4: Сюньфэн / Даньинь

История четвертая: Принц Лунного племени и фея-воительница, а также понимание языка любви. Это был редкий случай, когда Чанхэну приходилось покидать Лучэн, еще реже он делал это, не взяв с собой Цзиня, и никогда не случалось, чтобы никто другой не мог остаться с ним, кроме Сюньфэна. За почти четыре года после его усыновления Цзинь ни разу не остался наедине только с Сюньфэном, прежде всего потому, что Сюньфэн был непреклонен в том, что он не собирался заботиться о ребенке, поэтому Даньинь всегда играла с ним или учила его, когда никто не мог этим заниматься. Привыкший к отказу с рождения, Цзинь никогда не придавал значения тому факту, что один из членов его семьи не очень его любил, особенно когда все остальные любили его так открыто. Кроме того, это не было похоже на то, что Сюньфэн-шушу плохо с ним обращался, на самом деле, хоть он и не искал его, но и не прогонял, обращаясь с ребенком как с украшением в доме Чанхэна и не более того. Но, поскольку Даньинь тоже должна была уйти, а созыв от Юнчжун-цзюня касался каких-то вопросов, требующих присутствия как предыдущего, так и нынешнего Бога Войны, она не могла быть рядом с ребенком, как и кто-то из них. Предполагалось, что это будет быстро, неделя смертного времени, в худшем случае две, и все же Сюньфэн уже размышлял. — Будь милым, — посоветовал Даньинь перед отъездом. — Я буду, — покорно ответил Цзинь. — Я знаю, что ты это сделаешь, А'Цзинь, на самом деле, я разговаривала со своей фумой, — она пристально посмотрела в его сторону. Сюньфэн только усмехнулся. — Просто постарайся скорее вернуться, сяньци, — сказал только для того, чтобы вернуться в особняк, прежде чем она даже скрылась из виду. Цзинь последовал за ним, не зная, что делать. У него не было уроков в течение дня, и маловероятно, что кто-либо из других детей придет его навестить, так как вокруг ходил грипп, который чудесным образом избегал его до сих пор, и большинство детей, которых он знал, заболели. Не то чтобы он был слишком заинтересован в том, чтобы рядом были другие дети, поскольку большинство из них, казалось, любили его не больше, чем то, что можно было купить на богатство его семьи и какие игрушки они могли у него одолжить. Когда Сюньфэн заметил ребенка, идущего за ним, он поднял бровь: — Чего ты хочешь? — Мне нечего делать, — пожал плечами Цзинь. — Если тебе скучно, иди потренируйся. Твоя каллиграфия нуждается в некотором улучшении. Цзинь не стал спрашивать, откуда он об этом узнал. Насколько он знал, его дядя нисколько не заботился о его учебе, но кивнул на предложение и ушел в библиотеку. Это будет долгая скучная пара недель.

***

Вечером третьего дня Цзиню стало скучнее, чем когда-либо, и он прибегнул к болтовне с воронами, которые сообщали ему о здоровье всех его знакомых: большинство все еще болело гриппом, некоторые выздоровели, но все еще оставались дома, - но, не услышав ничего интересного, он вскоре отпустил ворону. Ему никогда не приходилось скрывать от своей семьи свой дар говорить с животными. Он знал, что они это знают, и не возражают против того, чтобы он развивал эту способность. Но он по-прежнему любил хранить его для себя, поэтому он не использовал ворон для отправки сообщений или чего-либо еще, кроме как для получения кусочков информации. Сверчки, как правило, больше болтали, но они были вокруг только летом, светлячки любили его настолько, что рассказывали ему сказки и разные истории, даже если он не просил, но они выходили только ночью. В то время как мыши, как правило, были более заинтересованы в некоторой компенсации, и их истории никогда не были такими полными, как у птиц, поэтому птицы были его любимыми. Однако в тот день птицы рассказали, что Сюньфэн-шушу продолжал спрашивать горничных о том, где Цзинь или что он делает, хотя никогда не приходил проверить его сам. В основном они виделись только за едой, но Цзинь находился под строгим контролем. Еще не пора было ложиться спать, поэтому Цзинь пошел посмотреть для разнообразия, что делает его дядя, и обнаружил, что тот сосредоточен на отработке слишком сложной формы меча, которую Цзинь никогда раньше не видел. Не то, чтобы это было удивительно. Даже с несколькими годами практики Цзинь знал, что он очень далек от всех взрослых в плане способностей. Странным был стиль: он был незнаком, далек от элегантных завихрений как кэйди, так и Даньинь-гугу, менее