3: Дунфан Цинцан

История третья: Лишенный эмоций Повелитель Лунного племени о том, как эмоции и разум должны использоваться вместе. Честно говоря, забота о маленьком ребенке оказалась менее напряженной работой, чем ожидал Дунфан Цинцан. Гораздо проще, чем ухаживать за маленькой орхидеей с нежным телосложением и привередливыми вкусами, по его скромному мнению. Цзиньфан не был слишком болтливым или шумным, в отличие от многих детей, и при этом он не был неопрятным и непослушным. На самом деле, казалось, что он любил мир и тишину так же, как Дунфан Цинцан, и они часто проводили долгие часы в тишине за чтением бок о бок или за игрой в мяч с тех пор, как Чанхэн научил Цзиня играть в куджу. Иногда Цзинь задавал вопросы о фехтовании, случайно узнав, что его ифу известен как лучший боец, чем кэйди и Даньин-гугу. Не совсем случайно, так как это Сюньфэн сказал ему, но, тем не менее, Цзинь выказал большое любопытство. В настоящий момент случилось так, что Сяо Ланьхуа будет отсутствовать несколько месяцев по времени мира смертных — всего несколько часов в Царстве Бессмертных, — но это необходимо. Как бы ни было больно Дунфану Цинцану разлучаться с любимой женой, но для развития ребенка было необходимо, чтобы некоторые из них всегда были рядом. И так уж вышло, что присутствие Повелителя было бы самым полезным для ребенка в данный момент, очень деликатный момент, потому что он был единственным, кто знал, каково это, когда эмоции снова растут после долгих лет их отсутствия. Таким образом, Дунфан Цинцан вместе с Чанхэном остался, чтобы направлять его и следить за тем, чтобы его Древо эмоций развивалось должным образом. Непростая задача, так как мальчику очень не хватало образования и общения со сверстниками или другими людьми, и он понятия не имел, как справиться со своими новыми чувствами. Поначалу все шло хорошо: Цзинь лелеял свои вновь обретенные эмоции и пытался исследовать их настолько, насколько позволял его юный возраст, часто путаясь, но изо всех сил пытаясь понять, через что он проходит. Потом пришли кошмары. Хотя Дунфан Цинйан подозревал, что подобное может произойти, они все равно застали всех врасплох, когда Цзинь вышел из своей комнаты посреди ночи, вызвав волну паники в особняке. Дунфан Цинцан знал, что нечто подобное уже происходило, Чанхэн упомянул об этом несколько месяцев назад, но на этот раз он был уверен, что причиной побега была не какая-то ночная тренировка с мечом. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы найти ребенка, прячущегося в гостиной, которую они оба любили. В темноте ночи его могли не заметить, если бы ребенок не открыл раздвижную дверь ровно настолько, чтобы сесть на ступеньки, ведущие наружу, и позволить лунному свету разлиться по комнате. Ночь была не особенно холодной, но тело ребенка трясла мелкая дрожь. Дунфан Цинцан принес одеяло и накрыл им ребенка со словами: — Тебе никогда раньше не снились кошмары, не так ли? — Ифу. — Цзинь натянул одеяло на плечи и кивнул, даже не спрашивая, откуда он мог знать. Дунфан Цинцан сел рядом с ним: — Это потому, что твои эмоции пробуждаются. Я тоже прошел через это давным-давно. Это может быть ужасно, — признал он. Он поднял широко раскрытые глаза: — Ифу испугался? Мужчина горько усмехнулся. — Сначала это было единственное, что я чувствовал, — страх, чувство потери разума, осознание, что моя сила уйдёт. — Твоя сила? Дунфан Цинцан огляделся, чтобы убедиться, что никто, кроме ребенка, не видит, а затем: — Это Стеклянный огонь, — он зажег яркое пламя на своей ладони и заставил его парить перед ребенком, чтобы тот смотрел и согревался. Цзинь смотрел на пламя широко раскрытыми глазами, его бледная кожа слегка покраснела от приветливого тепла. — Стеклянный огонь — это необыкновенная духовная сила, которая требует великих страданий и великого сострадания, чтобы пробудить его и овладеть им. Второй после него, и его легче получить, это огонь Преисподней. Раньше он у меня был, а потом я его потерял. — Как ты его потерял? — Я сказал, что огонь Преисподней легче получить, но это непростая задача. Огонь Преисподней повиновался тому, кто имел к этому способности, только после того, как у носителя удалялись все эмоции из сердца. Сложная и болезненная процедура, через которую до меня прошёл только один человек и выжил. Поскольку мне пришлось пройти через такую боль, чтобы получить его, ты можешь себе представить, что я не хотел расставаться с ним, когда мои чувства восстановились. — Но это случилось. — Восстановление моих эмоций тоже было болезненным процессом, но я хотел их. Они сделали меня слабее, если смотреть поверхностно, но на самом деле сильнее. Тебе не нужно бояться эмоций, Цзиньфан, они делают нас