весна 91-го

Диана в последнее время вновь стала часами простаивать у зеркала. Иногда она подолгу отказывалась от еды, иногда на неё нападал неутолимый голод, и она уплетала огромную миску картошки с мясом, после ненавидя себя за небольшую тяжесть в животе, которая казалась ей огромным непобедимым грузом, и выслушивая восклицания мамы: "Как ты всё съела! Ведь полкастрюли ещё было!..." "Мужланка, - растерянно повторяла она, рассматривая себя. - Да в каком месте? " Она смотрела на свои тонкие руки, довольно длинные и даже неплохо лежащие волосы, на узкую талию. Она ненавидела всë это, а ещё ненавидела своë лицо, свой длинный нос и круглые глупые глаза. Но мужланкой за это её точно нельзя было назвать. Может, дело в том, что она иногда резко себя ведёт? В любом случае, её очень обидели слова Вероники. Сразу вспомнились все мамины "Ну ты же девочка!" и "Совсем ты что-то неженственная у меня, дочь". Да что такое эта грёбаная женственность? В любом случае, она больше виновата. Она ударила её - ударила свою милую Нику, свою нежную девочку, которая открыла для неё наслаждение, которая доверилась ей и всегда ей помогала. А что она ей наговорила! Это Нике впору обижаться, а не ей. Ну что плохого, что она носит платья. Она такая красивая в них. И причёска ей очень идёт - волосы слегка завиваются у шеи, очень красиво и соблазнительно. Диана обхватывает колени руками и плачет. Всё, всё, теперь не вернуть... Один был у неё человек, который по-настоящему её понимал - Ветка не в счёт, она не понимает ТАК, - и этого человека она потеряла по своей вине. Из-за глупой ревности. А Вероника так переживала, когда Диана лежала в лихорадке! Диана с трудом настроила радиоприёмник на "Эхо Москвы". Снова что-то про балтийские республики. Не очень понятно. Ну, суть в том, что все в этой огромной несчастной стране хотят независимости. Это сложно осуждать. Она любит Балтийское море. В Вильнюс было очень здорово ездить летом. Митинги в Москве. Наверное, хорошо жить в Москве - обо всём узнаёшь первым, во всём участвуешь... Или в Питере, подумала Диана с горечью. За окном раздался странный звук - наверное, небольшой ком снега плюхнулся с крыши на подоконник. Диана рефлекторно обернулась - и теперь поняла, что было источником звука: она снова услышала его и увидела, как в окно её комнаты врезался и размазался лепёшкой снежок. Она подлетела к окну - как всегда, с лëту ударившись бедром о подоконник. За окном была Марина - в синей потчальонской куртке и милой меховой ушанке. Марина махала ей рукой и делала знаки открыть окно. "Может, папа с опозданием поздравляет с новым годом", - подумала Диана, но даже эта мысль её не особо обрадовала. Она рывком открыла окно, впустив морозный мартовский воздух. Раздался жуткий треск, с рамы посыпались льдинки. Опять будет втык от мамы, говорила же она, аккуратнее с окном! - Тебе тайная корреспонденция от твоей Вероники, - Марина передала в окно самодельный конверт. - Накинь что-то, а то заболеешь. "Твоей Вероники??" Ну вот, снова эти странные слова. Диана набросила на плечи мамину старую шаль, в которую часто укутывалась зимой, и спросила у Марины прямо, слегка прищурив глаза: - Ты что-то знаешь? - Господи, да про вас весь посёлок уже знает. Ты это, лучше заканчивай со всем этим. До добра не доведёт. Это ненормально. Диана не может поверить своим ушам. Весь посёлок знает?? Но почему тогда мама... - Ладно, не буду учить тебя жить. Ты умная девчонка, сама сообразишь. Все мы в молодости чудим. Но лучше чудить с мужчинами, - и она заговорщически подмигнула. Диана с трудом закрыла окно. Оно как будто распухло от перепада температур, но дикая злость помогла ей вколотить его на место. Она не могла отделаться от чувства, как будто на неё вылили ушат грязи. Диана даже забыла на время про письмо - она думала о том, как она могла так обманываться в Марине, как могла заниматься с ней любовью - пусть только в своих подростковых фантазиях, но всё-таки! Теперь она казалась ей такой поверхностной и глупой, какое же разочарование... Тут она, спохватившись, вспомнила про письмо и с нетерпением разорвала конверт: Динка, Прости меня, если можешь, прости. Я наговорила лишнего и ничего не объяснила тебе. Я очень виновата перед тобой. Мама давно меня пилит. Сначала сказала, чтобы ноги твоей больше не