внутренностями, и я неуверенно киваю. И выглядит так, словно я обязана доказать сознанию существующие проблемы, дабы встать на путь борьбы со страхами. Не позволить историческим предрассудкам поработить моё мышление и разрушить жизни близких людей. — Валерка у тебя? — запыхавшись интересуюсь я, и парень напротив неуверенно киваю. — Что с вами со всеми, черт возьми, такое? Пожимаю плечами, не находя ответ на риторический вопрос старшего знакомого. Парень беспрекословно перенимает сумку из моих рук, помогает снять джинсовую курточку и даже ободряюще улыбается, пока я залипаю на своё порозовевшее лицо в отражении потемневшего зеркала. Всё-таки есть что-то живое? — Есть будешь? Отрицательно покачиваю головой, припоминая недавний ужин. Прошло несколько часов, а на месте эмоциональной сытости лишь голод, разрастающийся под эмоцией страха. Лишь мысль о жареном картофеле побуждает тошноту подкатить к глотке. — Полинка? Что-то случилось? — Валерка подскакивает с дивана, не раздумывая приближаясь к моему телу. — Пойду чай налью… — ретируется Игорь, и я интуитивно дергаю головой. — Он был у меня дома. Слышишь, Валер, он был у меня дома! — срываюсь на крик и плюхаюсь на мягкую мебель. — Моя мать говорила подобно заговоренной. Не своими мыслями и даже не устоями комсомола, которому она верна больше, чем своему браку! Она побуждала меня стать на сторону убийцы! Она говорила, что я должна начать убивать! — Он сделал её тушкой… Лишь мимолетная мысль об укусе самой чудесной женщины провоцирует ненависть. Объемную, разрастающуюся и просто невыносимую. Нейроные связи замедляются, и я вновь сталкиваюсь с осознанием произнесенных им слов. И если у меня не хватило смелости, то он позволил себе откровенно заявить о новых обстоятельствах и статусах. Валерка честен перед собой. А я? — Он был и у моих родителей, Поль. Они просили задуматься о будущем и привлечь тебя. Так, словно талдычили свою любимую молитву перед ужином. Видимо мы ему неинтересны по отдельности. — Я никогда не смогу встать на его сторону… Я всегда выберу погибель, нежели отвратительный и дурманящий аромат крови. — честно заявляю я, пока Валерка присаживается рядом. — Если кто-то и погибнет, то не от меня. Ласково перенимает мои ладони и немного сжимает нежную кожу. Его руки прохладны. Также, как и мои. Но мельчайший контакт схож с проникновением иголочек, лежащих у бабушки на антресоли. Также сумбурно, приятно, но остро. Кажется, ощущения рядом с ним обостряются. — Мы влипли, друзья, и всё намного сложнее, чем три года назад в «Буревестнике». — уверенно говорит Игорь, удерживая в руках поднос с гранеными стаканами. Благодарно перенимаю емкость с горячим чаем, наслаждаясь свежим ароматом заварки. — Где мы могли бы получить хоть какую-то информацию? — тихо интересуюсь я, когда в проеме появляется темноволосая девушка. Она красива. На тонком безымянном пальце светится обручальное кольцо из золотистой платины, очаровывая мою снисходительность к ювелирным украшениям. Голубоватая радужка моих глаз мельтешит с лица вновь прибывшей до Игоря и обратно. Кажется, это очевидно. Их влюбленность пронизывает атмосферу просторной комнаты и побуждает хоть немного, но отвлечься от злополучных мыслей. — Вероника Несветова — первая и единственная любовь Игорька… — смешливо произносит моя знакомая, стараясь подколоть возлюбленного. — Ага, забыла уточнить, что замужем за папенькиным сыночком! — вторит её интонации Игорек и демонстративно высовывает язык. Их перепалка смешит и побуждает задуматься. В какой именно момент жизнь способна разделить нашу радужную реальность? Возможно, через полгода, когда мне исполнится семнадцать, я превращусь в девушку, жаждущую