такими, какие мы есть, питают наши сердца и помогают нам защищать тех, о ком мы заботимся. Со временем ты научишься с ними справляться, не беспокойся. — Я не боюсь этого, — признался Цзинь, все еще глядя на плавающее перед ним пламя. — Тогда чего ты боишься? Что происходило в твоих кошмарах? Ребенок некоторое время молчал. Дунфан Цинцан не возражал и молча ждал, пока он откроется. — Ланьань-гугу испугалась меня, как Инсинь, и ушла, и она всем вам велела сделать то же самое, и вы подчинились, а я остался совсем один. — Это был кошмар, Цзиньфан, ничего из этого не было правдой. — Ланьань-гугу уехала на самом деле. Мама умерла, отец меня отослал, братья не любили меня. — Слушай внимательно, — предупредил взрослый, — каждый, кто бросил тебя или плохо с тобой обращался, были дураками. Твой так называемый отец, твои братья, твоя няня, — все они были дураками, неспособными воспитать в своем сердце любовь к тебе не потому, что тебя нельзя любить, а потому, что они не хотели этого сами. Это их предел, а не твоя вина. — Но ты тоже уйдешь, — сказал ребенок таким тихим голосом, что ветер мог унести его и рассеять, если бы Дунфан Цинцан не захотел его слушать. — Что могло заставить тебя так думать? — Это сказал холодный голос, — наконец произнес Цзинь почти шепотом. — Голос? — Повелитель теперь был слегка встревожен, хотя и сохранял сдержанный вид. — Тот, который я иногда слышу. Он говорит плохие вещи. Что меня нельзя любить, что ты рано или поздно прогонишь меня, и я останусь один. Что я создан для того, чтобы страдать и быть одиноким. — Как нелепо, — закатил глаза Дунфан Цинйан. — Никто не должен страдать, и никто из нас не бросит тебя. — Кэйди говорит то же самое. Иму тоже, — несмотря на это, он не казался убежденным, еще сильнее закутавшись в одеяло. — И ты веришь голосу, но не нам? — он приподнял бровь. — Если предположить, что это реально, а не просто плод твоего воображения, почему ты в это веришь? — А? — Теперь, когда они у тебя есть, тебе нужно различать эмоции и рассуждения. Эмоции могут сказать тебе как правильный, так и неправильный вариант, рассуждения могут показать, какой вариант правильный. Итак, почему ты поверил холодному голосу? Холодный голос сделал тебе что-нибудь хорошее? Ребенок покачал головой. — Что-нибудь из того, что он когда-либо говорил, сбылось? — Нет, но... — Спроси себя, почему голос говорит тебе такие вещи? — Он… не хочет, чтобы я верил, что ты оставишь меня. Кивок: — А представляешь, почему? На этот раз ребенок промолчал. — Это может быть потому, что он хочет, чтобы ты доверял ему, а не нам. Он хочет, чтобы ты сомневался в нас, а не в нем. Это не в твоих интересах, а любой, кто просит о слепом доверии, не будет заботиться о твоем благополучии. Ты всегда должен сомневаться в намерениях других людей, Цзиньфан, и пытаться выяснить правду самостоятельно. Ищи доказательства, смотри на поступки. Слова уводят так далеко, они могут быть пустыми, истина заключается в поступках, малых или больших, какими бы они ни были. Он затянул одеяло вокруг крошечного тела мальчика отработанным жестом, хотя обычно это делается для его жены, и Цзинь наклонился ближе, подсознательно ища тепла. — Ифу, ты уверен, что я тебе нравлюсь? Иму? Янфу? — Мы все очень заботимся о тебе, Цзиньфан. — Почему? — Почему бы и нет? — Потому что я нехороший. Дунфан Цинцан усмехнулся: — Ты будешь удивлен тем, как мало хорошего я сделал в своей жизни. Если возможно так сказать, Сяо Ланьхуа встретила меня наименее хорошим, и все же она никогда не бросала меня и никогда не бросит. Худший человек в мире может быть любим и лелеем, и ты всего лишь ребенок, юный и невинный, не добрый и не злой, а просто ты. — Я убил матушку, так все говорили. Я не хороший и не невиновный. — Ты собирался? Убить ее? Было ли это когда-нибудь в твоих намерениях? Ребенок нахмурился: — Я так не думаю? Я не помню. — Правильно, потому что она умерла при родах. Ты ничего не мог контролировать или вызвать намеренно, когда был такими маленькими. Это то, что произошло, а не то, что ты сделал, так что на тебе нет вины. — Я чувствую это иначе. Мне грустно, когда я думаю о ней. — Мне тоже грустно, когда я думаю о своем отце. А ещё я испытываю злость. И ряд других эмоций одновременно. В его смерти была и моя вина, и его собственная, понимаешь, и долгое время я думал, что я не я достоин всякого прощения, даже своего собственного. — Что случилось? — Я рассказывал тебе об огне Преисподней. Отец так сильно хотел, чтобы я овладел им, что заставил меня принять несколько трудных решений, и это привело к его смерти. Сюньфэн всегда винил меня, и я тоже. Но именно выбор отца привел нас к этому, и, как только мы смирились, мы смогли снова стать