деспотичный, чем у ифу, но похожий как на все эти техники одновременно. Они долго молчали, один двигался бесшумно, совершенными движениями, другой наблюдал, пока форма не была завершена. — Ты когда-нибудь научишь меня этому? Сюньфэн убрал меч и посмотрел на ребенка. — Нет, — был твердый ответ. — Это не та техника, которая тебе подходит. — Почему нет? — Потому что я так сказал, — он вернулся в коридор, ведущий во внутренние комнаты, затем увидел, что Цзинь все еще следует за ним. — Что тебе нужно? Цзинь на мгновение засомневался, но затем: — Сюньфэн-шушу, можешь рассказать мне историю? Мужчина склонил голову набок: — Историю? Зачем тебе такая глупость? — Ифу рассказывает мне истории. Иму тоже. Они глупые? — Это не так, — неохотно признал Сюньфэн, поджав губы. Он выбрал ближайшую гостиную и сел с раздраженным вздохом. Цзинь усмехнулся и сел, чтобы послушать. Взрослый задумался на некоторое время, а потом начал: — Два королевства воевали. Причины конфликта были древними, рождёнными старым предательством и расколом единой нации. Чем больше времени проходило, тем больше находилось поводов для борьбы. Пока море Цанъянь не впало в нищету, когда его Повелитель исчез на войне. — Как он исчез? — Подлый трюк от генерала другого королевства: она запечатала всю армию, присутствовавшую в тот день на поле боя, обратив в камень, а самого Повелителя заперла так далеко, где его люди не могли его найти. — Почему генерал просто не убил его? Разве это не люди Бессмертных Шуйюньтяня? Так говорил кэйди. Сюньфэн лишь показал головой. — Потому что не могли. Повелитель был Истинным Бессмертным, поэтому его нельзя было убить полностью. Говорят, что Истинными Бессмертными были только Древние Боги, и единственный способ, которым один из них мог уйти навсегда, — это его собственная воля. Когда Истинный Бессмертный продвигается к совершенно другому уровню существования, никто, кроме него, не может его достичь. — Значит, они планировали поймать Повелителя навсегда? — Похоже, таково было их намерение, когда они распространили слухи, что он был мертв. Когда на море Цанъянь решили, что потеряли своего лидера, они попросили младшего брата Повелителя направлять их, и принцу пришлось это сделать. Для моря Цанъянь наступили трудные годы, когда армия была обескровлена, а ослабленная внутренними конфликтами земля была трудной для управления и становления на ноги. Принц старался, но он был молод и не имел ни сил, ни способностей, как его брат. Многие отказывались признать его истинным лидером своего народа, потому что он не стал им, победив своего предшественника, как того требовала традиция, поэтому он изо всех сил пытался удержать свою нацию на плаву, а свою собственную голову неотделимой от своего тела. Сюньфэн не был тем, кто проявлял много эмоций, за исключением высокомерия или презрения, но Цзинь мог сказать, что была в этом какая-то грусть или разочарование, когда он рассказывал свою историю, поэтому он оставил вопросы, которые у него были о деталях, и продолжал слушать. — Отчаянно нуждаясь в помощи, он в конце концов доверился не тому человеку: правителю независимого города Хайши, могущественной фигуре, которая действовала так, будто помогала ему, но на самом деле манипулировала обоими королевствами, как фигурами на доске, в своих интересах. Год за годом продолжались войны, и принц стал озлобленным и неспособным по-настоящему доверять кому-либо, всегда беспокоясь о следующем шаге своих врагов и оказываясь с непостоянными союзниками. Пока однажды его брат не вернулся. — Как? — Смысл этой истории не в том, что он вышел на свободу, и это все, что тебе нужно знать. Цзинь надулся, но промолчал. — Принц не знал, что его брат был в плену, он ошибочно полагал, что тот бросил свой народ, а Повелитель не удосужился объяснить. Но с его возвращением все стало налаживаться: генералы и лорды отступили, внутренние восстания прекратились, — и принц смог обнаружить причастность хозяина городахХайши к бедам своего народа и избавиться от него и его влияния. Все это очень расстраивало принца, который так долго боролся, но ради блага своего народа он не стал бы жаловаться, если бы не то, что, по его мнению, его брат делал неправильно. — Например что? — Например, выбрал себе в жены одну из своих врагов. Принц считал ее опасной и недостойной того, чтобы стать Повелительницей, поэтому он кое-что сделал, чтобы показать