Нападение

Глава одиннадцатая, в которой происходит покушение, но всё идёт не так, как задумано

      Ермолай с Григорием стреляли в тире. Хозяин тира — Закревский-младший — разрешил им свободно пользоваться оружием, хоть своим, хоть его — в большинстве своём старинным, как штуцер 1854 года, например, — и пули предоставил тоже из своих запасов. Тир пользовался успехом, можно сказать, процветал, и этого добра — пуль, конечно — у Закревского было много.       Григорий уже отстрелялся и, положив ружьё на плечо, смотрел на мишени, по которым собирался стрелять его приятель.       — Слышь, Ермолай, а ты давно на рыбалке был?       Егерь с удивлением глянул на Свешникова: тот знал, что работа в лесу не оставляла времени на рыбалку, да и не любил Ермолай бездвижно сидеть на берегу в ожидании поклёвки. Григорий был серьёзен. «Значит, речь о «гостях», — понял Ермолай. Тем более что и Закревский нарисовался за его спиной: патроны принёс.       — Да давненько. Ещё… в начале лета, — и аккуратно уложил первую пулю в центр мишени.       — А я вот недавно рыбалил, — с удовольствием произнёс Данилыч. — Таких двух щучек утром, на зорьке, поймал — загляденье. Моя Ульяна их приготовила — объедение.       — И где ж ты их словил?       — Так недалече от пристани, в вётлах. Знаешь такое место?       — Как не знать, — нажал на курок Ермолай и поднял ружьё стволом вверх. «Значит, уезжать будут рано утром по реке», — расшифровал егерь.       Закревский оставил коробку с патронами и отошёл, но недалеко. При желании всё услышать можно.       — Я там прикорм сделал, — продолжал Свешников, — сегодня-завтра уже можно новых ловить. Да, боюсь, кто перехватит улов-то. Место там такое… людей густо. И солнце к тому же… Мож, глянешь, коли время будет.       «Засады опасаются. Надо глянуть, где и как её можно устроить, и прикрыть «гостей», если что…»       — Отчего ж, гляну поутру. Ты ещё стрелять-то будешь? Может, на спор?       — А давай, — воодушевился Григорий…       Ермолай не стал тянуть до утра и ночью, часа в два, занял выгодную, позицию: слева от дороги к причалу, в густых зарослях орешника. Удобных мест он присмотрел два: заросли боярышника и эти, где сейчас сидел. Боярышник был ближе к дороге, не слишком высок, разлапист, но колюч настолько, что малейшее движение грозило выколотым глазом или кровавой царапиной, а Ермолай не любил, когда боль, пусть и небольшая, отвлекала внимание.       Было ещё одно удобное для засады место. Оно даже было лучше этих двух: справа от дороги, в двух метрах, стоял роскошный раскидистый дуб. Нижние ветви в метре от земли. На них устроить засаду — раз плюнуть, но… Всё дело было в этом «но».       Утреннее солнце светило прямо на дуб. А с левой стороны — в спину, что для стрелка — а Ермолай не сомневался, что убийца будет стрелять — удобнее, и дорога как на ладони. И отход слева был удобнее: с десяток шагов — и заросли молодых берёзок, а дальше небольшой лесок. Скрыться по-быстрому легко. Так что по всем расчётам, лучшее место для засады было на левой стороне.       И ещё. Ермолай знал по опыту, что по берегу реки по утрам бывает туман. Не густой, до достаточный, чтобы в нём затеряться, не привлекая к себе внимания. И, если убийца не дурак, он воспользуется левой стороной и придёт до тумана.       Так и произошло.       