Перемены

Глава восьмая, в которой Пётр Иванович встречается с Игнатовым и решает изменить свою жизнь

      Баронесса Кошкуль на целую неделю уехала с Ольгой и Дотей в Петербург по делам, и уже на третий день после их отъезда, Пётр Иванович заскучал, захандрил, затосковал. Даже метание ножей с детьми не радовало, хотя отвлекало от мрачных мыслей. Ему показалось, что Матильда сбежала именно от него. Надоел он ей хуже горькой редьки. Из столица ни слова, ни записки, ни телеграммы — ничего. А уж он бы писал ей каждый день. Хоть одну строчку, хоть скромный букетик цветов (ну, почему же скромный?), коробку конфет, пряничного ангела — да что угодно, лишь бы напомнить о себе. А она молчит. Так сильно делами занята, что минутки свободной нет? Ну, на нет и суда нет, как говорится. Раз она ничего, то и он ничего.        Вчера вечером Матильда вернулась в Затонск, и Пётр Иванович с утра уже хотел проведать её с домочадцами, да… шлея под хвост попала. Обиделся. Решил, пока она первая знак не подаст, он ни словом её не потревожит.       Настроение было… никакое. Хотелось то ли напиться, то ли застрелиться, то ли… по девочкам и до полного изнеможения…        Пётр бесцельно шёл по главной улице Затонска, помахивая тростью, рассеянно смотрел по сторонам, замечая и отмечая механически всё мало-мальски интересное. Но такого было немного, и взгляд просто скользил по лицам прохожих, стенам домов, витринам лавочек и магазинчиков…       Одно лицо, выхваченное из толпы, показалось смутно знакомым. Пётр присмотрелся: Игнатов. Давно не виделись, считай… с самой зимы. Лицо Павла Евграфыча было смурным. Он стоял у витрины кондитерской лавки, повернувшись к ней спиной, и смотрел прямо перед собой, ничего не видя, да и, наверно, не слыша. Прохожие натыкались на него, извинившись, обходили, а он всё стоял, опираясь обеими руками на трость, словно ждал кого.       Пётр подошёл близко-близко и встал напротив, устремив взгляд в лицо Павлу. Тот несколько мгновений бессмысленно таращился на Миронова, потом взгляд его приобрёл осмысленность, Игнатов моргнул, узнавая.       — Пётр Иваныч, — как-то безрадостно сказал он. — Какими судьбами? Что-то давно вас не видать? Где пропадали?       Сказано это было до того равнодушным тоном, словно Игнатов повторял давно заученную и потому надоевшую роль.       — Павел Евграфыч, — таким же тоном отвечал Миронов, — вы что тут делаете? С зимы не виделись. Куда пропали? — и похлопал Игнатова по плечу, чуть толкнув в сторону       Тот снова моргнул, качнулся и перехватил руку Петра.       — Ты чего, Пётр Иваныч?        — А ты чего, Павел Евграфыч?       Какая-то баба с большой корзинкой, поленившись обойти, протиснулась между мужчинами, и они оба отступили назад, проводив бабу удивлёнными взглядами.       — Стоять тут, прямо посреди, проходу не дають… — донеслось до них недовольное брюзжание.       Мужчины переглянулись и хохотнули.       — И то правда, Пётр Иваныч. Чего стоим, кого ждём? Пошли, что ли, в… трактир. Посидим, примем по стопочке, поговорим… о том о сём.       Миронов не стал отказываться, благо, времени свободного было много, никто не ждал его, не искал… никому он был уже не нужен. И так это было тоскливо, что в пору… «Ну, это я уже говорил», — хмыкнул про себя Пётр.       В трактире было пусто, если не считать молодого человека с бледным, скорее, даже зеленоватым лицом, сидящего за дальним столиком лицом ко входу. Друзья переглянулись: знакомая картинка. Они сами так же вот по утрам… после долгого и обильного пития…       Половой, знакомый с обоими, без вопросов принёс всё, что нужно: стопки, графинчик, закуску — обмахнул столик полотенцем и удалился. Мужчины уселись, привычно наполнили стопки и…       Пить, на удивление, не хотелось, говорить тоже, молчать было невмоготу.       — Ну что, — одновременно произнесли они, поднимая глаза друг на друга, — выпьем?.. — и замолчали       — Давай ты первый, — предложил Пётр, — а потом уж я…       — Да что говорить, друг, ты сам, небось, знаешь…       — Знаю, потому ты первый и начинай.       Игнатов тяжело вздохнул, поднёс стопку к губам, сморщился и поставил её на стол.       — Вот скажи мне, Пётр Иваныч, как жить? Вроде всё есть: Бог ни здоровьем, ни деньгами не обидел; всё хорошо: дела идут, прибыль тоже, удача рядом ходит, а… — Игнатов помолчал. — Вот чего-то не хватает… или нет вовсе. Чего?       Миронов кивнул головой: знакомо. Перевёл взгляд в окно. Оно выходило на боковую улочку, по которой сновали люди. Все шли куда-то по делам, были чем-то озабочены, торопились, обгоняли друг друга… А тут…       — Ты понимаешь, Пётр Иваныч, — налёг грудью на стол Игнатов, — утром встаю, хочется чего-то… ну… чтобы ты к кому-то… с душой, и тебе в ответ тоже… Понимаешь?       — Понимаю, ПалЕвграфыч, ещё как понимаю.       — А раз понимаешь, объясни мне, бестолковому, что это за… блажь такая… или, мож, болезнь какая со мной приключилась, а?       — Это не болезнь и не блажь, Паша. Это… — Пётр серьёзно поглядел на товарища по несчастью. — Это, Паша, тоска.       — Тоска? — удивлённо хлопнул глазами Игнатов. Думал, что Миронов сейчас ему всё объяснит, подскажет, что и как делать, а он… — Тоска… Скажешь тоже… — и опрокинул стопку в рот, потянулся к закуске.       — Тоска, Павел Евграфыч, потому что ты один. Один как перст. И никому со всем твоим богатством, умом, достоинствами… что там у тебя ещё есть?.. никому ты, брат, не нужен.       Игнатов замер, с раскрытым под закуску ртом.       — Да, любезный друг. А была бы у тебя семья… Жена, детки…       Миронов перевёл взгляд куда-то поверх головы друга, и взгляд его сделался… мечтательным. И говорил Пётр вроде бы для Павла, а казалось, сам себе:       — Ты бы утром вставал с мыслью о них… как тебя жена любимая поцелует, как с сынком на рыбалку пойдёшь, как дочке ленты в лавке купишь… как они все радоваться будут… и любить тебя так, как никто не любит…       Игнатов захлопнул рот и бросил закуску обратно в тарелку.       — Ты так об этом говоришь, словно давно уже…       — Да, — согласился Миронов. — Давно… С неделю…       Он вдруг сейчас с ясностью понял, что ему нужно, что ему не хватает для полного счастья. Ему нужна Матильда, вся без остатка, и… дети. Двое. Такие, как Минька с Ксанкой.       Игнатов искоса глянул на друга и понял, что тот серьёзен как никогда.       — И… что?.. Решил?..       — Решил, — решительно прихлопнул по столу ладонями Пётр. — Пора менять жизнь. Давно пора… Спасибо тебе, друг Паша. С тобой я окончательно решил.       И Миронов поднялся из-за стола.       — И… куда ты?       — Туда, — махнул рукой Миронов, — предлагать руку и сердце той, которую люблю… Раз решил, надо делать первый шаг… первым. — И вышел из-за стола, прихватив трость. — Не обессудь, Павел, не до пития мне сейчас.       — А может, для храбрости?..       И Игнатов протянул Петру его полную стопку. Тот покачал головой:       — Нет, Павел, нет.       Миронов ушёл, а Игнатов остался сидеть за столом, сжимая в руке так и не выпитую стопку Петра Ивановича…       Пётр вышел на улицу и поднял руку, собираясь махнуть возчику, что стоял на углу, и… замер. Он вдруг подумал, что не знает, как делают предложение.       