было в её доме. Потом - чтобы я даже разговаривать с тобой не смела. Не думай, она не злится, она просто не хочет, чтобы меня унижали и смеялись надо мной. Она говорит, что у "таких людей" другой судьбы быть не может. И ведь она права! Кто бы не назвал нас ненормальными? Ты можешь представить наше будущее? Я нет. Постоянно врать, скрываться? Я не хочу так жить. Я думаю, что, может, мама не так уж неправа, когда говорит, что лучше прекратить всё, пока не поздно. Пойти на компромисс. Иначе можно очень в жизни пострадать. - Компромисс... Это не компромисс, это конформизм, моя дорогая специалистка по заумным словам... - пробормотала Диана. Она уже не злилась. Ей было жаль Веронику. Но всё-таки с тем, что она писала, Диана согласиться не могла. Тем не менее, письмо даже в каком-то роде доставило ей облегчение - значит, причина не в том, что Вероника её разлюбила! Я часто думаю о том, что, наверное, я могла бы жить как все: выглядеть женственно, встречаться с мальчиками. Ну или хотя бы делать вид... Я думаю, это не так уж тяжело... Давай постараемся не портить друг другу жизнь, репутацию и будущее. Твоя Вероника Дианино лицо скривились. "Ника, ты же вроде не дура... Жизнь, репутацию и будущее... Тьфу! " - у Дианы даже на секунду возникло подозрение, что это не Вероника писала, но почерк был стопроцентно еë. P. S. Про мужланку - это не мои слова, а мамины. Я сказала, не подумав, потому что злилась. По-моему, ты самая красивая и женственная на свете. Если само письмо ещё оставляло у Дианы сомнения - может, правда стоит оставить Веронику в покое, то постскриптум не предполагал выбора: она должна быть с ней сейчас, прямо сейчас. Она посмотрела на часы. Если быстро добежать, будет немного времени в запасе. Надо собраться. Надо что-то сказать маме... Диана остановилась. Её собственная мать теперь представлялась ей бомбой замедленного действия, которая может взорваться в любой момент. Может быть, вылезти через окно без пальто? Диана посмотрела на термометр за стеклом. Минус тринадцать. Она вспомнила про случай с ногой и передумала. Собралась с духом и, пробормотав что-то типа "к выпускному репетируем концерт", схватила пальто и выбежала на улицу. Пару раз чуть не навернувшись на льду - неугомонные мальчишки залили каток - она добегает до дома Вероники, взлетает по лестнице и... Палец замирает у кнопки звонка. А вдруг сегодня её мама дома? А вдруг её самой нет дома? Но всё-таки звонит, и тут же раздаётся далёкий звук шагов, дверь открывается... На пороге Вероника в слегка мятой голубой ночнушке - той самой... - Динка? Что ты тут... Диана, не говоря ни слова, заходит, берёт Вероникино лицо в руки и целует, целует ни грубо, ни нежно - просто так, как целуешь человека, которого уже не надеялся увидеть: поспешно, нервно, отчаянно. Вероника испуганно закрывает дверь, пытается отстраниться, говорит: "Динка, стой, погоди, не надо", но Диана снова ищет её губы, хватает за руки - но не требовательно, а скорее умоляюще. - Не останавливай меня, прошу, пожалуйста, - повторяет Диана, притягивая её к себе, целуя куда попало - в лоб, щëки, плечи... - Ника, милая моя... - Скоро мама придёт, ты чего... Пожалуйста, не надо. - Она не узнает. Мы успеем, - решительно и отрывисто бросает Диана, увлекает Веронику за собой на диван, сбивчиво гладит бёдра под юбкой, чувствует, как она слегка разводит ноги, всë-таки сдаваясь. Она расстëгивает ремень на брюках Дианы, ныряет рукой внутрь, и они ласкают друг друга, спеша, задыхаясь. Но Диана всё же старается не торопиться: нежно и медленно вводит пальцы, задирает юбку, чтобы видеть, как они постепенно исчезают а сочащемся влагалище любимой и вновь показываются наружу, влажные и блестящие. Диана нависает над Вероникой пытается держать темп, двигаться амплитудно, как будто стремясь вычерпать из неё всё драгоценное, что таится внутри, и оставить навсегда себе на память. Но концентрироваться всё сложнее: Вероника тоже внутри неё, и Диана, стремясь получить больше, то ритмично насаживается на её пальцы, то двигает бёдрами по кругу, закусывая губу и постанывая... - Тебе очень идут платья. И эта причёска. И тушь. И всё что угодно, - отрывисто восклицает Диана, наклоняется к Веронике и сливается с ней в долгом поцелуе, их языки соединяются и двигаются в такт движениям их рук. Диана