Повелителю его ошибку. Выяснилось, что принц был не прав, и маленькая фея прошла все испытания, показав признаки великого Повелителя. — Принц был наказан? — Нет, его позор был его собственным наказанием. Действия Повелительницы спасли ему жизнь, среди прочего, за что он никогда не был ей благодарен, пока не стало слишком поздно сожалеть о том, как он с ней обращался. На его лице была еще одна сложная эмоция, которую, на этот раз, Цзинь не смог расшифровать. Когда сказка продолжилась, этот тон пропал, но выражение осталось прежним: — Когда казалось, что дела у моря Цанъянь идут на поправку, дела их народа идут на поправку, и приближается королевская свадьба, Шуйюньтянь снова начал войну. В великой битве погибли все воины, все вожди, все, кто принимал в ней участие. Это был бы конец обеих армий, если бы Повелительница не вмешались. Она отдала свою жизнь, и ее жертва вернула к жизни всех мертвых солдат, а также сняла чары с окаменевшей армии. Он долго молчал, и Цзинь не мог не почувствовать разочарование: — И это все? Это грустная история, шушу. — Не все истории заканчиваются счастливо, но эта еще не закончилась. Повелительница на самом деле была Сишань-шенну, потерянной богиней с огромной силой, способной даже возвращать мертвых. К счастью, Повелитель сохранил часть души шенну, которую она оставила в его сердце, Сосуд души, который позволил вернуть ее к жизни. — Это возможно? — Не пойми неправильно, это могут сделать только Истинные Бессмертные, и шенну была одной из них, даже если она не знала об этом до своего возрождения. — А потом они поженились? Сюньфэн покачал головой. — Шенну Сишань потеряла память. Единственное, что она помнила, это то, что она должна была охранять Царства от Злого Бога Тайсуя. Чтобы остаться с ней в любой роли или в какой-либо мере, Повелитель без колебаний стал ее слугой, в надежде, что она восстановит свои воспоминания, если он будет рядом с ней. Было несколько дискуссий о том, как рассказать Цзиню о Злом Боге, и в конце концов они согласились рассеять его присутствие в своих историях, чтобы он научился опасаться его, так что это был не первый раз, когда он слышал об этом, но никогда в контексте того последнего боя. — И у неё получилось? — Ты еще не устал? — Сюньфэн покачал головой: — Это не имело значения, Сишань-шэнну была обручена с младшим братом правителя Шуйюньтяня и решила провести свадьбу. Убитый горем Повелитель решил, что его прощальный подарок будет заключаться в том, чтобы помочь ей победить Злого Бога, поймав того в ловушку его Моря Сердца. Благодаря этому Сишань-шенну смогла изгнать Тайсуя из существования, по крайней мере, на время, но пожертвовав при этом жизнью Повелителя. — Разве она не могла убить Злого Бога навсегда? — Что я сказал об Истинных Бессмертных? Злой Бог был одним из Древних Богов и не мог умереть навсегда, у него определенно был где-то Сосуд Души, несущий его волю. Его можно было оттолкнуть, сдержать и победить, но он никогда не мог быть уничтожен навсегда, если только не решит перейти на следующий уровень существования, как это сделали Древние Боги. Но этого было достаточно, чтобы даровать более пятисот лет мира. — Значит, Повелитель, должно быть, вернулся! Потому что он тоже был Истинным Бессмертным. — Он вернулся, — признал Сюньфэн. — После боя Сишань-шэнну показала, что к ней вернулась память, она разорвала помолвку и переехала в священную землю Сишань, чтобы дождаться, когда Повелитель вернется к ней. Пятьсот лет спустя он сделал это. Затем они поженились и, наконец, освободили принца от бремени правления вместо них. Конец истории. Цзинь долго молчал, а затем спросил: — Сюньфэн-шушу, в чем смысл этой истории? — Почему я должен тебе говорить? Ты уже достаточно взрослый, чтобы понять это сам. Иди спать, уже поздно. — Но... — У тебя была твоя история, теперь повинуйся. — Спасибо, шушу. Спокойной ночи, — он поклонился и ушел, но его голова была погружена в историю. Возможно, это была история о долге, на что намекали Повелитель, который пожертвовал ради людей и возвысился до божественности, и усилия принца. Может быть, речь шла о любви к упорству и победе или об исправлении своих ошибок. Возможно, речь шла о том, чтобы судить о людях не по их происхождению, а по их поступкам. Трудно сказать, так как многие детали отсутствуют. Он должен был много думать об этой истории, и, возможно, в этом и был смысл.

