Баронесса

Глава вторая, в которой Матильда делает открытия и понимает, что перемены неотвратимы

      Баронесса Кошкуль не часто посещала городской парк: у неё был замечательный сад, с беседками, маленьким прудом, аллеями и скамейками в самых удобных местах. Но сегодня ей почему-то захотелось посетить это место прогулок горожан. И не зря, как оказалось.       Она впервые видела Петра Миронова таким… Она даже не смогла подобрать слова, чтобы передать своё впечатление. Пётр разговаривал с мальчиком на равных, учил бросать ножи, как это мог делать, скажем, старший брат… Нет, как отец. Точно, как отец! Она помнила, как муж учил их сына ездить верхом, стрелять, фотографировать… Столько же интереса, внимания, заботы, радости от успехов, поощрительных «молодец», «хорошо», «попробуй ещё раз»!..       Она не ожидала от Петра Миронова и сотой доли подобного «отцовства». Ей с первого знакомства казалось, что Миронов только бравирует, хвастается и привирает для красного словца. Слава бонвивана бежала впереди него, и относиться к нему серьёзно было бы смешно. Но…       Всё дело в этом «но».       За то время, что она живёт в Затонске, Пётр Иванович предстал перед ней совершенно в другом свете. Начать хотя бы с того, что он не врёт. Просто не способен врать ни для дела, ни для своей пользы, ни для впечатления.       Как-то за столом заговорили о мужских тростях с «секретом». И Миронов продемонстрировал свою — с клинком. И рассказал совершенно невероятную историю о том, как он остановил стрелка, хотевшего убить Анну, когда они с ней гуляли в парке.       Матильда тогда лишь усмехнулась: хорошо придумал, красиво… Но потом оказалось, что всё так и было! Оля, занимаясь с Анной рисованием, спросила, и та подтвердила, что всё было именно так, и даже добавила, что благодаря дяде был задержан опасный преступник… Теперь оказывается, что история про то, как он выступал в цирке с ножами, тоже правда!.. Матильда сама только что в этом убедилась.       Ещё Пётр Иванович был искренним во всём, чем занимался: искренне радовался и расстраивался, играя в карты, искренне считал всех женщин красавицами и также искренне ими восхищался… Уж на что Авдотью лестью не проймёшь — она фальшь за версту чует — и та смущается, когда Пётр благодарит её за что-нибудь и руку целует. Смех смотреть, но приятно, когда на тебя глядят с искренним обожанием во взоре…       Он вхож в любую компанию, везде принят как свой. Он всегда найдёт тему для разговора, поддержит беседу, пошутит вовремя и остроумно, сделает уместный комплимент. С ним легко и приятно, не будем лукавить перед собой, и Матильда настолько уже привыкла к его присутствию, что иногда ловила себя на том, что скучает без Петра Ивановича…       Он умеет слушать и… сочувствовать. Сопереживать. Как-то за чаем Матильда вспомнила сына и, опечалившись, задумалась, забыв о гостях. Пётр Иваныч отвлёк всех каким-то анекдотом времён Елисаветы Петровны. И когда Матильда «вернулась», лихо так закончил, что она даже посмеялась вместе со всеми…       Да, не прост Пётр Иванович, ох, не прост!.. И мальчик его явно заинтересовал… С чего бы это? От скуки? Желания покрасоваться перед мальчиком Матильда не заметила… Кстати, а где Миронов? Он же должен идти впереди неё. Матильда покрутила головой, но нигде знакомую фигуру не увидела. Куда же он делся? Она дошла до главного входя в парк, но так и не нагнала Миронова. Видно, через боковую калитку вышел. Баронесса села в коляску, дожидавшуюся её, и поехала домой…       За несколько недель, проведённых Матильдой в Затонске, жизнь её изменилась, не кардинально, но заметно. Она так же, как в столице, бóльшую часть времени проводила дома в обществе Доти и Оленьки, много гуляла, благо погода располагала к таким прогулкам. Она даже велела почистить пруд в парке, сделать купальню и поставить на берегу скамейки. Читала, посещала церковь, и бывала на обязательных светских приёмах, на которые её сопровождал Пётр Иваныч. Последним такой приём был в доме городского головы — Павла Петровича, в честь его пятидесятилетия. И на него пригласили всех именитых жителей города. Матильда попала в число приглашённых.       Народу было много, в зале было душно, несмотря на открытые настежь окна и двери балкона, потому гости расположились на полянке, в саду за домом. Молодёжь стайкой бродила по дорожкам, а старики, к числу которых присоединилась и баронесса, расселись в тени под зонтиками и потягивали прохладительные напитки. Матильда случайно оказалась за одним столиком с Бенциановой. Антонина Марковна, несмотря на годы, выглядела прекрасно: глаза её молодо блестели, она шутила, негромко, но заразительно смеялась шуткам Петра Ивановича, который разыскал Матильду на обеде и теперь, удобно устроившись за их столиком, добродушно балагурил, развлекая женщин.       