не выдерживает первой: безумная скачка на Вероникиных пальцах сводит её с ума, и она помогает себе кончить. Сжимает бёдра, наслаждаясь последними отголосками наслаждения, и бросается на пол, на колени, чтобы завершить всё самым интимным, самым эротическим поцелуем - она ещё сильнее разводит Вероникины ноги, с шумом вдыхает дразнящий запах её влажной плоти и жадно пьёт её - если это их последний раз, нужно сделать всё как следует, нужно вылизать её полностью, так, чтобы она никогда этого не забыла. Диана двигает языком так быстро и широко, как только может - Вероника стонет, зажав в ладонях свою грудь и запрокинув голову - очень здорово, прям как на порнокассете, которую Диана нашла однажды у отчима и, пробравшись на кухню, смотрела без звука. На кассете, конечно, были мужчина и женщина - но они так красиво и естественно соединилясь друг с другом, что было абсолютно неважно, какого они пола. И так же неважно это сейчас для них. Диана, стоя на коленях, прогибается в пояснице - ей нравится чувствовать, как между ног у неё всё раскрывается, как из неё вытекает густая капля смазки. "Чëрт... " - шипит она прямо в покрасневшие от ласк половые губы Вероники и одновременно начинает резко трахать себя - ей недостаточно, ей слишком мало. Вероника обожает смотреть на сосредоточенное лицо Дианы. На её опущенный взгляд и слегка дрожащие ресницы, на её выразительный длинный нос, приятно упирающийся в лобок, и - когда она наконец-то отрывается от бьющейся в наслаждении возлюбленной, - на её раскрасневшиеся влажные губы. - Ну всё. Мне пора валить, - говорит Диана, облизываясь и хитро улыбаясь. Вероника, придя в себя и поняв, что произошло, удерживает её за руку: - Подожди... Давай это будет последний раз? - Нет, обещать не могу, но я поняла тебя: по возможности без эксцессов, - Диана ласково треплет её по щеке, поспешно одевается, как всегда, путаясь и матерясь, и пулей вылетает из дома, думая о том, что же конкретно значит слово "эксцесс". Диана уже засыпала, как вдруг её глаза широко раскрылись от внезапной догадки: неужели это Мария Анатольевна решила поговорить с мамой Вероники? Вероника выглядела опрятнее и училась лучше, чем Диана, наверняка, учительница подумала, что это Диана была "совратительницей" - тем более, даже к ней самой вздумала "приставать"! И Мария Анатольевна ведь видела, с кем Диана постоянно ходит по школе, как себя ведёт... Неужели это правда? Но Диана вспоминала лучистые глаза учительницы, грустные и понимающие, и не верила в то, что она могла так поступить. Скорее уж у неё самой в жизни было что-то такое... Нет, может быть ещё миллион вариантов. Кто-то увидел их в физкультурной раздевалке, или мама Вероники заподозрила неладное и выпытала у дочери признание (хотя сама Вероника это отрицала), или кто-то из одноклассников, воодушевлённый речами родителей о "больных гомосексуалистах", решил стукануть классухе. В любом случае, придётся как-то выкручиваться. Диану всё ещё не покидала мысль вынуть из тумбочки родительские деньги и без предупреждения сбежать в Питер. Но было страшно. А если не сдать экзамены? Мама говорила, что тем, кто не приехал в Москву или Питер и не сдал вступительные, две дороги - или обратно домой, или в проститутки. Диана понимала, что это преувеличение, но как быть... Они сдержали обещание и действительно перестали встречаться в раздевалке и бывать друг у друга дома. Это было безумно тяжело для них обеих, но Диана придумала способ хоть немного облегчить страдания: обмен эротическими письмами. Письма они передавали друг другу в школе, Вероника после прочтения сразу сжигала - не дай бог обнаружит мама, а Диана, в свою очередь, обнаружила, что уже не боится ничего - и складировала письма Вероники в ящике стола, под старыми контурными картами. Она иногда перечитывала их сразу по несколько, хотя ей не очень нравилось, что Вероника местами стыдливо обходила самые интересные моменты. Правда, она очень много писала о талантах и красоте Дианы и своей любви к ней, что той, разумеется, было приятно. Диана же в своих письмах позволяла себе всё, вплоть до откровенного садизма: и порку, и удушение, и прочие виды телесных наказаний. "Ну а что, никто не пострадал, а мне полегче", - говорила она в ответ на шокированный взгляд Вероники. Письма она иногда сочиняла прямо