***

Даньинь вернулась всего через несколько дней, раньше, чем ожидалось, но Цзинь не мог ее увидеть, потому что грипп, наконец, настиг и его. Он был не слишком утомлен, но лихорадка вызывала у него сонливость, и чем больше он спал, тем больше ему снились кошмары, от которых он еще больше уставал. Сюньфэн все это время оставался в комнате, примыкающей к комнате ребенка. Не в его комнате, где он оставил няню, но он взял чай и книги в другую комнату и ждал известий о пробуждении ребенка, не проявляя ни малейшего интереса ко всему происходящему. Даньинь была довольно расстроена всем этим, желая, чтобы Сяо Ланьхуа была здесь, чтобы исцелить ребенка. Она, казалось, всегда знала, сколько силы влить, в отличие от остальных, которые могли легко раздавить его меридианы, если бы они не были достаточно осторожными. Или даже можно было бы использовать некоторые эликсиры бессмертия, чтобы помочь, но они были бы слишком сильны для смертного ребенка с обычным гриппом, поэтому было запрещено пробовать любое лекарство, кроме традиционного. — Не могла бы ты прекратить суетиться? — Сюньфэн звучал раздраженно. — Это просто грипп, большинство детей в Лучэне выздоровели максимум за пару дней. У него есть доступ к лучшим лекарствам и продуктам питания, которые смертный мир может предоставить, он будет жить. — Легко тебе говорить. Тебе не плохо видеть его боль? Он всего лишь ребенок. — Ему было и хуже, — отрезал он. Даньинь сидела рядом с ним, глаза её горели. — Было, поэтому я беспокоюсь, что все, через что он прошел, прежде чем мы его взяли, сделало его тело слабым, как ты этого не видишь? Глаза Сюньфэна на долю секунды расширились, а затем он отвернулся. В этот момент Даньинь осознала, что только что что-то поняла, и ей стало стыдно, что она так долго не могла этого понять. — Ты даже не навестил его. По какой причине ты так холоден к нему все это время? Думаешь, он до сих пор бесчувственен и не обижается, когда ты так с ним обращаешься? — Ты слишком много суетишься, сяньци. Что, если я это сделаю? — ответил он слишком быстро и слишком высоко подняв голову. Он врал или, по крайней мере, не говорил всей правды, Даньинь достаточно его знала. Она потянулась вперед и осторожно ущипнула его за подбородок, чтобы он смотрел в ее сторону. — Я никогда не спрашивала, я просто думала, что ты такой, потому что ты такой даже со мной, но теперь я хочу знать. Сюньфэн долго молчал, в течение этого долгого времени она не переставала прожигать его лицо пристальным взглядом. В конце концов, он фыркнул: — Нет смысла слишком привязываться к нему. — Почему? — Если когда-нибудь наступит тот день, когда случится худшее, у кого-то должна быть отстраненность, необходимая, чтобы сделать то, что нужно. — Его руки еле заметно подрагивали, дрожь была такая тонкая, что любой другой не заметил бы этого. — Ты боишься слишком сильно полюбить его? Вот почему ты никогда не подпускаешь его к себе?! — она собрала воедино все мелкие подсказки. Он снова отвёл взгляд, но на этот раз кивнул: — Не то, чтобы это имело значение, мои усилия были напрасны. Даньинь несколько раз моргнула, затем покачала головой и обхватила его лицо руками: — Сюньфэн, ты самый упрямый, гордый и нелепый человек, которого я когда-либо встречала. Он с оскорбленным видом поднял бровь. — Весь смысл того, что мы делаем, заключается в том, чтобы убедиться, что он в безопасности и растет хорошим и здоровым, — напомнила она ему.