братьями, а не врагами. Я должен поблагодарить твою иму за это, она спустилась по Реке Забвения, чтобы найти правду для меня, когда я был достаточно своенравным, чтобы искать ее сам. — Что сделала иму? — Сяо Ланьхуа нашла способ поговорить с покойным, спустилась по Реке Забвения, столкнувшись с ее режущими течениями, тьмой и холодом того места, чтобы добраться до ее истока, только чтобы найти дух моего отца и задать вопросы, на которые мне нужны были ответы. — Иму такая сильная. — Да. И это не единственное, что она сделала. Она была в состоянии пойти на все, чтобы остаться рядом со мной, чтобы помочь и исцелить меня всеми способами, которые имели значение. Я был бы совсем другим человеком, если бы она не решила остаться в моей жизни, даже несмотря на то, как ужасно я вёл себя с ней, когда мы встретились и много раз после этого. Он немного откинулся назад, словно погрузившись в свои мысли, и добавил: — Бэньцзо был очень трудным для любви человеком, лишенным чувств, полным терний, неспособным заботиться о других и больше сосредоточенным на бремени, лежавшем на плечах, и на вещах, которым учили, чем на том, что было правильно. Она прошла мимо моих шипов и многому меня научила. Я ничего из этого не заслужил, но она все равно отдала мне все, и с тех пор я стремился отдать ей все, что мог. Словно очнувшись ото сна, он снова повернулся к ребенку: — И вот откуда я знаю, что она никогда не бросит нас, меня или тебя, потому что она поклялась помочь и защитить нас, и она никогда никого не подводила, будь в этом уверен. Если кто-то еще потерпит неудачу, ты можешь быть уверен, что она этого не сделает. Даже вопреки холодному голосу. Цзинь кивнул, наконец успокоившись. Он зевнул в знак того, что усталость наконец взяла над ним верх. Не задумываясь, Дунфан Цинцан взял ребенка на руки вместе с одеялом и отнес его обратно в комнату. Осталось только расследовать дальше вопрос с "холодным голосом", потому что что-то с ним было не так, но на данный момент сон ребенка был важнее.

***

На следующий день Цзинь нашел неизвестный предмет в гостиной своего ифу рядом с буклетом. — Это гучжэн, — объяснил Дунфан Цинцан, глядя на любопытный взгляд ребенка, — я научился играть на нем, когда был маленьким, и обнаружил, что музыка может успокоить израненное сердце и успокоить мысли. Цзинь провел руками по инструменту, прочной конструкции и по-разному натянутым струнам. Он задавался вопросом, будет ли этот звук похож на ту мелодию, которую он иногда слышал в своей голове, ту, которую он находил уродливой, но вспоминал с чувством ностальгии, которое пока не мог точно определить. Это было иначе, как он обнаружил, когда его ифу начал играть, но, тем не менее, это было приятно, до такой степени, что он закрыл глаза, чтобы лучше слышать. Когда он снова открыл их, то обнаружил, что Чанхэн тоже стоит рядом. — Это возвращает воспоминания, — сказал он, когда песня закончилась. — Кэйди тоже умеет играть? — Да. Дунфан-сюн и я однажды играли вместе. Успокаивающая мелодия, способная успокоить даже самые беспокойные души, как говорят, была написана старой богиней Сишань, чтобы дать утешение захваченным духам умерших. — Это было так мощно? — Только если играть с добрым сердцем. Дунфан Цинцан тоже немного улыбнулся: — Это было давно. Скажи мне, Цзиньфан, хотел бы ты тоже научиться играть? — Разве я не должен учить его играть на гучжэне, Дунфан-сюн? Я лучший музыкант между нами двумя, — вмешался Чанхэн. — А бэньцзо — лучший боец ​​и игрок в куджу, но мы позволяем тебе обучать Цзиньфана формам меча и куджу. — Ифу — лучший мастер фехтования, но Даньин-гугу — лучший игрок в куджу, — поправил мальчик. — Преданный собственным сыном, — пробормотал Чанхэн с улыбкой, которая стала еще шире из-за возмущения, написанного на лице Дунфана Цинцана. Цзинь сел рядом со своим ифу и какое-то время изучал инструмент. — Ифу, кто научил тебя играть? У Повелителя на лице появилась тень. — Моя няня, — сказал он. — Отец убил ее за это, сказав, что она заставила меня тратить время впустую и вести себя неадекватно статусу. Судя по выражению его лица, Чанхэн до этого момента понятия об этом не имел, но Повелитель бросил на него предостерегающий взгляд, чтобы он не говорил ни слова. Цзинь, казалось, не заметил этого, погруженный в только что пришедшую ему в голову мысль: — Ты думаешь, Ланьань-гугу испугался этого? Быть убитым моим отцом ради меня? — Бэньцзо не знает, Цзиньфан. Могло быть так, а могло и не быть. Только она знает. В любом случае, жестокий отец — не вина ребенка, так что не вини себя. — Я счастлив, что ифу и кэйди теперь мои отцы, — подтвердил он, глядя на обоих взрослых. Дунфан Цинкан улыбнулся ребенку: — Я тоже, Цзиньфан. Я тоже.