Ермолай, стоя в зарослях, — а стоять или лежать, не двигаясь, он мог часами — хорошо слышал шорохи вокруг себя, на слух определяя и отсекая всё лишнее. Вот в зарослях завозились птицы; вот капли упали с листьев — значит, роса выпала; вот пробежал по ветвям ветерок с реки и листья зашептались, быстро смолкнув; вот мышь прошуршала в траве; защебетали, проснувшись, птицы. Наконец, Ермолай расслышал, как кто-то шёл: трава зашуршала, веточка под ногой хрустнула, пеночки притихли, а сороки, наоборот, застрекотали. Верный признак: шёл человек и шёл со стороны пристани, чего Ермолай не ожидал, но был готов и к такому варианту.       Убийца появился вместе с туманом, двигался неспешно, тихо и сразу направился к зарослям боярышника. Значит, место присмотрел заранее. «Всё правильно, — подумал Ермолай, — дуб он отринул из-за солнца, а орешник — из-за расстояния, а боярышник выбрал, потому что с дороги в густых зарослях ничего не разглядеть. Зато мне ты, друг любезный, весь виден».       Ермолай преувеличил: сквозь туманную дымку лица было не разглядеть, а вот одежда удивила: платье было партикулярным. Встреть его на дороге, подумал бы: горожанин идёт пешком к пристани — и не заподозрил бы в человеке убийцу. Правда, на ногах были сапоги, что по росе было вполне объяснимо. Он стоял спиной к Ермолаю, опирался на трость и ждал…       Солнце подымалось всё выше, туман испарялся, высыхала роса, а два человека ждали в зарослях экипаж. Убийца и охотник. Ермолай первым услышал топот копыт по земле, поскрипывание рессор коляски, позвякивание упряжи, фырканье лошади и причмокивание извозчика — все звуки подъезжающего экипажа. Наконец, их расслышал и убийца. Он шевельнулся и издал короткий свист. Ермолай насторожился.       Коляска с «гостями» появилась на поляне одновременно с двумя мужиками, шедшими от пристани. Это были братья Косорезы, Василий и Фёдор. Ермолай не колеблясь, взял человека в кустах на прицел.       Братья сошлись с экипажем как раз напротив куста боярышника. Косорезы шли посреди дороги, и Никодим — а на козлах сидел именно он — крикнул им:       — А ну!.. Не мешай!..       Братья расступились…       Дальше всё произошло в считанные мгновения.       Василий достал пистолет и, вскочив в экипаж с правой стороны, со всей силы огрел Никодима по затылку. Извозчик свалился на землю и остался недвижим. Младший, Фёдор, выхватил нож и вскочил на подножку экипажа с левой стороны, где сидела женщина. Та спиной прикрыла детей и получила удар прямо в сердце. Она успела вскрикнуть. Девочка завизжала. Мужчина в экипаже выхватил пистолет и выстрелил в Фёдора. Тот дёрнулся и вывалился из коляски. Второй раз мужчина выстрелить не успел. Василий выстрелил в него в упор. «Федька! Братка!» — выкрикнул он и наклонился к детям. Вдруг откуда-то снизу вылетел нож и вонзился прямо в горло Василию. Тот захрипел, страшно выпучив глаза, выронил пистолет и вывалился из экипажа. Визг прекратился. И всё стихло. Слышно было только, как трудолюбивая пчела вьётся над цветком.       Человек за кустом подхватил трость и быстрым шагом стал уходить.       Ермолай мгновенно оценил изменившуюся ситуацию. Преследовать или брать убийцу, ради которого он сюда пришёл, не имело смысла: человек за боярышником не был убийцей в прямом смысле этого слова, а в экипаже были дети, да и из взрослых мог кто-то мог остаться живым. Он проследил глазами, как человек быстро — за полминуты — скрылся в берёзовых зарослях. Ермолай закинул ружьё на плечо и поспешил к коляске…       А на дороге появился другой экипаж, в нём был Пётр Миронов, сжимавший в руке трость.