— Я уверена, что он всегда будет помнить, что мы делаем для него, что забота о других важна, что в этом мире есть доброта и надежда, и он унесет их с собой, когда это будет иметь наибольшее значение. — Вы все слишком оптимистичны в этом вопросе, — был его ответ. — Мы так же обеспокоены, как и ты, по крайней мере, я обеспокоена, — возразила она, — но мы уже изменили ход его жизни к лучшему. Разве это не повод доверять нашему выбору и ему? — Моя сяньци мудрее, чем сам Сюньфэн, — наконец признал он с намеком на улыбку. — Интересно, когда это случилось? Раньше она была довольно упрямой, — на что Даньинь ухмыльнулась и встала. — Ты знаешь, как это случилось. Теперь посмотрим, как дела у А'Цзиня. Она чуть не потащила своего мужа в соседнюю комнату, что он подчинился с необычной кротостью. Цзинь все еще был без сознания, беспокойный, он продолжал поворачивать голову влево и вправо, крепко зажмурив глаза. Он не выглядел лихорадочным, но и его сон не был спокойным. Сюньфэн холодно посмотрел на Инсинь, которая просто смотрела на ребенка, ничего не делая, и приказал ей выйти вон. Горничная выбежала после быстрого поклона, по-видимому, с облегчением. Не говоря ни слова, Сюньфэн и Даньинь подошли к кровати, и, к большому удивлению его жены, он взял спящего ребенка на руки, прижав его голову одной рукой к своей груди, а другой успокаивающе поглаживая спину. Цзинь тут же успокоился, а Даньинь смотрела на него наполовину с изумлением, наполовину с удовольствием. — С каких пор?.. — Шшш, — прошипел он, и его тон резко контрастировал с нежными движениями, успокаивающими спящего мальчика. Она покачала головой и села рядом, взяв маленькую ладонь в свою и водя большим пальцем по его спине. Они сидели так некоторое время, ровно столько, чтобы выражение лица Цзиня полностью расслабилось, а затем Сюньфэн снова опустил его, подоткнул вокруг него одеяло и отошёл. — Как часто это происходит? — шепотом спросил Даньинь. — Не так часто. А'Сяо и брат думают, что это потому, что пробуждение его эмоций столкнулось со Злой сущностью в его сердце, вызывая у него кошмары. Он боится быть покинутым и одиночества. В Даньинь промелькнуло понимание. Сюньфэн тоже боялся того же. Потеряв обоих родителей в молодом возрасте, сначала чувствуя себя отделённым от своего брата, а затем дважды теряя его по-настоящему, с тяжелым бременем, которое он не мог ни с кем разделить, не будучи в состоянии доверять кому-то на долгое время. Он носил свое высокомерие, как богатую накидку, расшитую теми же драгоценными камнями, что составляли его боевые доспехи, и использовал их точно так же, чтобы защитить себя и скрыть шрамы. Единственное средство самообороны, которое у него было от мира, который всегда чувствовался ему враждебным. Даньинь тоже боялась одиночества, но только после того, как ее отец был осуждён. И у нее была Цзели, даже если они сначала не ладили, вскоре они сблизились и поддерживали друг друга. Но Сюньфэн знал одиночество так, как не знала она, он страдал от него так, как она не могла понять, и чувства ребенка должны были резонировать в нем, поскольку он так же глубоко боялся быть покинутым. Она подошла, чтобы обнять его, склонив голову на его плечо. — Вы оба будете в порядке, — прошептала она. Он просто крепче обнял ее, не сводя глаз со спящего ребенка.