на скучных уроках или на переменах - когда внезапно приходило вдохновение, вызванное мимолётным взглядом назад - на цветущую, повзрослевшую, весеннюю Веронику, на то, как аккуратно и красиво смотрится её грудь в скромном тëмно-зелëном платье (этот цвет великолепно шёл к её рыжим волосам!). Однажды на перемене она написала: Прости но когда я вижу на тебе платье я думаю в первую очередь не о том красиво оно или нет а о том как его можно снять. ведь есть платья с молнией сбоку под мышкой. есть платья с молнией на спине. есть платья которые снимаются через голову. а может быть вообще не нужно снимать. может быть просто спрятаться под твою юбку и попробовать все твои сокровища все твои жемчужинки и драгоценные камни собирать на язык а попросту говоря отлизывать тебе сколько захочешь хоть два часа подряд пока у меня не отсохнет язык как бы я хотела сделать это - Динка, не дашь сверить упражнение по инглишу? - сзади раздался голос Вероники, абсолютно спокойный и дружелюбный, и вызвал у Дианы когнитивный диссонанс. Она повернулась к Веронике с тетрадкой, и в этот самый момент Максима, обычно человека нелюбопытного и адекватного, вдруг чёрт за ногу дёрнул схватить Дианин листик с письмом (видимо, его внимание привлёк особый "красивый почерк", которым Диана писала, когда старалась) и спросил: - Ого, это что, стихи? Диана посмотрела на него убийственным взглядом. - Ну почитай, - процедила она. Терять особо нечего - никакого имени в письме не упоминается, а сама она и так уже полумаргинальный элемент. Многие одноклассники смотрят странно, стараются обходить стороной. И этот идиот действительно читает! В какой-то момент его охватывает благоговейный ужас, и он молча возвращает листок Диане. После этого казуса он вёл себя с Дианой с таким уважением и осторожностью, что ей иногда даже было смешно. Кстати, другие мальчики в классе тоже перестали смеяться над её фамилией и носом а те, кто неплохо учился, стали чаще предлагать помощь с физикой или математикой. Случилось ли это потому, что Макс что-то им рассказал о содержании письма, или же просто так совпало, что они выросли и их собственные дурацкие шутки уже не казались им смешными, неизвестно. Как-то прохладным воскресным майским утром Диана проснулась от стука в окно. За окном была Вероника. - Ты что тут делаешь? - открыв окно, проворчала сонная Диана, поëживаясь от холодного ветра. Если мама тебя увидит, мне конец. - Динка... - только и могла сказать Вероника, и выложила на подоконник вчерашний номер "Комсомольской правды". Диана не сразу сообразила, что ей хотят показать, мозг со сна соображал медленно, но Вероника ткнула пальцем в узкую лаконичную колонку: "Вот". Заметка носила заголовок "Ушла Янка". Вчера в 9 часов утра в притоке Оби реке Ине рыбаками было обнаружено тело Яны Дягилевой, поэта, певицы, рок-барда из Новосибирска... Диана пошатнулась и осела на подоконник. - Подожди... Как же так... Сколько же ей лет-то было... - бормотала Диана, пытаясь осознать прочитанное. - Не знаю. Хуйня какая-то, а не некролог. Ни даты рождения, ни даты смерти, ни фото. Пишут, мол: "К сожалению, в редакции фото нет". Когда умерла, непонятно. Посмотри, тут написано, искали несколько дней и нашли в реке... - По предварительным данным, признаков насильственной смерти нет. «Это или несчастный случай, или самоубийство», — считают в милиции, - читала Вероника дрожащим голосом. Казалось, она вот-вот расплачется. Несчастный случай... Диана вспомнила свою нечаянно промокшую ногу, и содрогнулась. Она представила, как, должно быть, ужасно выглядит тело после недельного пребывания в реке. К горлу подступила тошнота. - Погоди, я сейчас. Через пять минут Диана, в тёплом пушистом свитере, вылезла из окна вместе с гитарой. - Пойдём на наше место. Помянем Янку. Они много курили и пели. У Вероники был неплохой голос, и Диане нравилось петь с ней вместе. Солнце было ещё слишком слабым, и они скоро замёрзли. Диана сидела прямо на земле, а Веронике уступила пенёк - правда, тоже весь ещё мокрый от росы. Но они не замечали ни холода, ни сырости. Они думали о великой полумифической Янке Дягилевой, о которой ничего толком не знали, но чьё творчество поразило их настолько глубоко, как только могло поразить жительниц маленького холодного посёлка "по углам просторов и широт"...