Баронесса знала историю Бенциановой: Пётр Иванович как-то рассказал, а Анна подтвердила, что всё рассказанное правда. Матильде было интересно, как помещица решилась взять под опеку, а потом и усыновить беспризорного сироту. Поэтому, когда Пётр Иванович отлучился в дом за прохладительным, она не удержалась и спросила Бенцианову:       — Тяжело вам, Антонина Марковна, с приёмным мальчиком? Он, говорят, был совсем не… воспитан?       — Тяжело, — согласилась женщина, — но, знаете, всё лучше, чем одной век доживать. Племянник мой — отрезанный ломоть, жизнь у него своя, ему до меня, старой, дела нет… Хотя он уверяет меня в обратном. Но я-то не слепая — вижу… Да я не в обиде на него. А Ванюша — мне подарок на старости лет. Петрушу Бог у меня забрал, а Ванюшу подарил… Что на трудности жаловаться?! Это даже хорошо, что трудности! Их без меня не преодолеть — значит, я ещё нужна! Это, знаете ли, очень важно быть кому-то нужной. Вы со мной согласны?       Матильда кивнула, во все глаза глядя на Бенцианову.       — Я вот когда одна жила, всё болела, лекарства пила, в постели лежала, весь мир ненавидела… ох, — замолчала женщина, задумавшись, потом спохватилась: — Все мне казались лживыми, притворщиками… А потом Ванюша появился, и свет я увидела, и радость в дом пришла, и помолодела я на… пару десятков лет… Мне ведь ещё пятидесяти нет, а выглядела я на все шестьдесят…       — Кто выглядит на шестьдесят? — вопросил Пётр Иванович, появившись около стола, слуга нёс за ним поднос с напитками. — Вы, Антонина Марковна? Побойтесь Бога! Вы ещё в самом расцвете!       — Вы меня сегодня закидали комплиментами, Пётр Иванович! Того и глядите просватаете!       — Просватать не обещаю, но на пару туров вальса приглашу. Вы мне не откажете? Я буду аккуратен и осторожен с вами, как с хрустальной вазой, обещаю.       — Болтун вы, Пётр Иванович! Но обходительный и приятный. Потому я вас и слушаю… и просто таю от ваших комплиментов!       «Ого! — подумала Матильда. — А бабулька-то — не промах! Видно, по молодости лиха была».       — Таким женщинам, как вы, — целуя руку Бенциановой, сказал Миронов, — комплиментов не жалко.       — Да бросьте вы, Пётр Иванович, говорить мне ласковые слова. Лучше баронессе их скажите. Ей они и к месту будут. Вы ведь любите комплименты?       Бенцианова повернулась всем телом к Матильде и неожиданно подмигнула. Матильда не удержалась и подмигнула в ответ, и обе женщины рассмеялись, глядя на Миронова. Тот, отвлёкшись на слугу, расставлявшего напитки на столе, не уловил их пантомимы и удивлённо переводил глаза с одной на другую.       — Я пропустил что-то важное?       — Вы никогда ничего не пропускаете, Пётр Иванович. Мы говорили о приёмных детях…       — Стало быть, о Ване, — кивнул Миронов. — Я видел его недавно, — повернулся он к Бенциановой. — Такой приятный молодой человек. Вежлив, воспитан — поздоровался со мной первым, скромно отступив в сторону с дорожки. Мы с ним в парке встретились. Глядя на него сейчас, и не скажешь, что ещё год назад он носил тулуп с мужского плеча, был неумыт и нестрижен и делал забавные фигурки из проволоки.       — А он и сейчас их делает, — весело подхватила Бенцианова. По ней было видно, что ей приятны слова Петра Ивановича. — И лепит их из глины. Одну такую фигурку — петуха — Анна Викторовна раскрасила цветными красками. Так он с петушком неделю не расставался. Я ему полочку в его комнате сделать велела. Так он на неё свои поделки ставит. А петушок стоит на столе…       — А при чём здесь Анна Викторовна? — спросила Матильда       — Аннет занималась с Ваней, помогая ему в гимназию поступить, — пояснил Миронов.       — Она и сейчас нас навещает, успехами Ваниными интересуется, — продолжила Бенцианова. — Очень хорошая девуш… женщина. Всегда улыбается, всегда найдёт, за что похвалить, что приятное сказать. Ваня после её посещения такой… окрылённый становится.       — Да, Аннет такая, — задумчиво согласился Пётр Иванович. — И мальчик оказался очень способным…       — Да-да, — радостно подхватила Антонина Марковна. — Он очень способный оказался. У него в гимназии всё на «отлично»! Мне учитель Семёнов его хвалил. Большие способности, говорил, у Ванечки. И к словесности, и к точным наукам, и вообще… — с гордостью закончила помещица.       