***

Цзинь проснулся через несколько часов, и его посчитали достаточно выздоровевшим, чтобы он мог пить чай со взрослыми, если хотел. Даньинь потратила некоторое время на приготовление цветочных пирожных сяньцзу. Это был рецепт, похожий на тот, что использовала Сяо Ланьхуа, но не совсем такой же, рецепт Даньинь был чуть менее сладким, какой ее отец использовал для нее. Ребенок был счастлив видеть и свою тетю, и угощение, и с радостью впился в него, в то время как Сюньфэн вздернул нос и отказался прикасаться к чему-либо. Цзинь надулся на это, обиженный на нее: — Даньинь-гугу, почему ты вышла за него замуж? Ему не нравится все, что ты делаешь. Она склонила голову: — Главная причина, по которой люди женятся: быть вместе и делить свою жизнь друг с другом. И потому, что они любят друг друга. — Он ведет тебя с тобой не так, как ифу с иму. Почему ты уверена, что он любит тебя? Сюньфэн нахмурился: — Люди любят по-разному. Тебе не разрешено ставить под сомнение чувства других, если только они не направлены на тебя. Цзинь на этом успокоился, а Даньинь улыбнулась: — А'Цзинь, две любви не похожи друг на друга, и это то, что делает любовь такой особенной. У каждого есть свой способ любить, и иногда трудно найти разницу. Все дело в том, чтобы найти свой язык, и это не только о любви. Ребенок нахмурился, и Даньинь приготовилась рассказать ему историю, которую она придержала для такой минуты. В тот момент они знали, что это лучший способ научить его сложным понятиям, что ему нравилось слушать истории до конца, а также что он продолжал думать о них, чтобы прийти к своим собственным выводам. — Давным-давно кланы, к которым мы принадлежали, были врагами, увязнувшими в постоянных войнах. Мы были разными и не понимали друг друга. У нас был разный образ жизни, одежда, праздники и даже разговоры, и это мешало нам ладить. Чем больше времени проходило, чем больше росли разногласия, и чем меньше усилий предпринималось для примирения, тем острее становились конфликты. Пока не случилась самая страшная битва. Сюньфэн, казалось, погрузилась в свои мысли, пытаясь понять, к чему она клонит, в то время как Цзинь ограничился тем, что внимательно слушал. — Это был первый раз, когда мы увидели друг друга, Сюньфэн и я, — сказала она, бросив взгляд на своего мужа, — и мы были по разные стороны поля битвы. Я была молода и неопытна, он же уже много лет был военачальником. В тот день я пала задолго до него. Это не было поводом для стыда, потому что никто не вышел победителем из той схватки. В конце все, кто принимал в этом участие, оказались на земле. Она слегка дрожала, и Сюньфэн почти небрежно положил руку ей на плечо, немного утешая. Вспоминать свою смерть никогда не было легко, даже шестьсот лет спустя. — Сишань-шенну исцелила нас всех, — добавил он. — Мы были слишком упрямы, чтобы остановить бой, а она была единственной, кто смог увидеть сквозь наши разногласия, той, кто хотел мира и счастья для всех. В тот день она показала нам всем, как мы ошибались. — Благодаря ее благословению наконец-то был подписан мирный договор, — смогла добавить Даньинь. — И тогда мы смогли увидеть истинного врага нашего народа, Злого Бога Тайсуя. — Злой Бог долгое время планировал, чтобы конфликт между двумя народами продолжался, поскольку страдания и боль, вызванные этим, питали его даже после того, как он потерял свое тело. Окончание войны и некоторые другие события сделали так, что он был вынужден раскрыть себя. Слишком долго он был скрыт в тени, контролируя людей и злых духов, чтобы создать нестабильность и конфликты, и он был наконец готов к своему последнему удару. Его цель состояла в том, чтобы принести все больше и больше разрушений в Три Царства, пока не останется ничего, кроме страданий. Когда это произошло, наши два народа смогли вместе сразиться с ним и дать шанс Сишань-шенну победить его. — Технически мы пришли к вам на помощь, — уточнил Сюньфэн. — И ты выглядел очень лихо, когда появился тогда, — неожиданно сказала Даньинь, из-за чего Сюньфэн задохнулся своими же словами, которые не сказал, а она продолжала рассказывать историю самостоятельно. — Это был конец конфликта между нашими людьми, но по-прежнему было много работы. В качестве жеста доброй воли было запланировано больше договоров и общих мероприятий, и мы часто принимали непосредственное участие в них. — Послевоенные времена часто бывают самыми сложными, — вмешался Сюньфэн, — у нас почти не было шансов мирно пообщаться, и мы мало знали, как это сделать, застарелые обиды и конфликты было трудно отпустить. С обеих сторон были серьезные проступки, и прощение давалось нелегко. Но мы должны были это сделать, иначе Сишань-шэнну заставила бы нас за это заплатить. Даньинь отвернулась, слегка обиженная. — Правда? Это то, что заставило вас сотрудничать? — Сначала