Нет, он знал, что надо сказать про руку и сердце, но… «Ладно, будем исходить из вдохновения. Оно ещё ни разу не подводило…» Пётр опустил руку и пошёл пешком, размышляя…       «А вот что ты, Пётр, будешь делать, если она скажет «нет»? Рассмеётся в ответ: «Вы, Пётр Иваныч, шутите? Выпили лишнего или тренируетесь в остроумии?»… Тогда… тогда обращу всё в шутку и… уеду. Куда-нибудь подальше… В Париж… в Лондон… Можно ещё дальше… В Америку… или в Индию… Буду там раджой…       А почему ты сразу думаешь о плохом, Петруша? А если она скажет «да»?.. Тогда… тогда жизнь изменится… Раз и навсегда изменится… Ты готов?»       Пётр Иваныч остановился и глянул на своё отражение в витрине. На него смотрел немолодой человек приятной, но несколько помятой наружности…       «И в таком виде ты собираешься делать предложение даме из высшего общества? Ты сошёл с ума, Пётр. Немедленно переоденься!»… Он помнил, как парадно был одет Штольман, когда явился делать предложение. Торжественности момента должен соответствовать торжественный вид. И у него есть такой костюм…       Пётр решительным шагом вошёл в дом. У лестницы на второй этаж его окликнула Прасковья:       — Пётр Иваныч, вы обедать сегодня будете? Может, квасу желаете? А то жарко сегодня…       — Не сейчас, Прасковьюшка, — обернулся он к старушке. — Потом, всё потом… А квасу… Да… Нет… Подай!       Он подошёл к старой женщине, которую знал и любил, можно сказать, с пелёнок, и обнял её, прижавшись лицом к её волосам, вкусно пахнувшим чем-то сдобным.       — Спасибо тебе, дорогая.       — За что? — взволновалась горничная. Уж больно не похож был на себя её любимый Пётр Иваныч.       — За всё, Прасковьюшка, за всё хорошее, доброе, ласковое…       — Это что же, — посмотрела в лицо своему Петеньке старушка, — уезжаешь?!       — Нет, — решительно отстранился Миронов. — Пока нет… — и быстро поднялся наверх.       Виктор Иванович работал с бумагами. Он уже давно сидел в кабинете и, честно говоря, немного подустал. Увидев в окно шедшего домой брата, решил сделать себе небольшую передышку: узнав, что он работает дома, Пётр зайдёт обязательно и отвлечёт от дел.       Виктор Иванович откинулся на спинку стула и от души потянулся, так что косточки хрустнули. Встал, подошёл к окну, ожидая прихода брата. Из прихожей — он специально прислушался — донеслись невнятные голоса Прасковьи, что-то спрашивающей, и Петра, что-то отвечающего. Сейчас раздастся стук в дверь, она распахнётся, и со словами «к тебе можно, Виктор?» войдёт брат…       «Опять будет денег просить… — подумал, Миронов-старший. — Не сразу… Сначала поговорит о чём-нибудь постороннем, расскажет какую-нибудь байку — у него их множество, на разные случаи — а уж потом: «Знаешь, Виктор, так получилось…»       Адвокат усмехнулся: он наперёд знал все подходы Петра. Маша вчера прямо сказала за ужином, что «сидеть на шее у брата — это…» Она не договорила, но все поняли. Чуть не поссорились за столом: Пётр резко сорвал салфетку с шеи, Маша сжала столовые приборы в руках… Хорошо, что удалось успокоить страсти… Маша, конечно, права, но Пётр — брат родной, единственный. Как откажешь!.. Да где же он?!       Виктор Иванович вышел из кабинета и столкнулся с Прасковьей, нёсшей ему квас в запотевшем кувшине.       — А где Пётр?       — К себе поднялись.       — Что так? — удивился Виктор Иванович.       — Торопились очень. Квасу не желаете, Виктор Иваныч? Жарко…       — Что?.. Ах, квасу… Нет, Прасковья, не хочется. Я к брату поднимусь…       Дверь в комнату брата была открыта нараспах, а сам он стоял перед зеркалом и застёгивал рубашку на груди.        — Можно к тебе, Пётр? — стукнул костяшками пальцев по косяку Виктор Иванович. — Не прогонишь?        — А, Виктор. Входи… — Пётр Иванович заправил рубашку и стал застёгивать манжеты. — Помоги запонки вставить…       Виктор Иванович подошёл к брату.       — Куда-то собрался? — нейтрально спросил он. — Что-то важное, раз ты новый костюм надел?       — Очень, — ответил Пётр, оглядывая себя в зеркало. — Как думаешь, какой галстук сюда подойдёт? — и кивнул на кровать, где в беспорядке лежали разбросанные галстуки и носовые платки.       Миронов-старший молча выбрал нужный.       — Завязать?       — Завяжи, — согласился Миронов-младший.       — Ты словно на свидание собираешься, — усмехнулся Виктор Иванович, — или предложение делать.       И вопросительно посмотрел на брата.       Тот обычно отделывался шуткой на вопросы такого рода, но сейчас лицо его было совершенно серьёзно:       — Предложение…       Адвокат внутренне замер, но руки доделали начатое.       — И кто же эта… — слово «несчастная» Виктор Иванович с трудом удержал на языке, закончив: — …дама? Я её знаю?       — Баронесса, — лаконично ответил Пётр.       Баронесса в Затонске была всего одна, но Миронов-старший, не поверив собственным ушам, уточнил:       — Матильда Карловна?       — Именно, — кратко отозвался Миронов-младший.       — А что так вдруг?.. — вырвалось против воли у Виктора Ивановича, и он прикусил язык: «Балда! — обругал он себя. — Сейчас Пётр обидится и замолчит!»       — Знаешь, Виктор, я тут понял, что живу как птичка Божия, что «не знает ни забот и ни трудов». Не помнишь, кто сказал?       — Державин, — механически ответил адвокат, пытаясь переварить услышанное.       — Да. Так вот. Мне уже пятый десяток, а у меня ни жены, ни детей, ни семьи, ни дома своего нет.       — Мы всегда тебе рады, Пётр!       — Да. Но это твой дом, Виктор, твоя семья, твои заботы… Мария Тимофеевна права: я сижу на твоей шее.       — Нет, Пётр… — начал Виктор Иванович.       Но брат перебил:       — Это так, Виктор, не спорь. И, подумав, я решил изменить свою жизнь. Именно сегодня. И либо я это сделаю сейчас, либо не сделаю никогда.       — А ты уверен?       — В чём?       — Ну, что она… — помедлил адвокат, подбирая слова.       — Нет, она не ждёт моего предложения, — одёргивая сюртук, ответил Пётр Иванович, — и да, она может… ответить отказом.       Он ещё раз придирчиво осмотрел себя со всех сторон, поворачиваясь перед зеркалом. Виктор Иванович внутренне ахнул, но как опытный адвокат внешне ничем себя не выдал.       — И как же ты… поступишь, если?..       Пётр Иванович неопределённо поднял брови и повернулся к брату лицом:       — Если она ответит согласием, я буду самым счастливым человеком на свете, — серьёзно ответил он.       Виктор Иванович, пожалуй, впервые видел брата таким собранным, решительным, сосредоточенным. Словно Пётр принял окончательное решение и нипочём его не изменит.       — А если она откажет… — поднял он глаза на брата, — я… уеду. Куда-нибудь в Европу… или в Индию. Я там ни разу не был… Короче, отправлюсь в путешествие по миру…       Виктор Иванович внутренне похолодел: брат уедет навсегда, и они уже не увидятся больше! Лишь, возможно, открытки с видами тех мест, где он будет, или письма, редкие и немногословные — Пётр писать не любил — будут связывать их, пока… Какие страшные слова: «навсегда» и «никогда»!..       — Ну, — оправился последний раз Пётр Иванович, — как я выгляжу?       — Прекрасно, — прокашлялся Миронов-старший, чтобы брат не догадался по голосу о чувствах, обуревавших адвоката.       Виктор Иванович стоял у окна гостиной, глядя, как Пётр, помахивая тростью, шёл к усадьбе баронессы Кошкуль. «Дай Бог, — думал он, — дай Бог!»