И Матильда со щемящей болью вдруг ощутила своё одиночество… Бенцианова ещё что-то говорила про своего Ванечку, Матильда машинально кивала с застывшей на губах улыбкой, но была мыслями далеко в прошлом.       Она вспомнила, как Кошкуль ухаживал за ней, как она впервые познакомилась с его бабкой Теодорой, как примеряла драгоценности Кошкулей перед свадьбой, как ей впервые показали сына и как она глядела на затянувшуюся тонкой корочкой льда полынью…       И вот уже два с лишним года она живёт как во сне. Даже появление в её жизни Оленьки ничего по большому счёту не изменило… Бенцианова права: Оленька — отрезанный ломоть, у неё своя жизнь, отличная от Матильдиной, и скоро племянница покинет её, выйдя замуж… А с чем, вернее, с кем останется Матильда? С Авдотьей? Две нестарые старухи…       Матильда вернулась мыслями в настоящий момент и поймала понимающий и сочувствующий взгляд Миронова. Ей не был этот взгляд неприятен. Наоборот, он утишил её боль и помог окончательно вынырнуть из омута воспоминаний… Она вздохнула, сбрасывая морок, и поглядела на Бенцианову:       — Вы счастливая женщина, Антонина Марковна, — сказала она.       — Да, — просто согласилась помещица. — И вам того же желаю…       А ведь поначалу Матильда хотела отказаться от приглашения, но по зрелому размышлению — ей здесь жить ещё, по крайней мере, до октября, и потому не стоило избегать публичных мероприятий — согласилась, чему Авдотья порадовалась.       — Вот и хорошо! Вот и правильно! — одобрила она, когда баронесса сообщила о своём намерении. — Чего в четырёх стенах сидеть-то?! Вон барышни — и вышивание, и рисование на… плянере, и музыка по вечерам в компании, и прогулки верхом… На что уж Яков Платоныч и Антон Андреич — люди занятые, а и то нет-нет да и выбираются… А ты словно старуха — никуда и ни с кем. Зря, что ли, Пётр Иваныч день-деньской околачивается… прости, Господи, навещает? То в парк, то верхом покататься приглашает? Ты же прогулки любишь и верхом, помнится, лихо каталась!       — Давно то было, — махнула рукой Матильда, — не вспоминай, ради Бога!..       Выходит, не зря поехала на приём…       Разговор с Бенциановой не давал покоя. Что-то он в ней затронул, какую-то струну, и она настойчиво звучала в её душе, не давая спокойно предаваться… чему? Безделью? Или, как говорит Пётр Иванович, сибаритству?       «– А что такое, по- вашему, сибаритствовать? — спросила как-то Матильда.       — Это значит, — не задумываясь, сразу ответил Миронов, — что делать нечего, делать ничего не хочется, и потому плывёшь по течению жизни, куда вынесет, и ни о чём не думаешь».       Вот-вот. Главное слово — «ничего».       — Что было на обеде? — прервала размышления баронессы Авдотья. — Почему ты молчишь? Что-то случилось?       — Помнишь, нам рассказывали про Бенцианову, местную вредную старуху, двадцать лет назад потерявшую сына?       — А о прошлом годе усыновившую сироту беспризорную?       — Помню. И что?       — Я с ней разговаривала на приёме.       Матильда задумчиво теребила подвеску-кулон на длинной тонкой золотой цепочке.       — О чём? — не утерпела Авдотья.       — О её приёмном сыне, Ване.       — С ним что-то не так? — забеспокоилась компаньонка.       — Всё так, и даже больше. Учителя говорят, он способный, учится на «отлично», да и сама она видит его таланты и помогает им развиться… С появлением Вани жизнь её изменилась — стала интересной, и сама она изменилась — помолодела… Вот я и думаю…       — Давно пора.       — Что значит, «пора»? — повернулась Матильда к Авдотье.       — А то и значит, что пора… тоже менять жизнь и самой того… меняться, как эта… фу, Господи, фамилию всё никак не упомню. Как её?       — Бенцианова. Антонина Марковна. А ты знаешь, — улыбнулась Матильда, — она так лихо кокетничала с Петром Иванычем, что я даже… позавидовала ей.       — А чего завидовать? Ты сама кокетничаешь с ним не хуже любой.       — Я кокетничаю?! — изумилась баронесса.       — А то нет! — улыбнулась Авдотья.       — Нет, — покачала головой Матильда, — даже не думаю…       — Это само собой получается. Ты же заметила, как Оленька меняется, когда Антона Андреича видит?       — Заметила, — согласилась баронесса, садясь за стол. — Она словно светиться изнутри начинает. Такая хорошенькая становится, глаз не оторвать… — Матильда вздохнула. — Молодость, молодость…       — Та сама ещё не старая… Помнишь Анастасию Полторацкую? Она к твоим годам трижды замужем была и снова собирается за… министра, вот.       — Откуда ты знаешь?       — Слухом земля полнится. Но ты в сторону-то не уходи. Что надумала-то?       — Думаю пока…