да, — признал он без зазрения совести. — Я не был в восторге от всего этого испытания. Между тем, что случилось с Повелителем в финальной битве, и тем, как а-Сяо переложила на меня ответственность за все племя, пока она ждала его возвращения, ты знаешь, я был не в лучшем настроении, но она вынудила меня. И мне пришлось признать, в конце концов, что она была права, и длительный мир принесет пользу нашему народу больше, чем сохранение наших границ. Ответ, казалось, понравился ей, и она снова повернулась к ребенку: — Видишь ли, А'Цзинь, он все время был невыносим, отвергая все мои предложения во время переговоров... — И она была упрямой и продолжала испытывать мое терпение абсурдными идеями и демонстрацией неопытности, — возразил он. — Мы действительно не могли сойтись во взглядах до свадьбы Цзели и Шанцюэ, — продолжила она, и ее тон сразу же смягчился. — Ты знаешь, что мы с Цзели близнецы, но были воспитаны отдельно. Когда пришло время планировать свадебную церемонию, Цзели и Шанцюэ хотели чтить все традиции кланов, из которых они были, поэтому нам пришлось приложить некоторые усилия, чтобы изучить их, чтобы смешать их, только чтобы понять, что у церемоний было много общего. — Именно тогда мы увидели, что мы не такие уж и разные, в конце концов. В этот момент Цзинь увидел это: та же привязанность, любовь, которую он всегда мог видеть в ифу и иму, отразилась также в Даньинь-гугу и Сюньфэн-шушу, безграничная нежность и преданность, уважение, которое они испытывали друг к другу во время ссор и холодных поступков. Моменты, для которых у него еще не было названия, но которые он, тем не менее, мог распознать. — Мы оба продолжали делать то же самое большую часть времени, но с тех пор мы знали, что под поверхностью скрывается нечто большее. В конце концов, мы начали делать вещи, которые противоречили нашим поступкам. Накапливалось все больше и больше действий, которые показывали, что мы заботимся друг о друге, даже если на словах продолжали противоречить друг другу, мы начали работать вместе, и постепенно нам стало трудно быть порознь. Мы по-разному выражали свою заинтересованность и заботу, нам потребовалось много времени, чтобы понять друг друга. Это было похоже на изучение совершенно нового языка для нас обоих, и, если бы мы не предприняли попытку, мы не были бы теми, кем мы являемся сегодня. — Даже если нам пришлось поддерживать видимость вежливости друг с другом в лучшем случае в течение довольно долгого времени. Это было определенно слишком рано для брака между нашими народами, и у Даньинь были свои собственные цели для достижения, которые я всегда уважал. Она немного поморщилась: — Большую часть времени. Пока он не потерял терпение и не вызвал меня на дуэль, чтобы определить, кто войдёт в чью семью. — Дуэль? — Цзинь нахмурился. — Имей в виду, это не было нормальным явлением, — сказал Даньинь, — но мы были в деликатной ситуации, и я полагаю, это был хороший способ немного подтолкнуть ситуацию. — Кто победил? — Она, — признался Сюньфэн. — С небольшим отрывом, — без колебаний указала она, — и иногда я сомневаюсь, что он просто позволил мне победить. — Я бы никогда не позволил себя так опозорить нарочно, — прошипел он, скрестив руки на груди. — Как ты думаешь, я был счастлив отказаться от своего титула и роли? Даньинь улыбнулась и ничего не ответила, но по тому, как она посмотрела на Цзиня, ребенок понял, что она не верит заявлению мужа. — Дело в том, А'Цзинь, что сначала я не понимала, что бросать мне вызов все время было его способом показать, что он заинтересован во мне, что он пытался продлить наши обсуждения только для того, чтобы провести больше времени со мной. — И я не думал, что ее всегда формальные манеры и чрезмерная формальность были проявлением уважения, а не надменностью избалованной маленькой леди. Они начали ссориться, и Цзинь почувствовал головную боль, которую он чувствовал вместе с возвращающейся лихорадкой, в то же время он был слишком увлечен идеей изучения их взаимодействия в свете его новых открытий, чтобы прерывать их. Ему потребуются годы, чтобы в полной мере понять, что они имели в виду, что их любовь была просто такой, что они скрывали больше, чем показывали, и заботились так, как другие не могли понять. Что любить означало также идти на компромисс, и постоянное столкновение личностей могло быть хорошим делом. Он узнал бы это на своей шкуре, но их пример давал ему надежду, что даже в самом отчаянии, он может сделать так, что это даст возможность объяснить свое желание и высказать свое мнение, чтобы быть понятым. Но пока он развлекался, наблюдая за ними со стороны, с новой уверенностью, что даже самые суровые люди в его семье переполнялись любовью и, может быть, часть ее была и к нему, стоит только узнать, на каком языке они предлагали ее ему.