заполучить выгодную партию в отношениях. А руководство по любви будет выброшено в дальний угол. — Попробуйте в школе что-то выведать. Наверняка ваша директриса что-то знает. — предлагает Вероника, и я отрицательно покачиваю головой. — Она лишь создает пиявцев, не более… — задумчиво произношу, вновь припоминая ее холодность. — Ирина Львовна избегает меня прежде, чем я где-то появляюсь. И я всегда улавливаю её роболение перед нечто, живущим в моем теле. — Полинка права. Директриса — сосуд. Стратилат профессионально оберегает емкость для сбора крови, создавая мелких чудиков для исполнения приказов. — поддерживает Валерка, и я киваю. Работа главенствующего зла филигранна. И способности вызывают восхищение прежде, чем включается детский мыслительный процесс для осознании своеобразного терроризма по отношению к гражданам СССР. Будущее, которое заключено в детях, несущих главенствующие лозунги о ближайших событиях в стране, меркнет на фоне ярких кровавых вспышек. — Баба Нюра могла бы знать… — задумчиво произносит Валерка, и в моих зрачках вспыхивает надежда. — Нет, нет, нет! Никакого лагеря! Мы до сих пор разгребаем! — капитулирует Вероника, грозно смотря на лицо возлюбленного. — Игорь, мы должны решить вопрос с Плоткиным! Он посадят тебя, слышишь? В ушах встает звон, организм интуитивно шевелит языком, вкушая произнесённую ей фамилию. Изжога проскальзывает по всему желудочному тракту, и кажется, я ощущаю, как кишки заворачиваются в тугие узлы. Словно огромные бусины из янтарного камня, подаренные бабулей на пятнадцатилетие. — Поль? — обращение Игоря побуждает уловить собственную боязливость перед упомянутой фамилией. — Плоткин?.. — шепчу я и колени простреливает. — Ты его знаешь? — недоумевает Несветова, и я прикладываю все усилия, чтобы пожать плечами. Его волосы были темные, как мгла. Он был красив, пухлые губы всегда искажались в улыбке, когда он читал очередную литературу, привезенную из-за границы родственными связями. Добродушно делился книгами после прочтения и позволял не подбирать слова для впечатлений. И я рассказывала. Сумбурно, дико и немного по-детски. Тогда он казался наставником. Своеобразным старшим другом с благими намерениями. Казался. — И как его звали? — интересуется Лагунов. — Николай. Игорь обхватывает голову руками и шумно выдыхает. — Два лагеря с пиявцами, два превращения и два черт возьми Плоткина! У него есть братья? — эмоционирует Игорек, и Вероника судорожно сводит брови на переносице. — Я… — девушка копошится в воспоминаниях. — У него огромная семья! Я с большинством и не знакома вовсе. — Я не понимаю… Вы считаете, что они могут быть не просто однофамильцами? — мой вопрос звучит сухо. Глотка пересохла. Настолько, что схожа с пустыней Сахарой в самую засушливую погоду. И если не смочить слизистую какой-то хорошей вестью, то я распадусь. Также, как распалась моя жизнь, моя семья и моя возможная вера в лучшее. — Черт! Черт! — кричит Игорь и отталкивает темный стул. — Истерика ни к чему… — шепчу я, стараясь собрать пазл воедино. — Если эти Плоткины действительно совместимы, то информацию от моего будет достать невозможно… Пред зрачками вновь виднеются темные пряди молодого мужчины, а по позвоночнику пробегают мурашки. Огонь. Всепоглощающий и разрушающий обволакивает его тонкую, почти прозрачную, кожу. Капилляры громко лопаются, отдаваясь эхом в мою реальность. — Почему, Поль? — ласковый тон Валерки вновь обволакивает теплым одеялом и позволяет удостовериться в верности моего интуитивного выбора. Страхи рядом с ним меркнут. И доверие приходит на смену ранее ощутимых эмоций. — Ну действительно, в Сибирь ехать далековато… — смешливо произносит Игорек, и я вновь изображаю рефлекторные движения диафрагмы. — Он мертв. — Что?! — синхронный вопль издается вокруг моего тела, и я лишь киваю, соглашаюсь с правдивостью собственных слов. Валерка заботливо перекидывает руку вокруг моих плеч, ласково поглаживая нежную кожу, сокрытую светлой водолазкой. Шмыгаю носом, опасаясь столкнуться с затоплением Куйбышевского водохранилища чувственными девичими слезами. Иногда стоит сдержать эмоциональный порыв для умиротворения окружающих. Им ведь тоже страшно, так? — Полина, что тогда случилось в «Альбатросе»? Необходимость лгать — чужда. Но утаивание подробностей необходимо настолько, что суставчики устало хрустят под тяжестью пережитой ноши. Не солгать, а обрисовать в общих чертах. — Николай позволил себе насиловать. Крови было недостаточно. — отрывисто заявляю я, до боли сжимая фаланги пальцев. — Я. Последней была я. Худенькая ручка огибает острый каменный булыжник и уверено дёргает на себя. Камень пронизывает кожу живота, и на белоснежном платье мгновенно вырисовываются алые узоры местной культуры. Дрожь. — Полина… Он тебя?.. — изумление на лице Вероники пугает. — Кто-то убил его. Сперва укусил, а затем поджег. Я не видела его, а образ не пыталась воссоздать… Память начисто стерла то, что сейчас могло быть зацепкой. Простите. — Я даже не представляю, что ты пережила… — шепчет Валерка, немного наклонившись к моему уху. — Я никогда не дам тебя в обиду. — Мы не дадим. Теплая улыбка благодарности освещает моё лицо, и я пододвигаюсь чуть ближе к спокойному оберегу настоящего. И если прошлое убийственно, будущее сомнительно, то сейчас самое время раствориться в теплых вибрациях, издающихся от холодных тел. И насладиться. Не факт, что завтра небо будет настолько красиво, что время замрет на долю вечности, и я позволю себе быть открытой. — Мы в… — Кхм-кхм! — прерывает реплику Вероника, и я смеюсь. — ..по уши в прямой кишке! — заканчивает цитату Игорь, когда Несветова оставляет поцелуй на его макушке. Всматриваюсь в подушечки пальцев, замечая мелкий заусенец. Ненароком дергаю за кусочек кожи и немного отвожу в сторону. Приятное покалывание сменяет неприятность. — А если проверить твоего Плоткина? — задумчиво интересуюсь я у старшей наставницы, стараясь воссоздать план дальнейших действий. — Ну, почему бы и нет. Только никаких ножей и пистолетов! — Но у нас нет воды из лагеря… — говорит Игорь. Недоумеваю. — Какая вода? — У вас не было рядом реки со священной водой? — вопрос Валерки обескураживает, и я несколько раз отрицательно качаю головой. — Его способна ранить моя кровь. — уверено заявляю я, припоминая весь спектр пережитого чуть больше года назад. — Это не сложно. Ты подмешаешь ему несколько капель в чай. Лишь глоток способен обезвредить его настолько, что тело упадет, подобно балласту… — С моей шеи! — вмешивается Несветова, радостно приближаясь ко мне. — Давай. Скоро полночь и мне пора вернуться домой. Киваю. Подношу указательный пальчик к губам, пока ребята мельтешат в поиске небольшой емкости для жидкости. Прикусываю кожу подушечки и теплая струйка застывшей нынче крови вытекает наружу. Девушка своевременно подставляет небольшой пузырек от лекарств, и порядка пяти крупных капель стекает с моего пальца прямо в пластиковую емкость. — Валер, тебя действительно обезвреживает священная вода? — шепчу я, пока парень прижимает мой раненный палец к своей рубашке. — Да. Она оставляет ожоги на теле, подобно кислоте. Недоумеваю, припоминая походы в местную церквушку после превращения. Молила о собственных грехах, требовала прощения, а после обливалась священной водицей из рук батюшки. И от этой странности становится жутко. Неужели и среди нас бывают различия?

***