***

      Пётр нервничал и никак не мог заснуть, задремал почти под утро, часа в три. Открыл глаза, а на часах уже полшестого. Миронов подхватился: «Проспал, чёрт!» Быстро оделся и спустился вниз, стараясь никого не разбудить. Правда, Прасковья уже встала и даже чай согрела.       — Куда, Пётр Иваныч?! В такую-то рань! Поспали бы ещё.       — Дела, Прасковьюшка, дела.       — Да какие такие дела ни свет ни заря? Умойтесь хоть, кофею выпейте, а там и за дела принимайтесь.       — Твоя правда, Прасковьюшка. Налей-ка мне кофейку, пока я лицо сполосну…       Погода стояла чудесная: солнечная, тёплая, тихая, поутру ещё не жаркая. Небо голубело, птицы щебетали, на улицах ещё никого не было. Даже извозчиков. Он обещал сообщить Матильде, как отправится проводить детишек, да вот — не успел. А она, возможно, тоже не спит, ждёт его, растяпу… Эх!       Дойдя почти до улицы, с которой пересекалась Царицынская, Пётр увидел мужика на телеге и уговорил того подвезти до Парковой. Когда он подъехал к дому № 3, постояльцы Свешниковых уже уехали. Пётр в задумчивости вышел на пустынную улицу. Он только сейчас понял, что не узнал у Миньки, каким образом они покинут Затонск: поездом, в экипаже или по реке.       На поезде — нет. Утренний идёт в Москву в девять, в Петербург ушёл ночью… В экипаже?.. Трястись с детьми и багажом больше часу?.. Тоже нет. Значит, по реке.       До пристани отсюда версты три, экипаж будет добираться до пароходной пристани с полчаса, не больше. Так, решено: берём экипаж.       Миронову повезло, извозчик на коляске попался сразу.       — На пристань. И побыстрее, — велел он, вскочив на подножку и падая на сиденье.       Просто ему очень хотелось на прощанье сказать детям… сказать… что он… что ему… Да что перед собой-то кривить душой?! Ему очень хочется иметь таких детишек, вот! Слово и произнесено. Дети… детишки… деточки… Мальчик и девочка. Минька и Ксанка. Прикипел Пётр к ним душой за этот месяц. Так прикипел, что, услышав про отъезд, ощутил такую боль в сердце, словно оно рвалось пополам. Половина оставалась в его груди, и половина была отдана детям. И обе половинки кровоточили…       До пристани оставалось меньше пяти минут езды, как впереди раздались выстрелы и детский пронзительный крик. У Петра замерло сердце от дурного предчувствия.       — Гони! — крикнул он извозчику.       Коляска вылетела на поляну и остановилась. Экипаж, в котором ехали Минька с Ксанкой и их родители, стоял посреди дороги, лошадь фыркала, мотая головой и обмахиваясь хвостом.       Пётр подбежал к экипажу с одной стороны, а с другой из зарослей появился егерь Ермолай.       — Дети живы? — крикнул он.       — Не знаю, — выдохнул Пётр. — Что произошло?       — Нападение, — коротко ответил егерь.       Ермолай наклонился над телом мужчины с ножом в горле и пощупал пульс. Пульса не было.       Пётр вскочил на подножку экипажа и замер от ужаса. В экипаже лежала женщина с ножом в груди. Лицо её было мертвенно-бледным, глаза широко открыты, руки раскинуты в стороны, словно она загораживала собой кого-то. Кровь залила весь пèред платья, а юбка занимала всё пространство экипажа. А детей не было видно… нигде…       Подошедший Ермолай помог Петру поднять тело женщины и, подхватив на руки, перенёс на траву. Миронов увидел скорчившуюся под правым сиденьем фигурку мальчика, под левым — девочки. Она была без сознания, и Пётр осторожно подхватил Ксанку на руки и передал подошедшему Ермолаю. Потом попытался вытянуть Миньку, но тот только глубже забился под сиденье.       — Минька, — позвал Пётр. — Это я, Пётр Иванович… Вылезай… Всё уже кончилось…       Мальчик, повозившись, выбрался из-под сиденья. Он был бледен, его била крупная дрожь.       — Я… з-защищал… ся… — проговорил он прыгающими губами, — и… м-метнул… как вы… учили… к-кистью…       Пётр прижал Миньку к себе, и мальчик зашептал ему на ухо:

— Н-нож… прямо в… г-горло… и к-кровь… в-везде кровь…       — Ты всё правильно сделал, — негромко заговорил Пётр, гладя мальчика по спине. — И нож метнул мастерски… Я только отблеск заметил… И попал… Главное, попал, поверь мне, Минька. Это главное. Иначе… — Мальчик отстранился и заглянул Петру в глаза. — Иначе и ты, и Ксанка погибли бы… А так ты и её спас, и себя…       Ксанка пришла в себя. Пётр подхватил девочку на руки и усадил детей под дубом на расстеленный сюртук. Сам сел так, чтобы загородить от них экипаж. Ксанка мелко дрожала, и Пётр, подумав, дал ей выпить глоток из своей фляжки. Девочка глотнула, закашлялась и заплакала. Минька держался, но был смертельно бледен. Губы и руки у него тоже дрожали. Пить из фляжки он отказался.       — Пётр Иваныч, — окликнул Миронова егерь, — за полицией надо бы… Может, свою коляску отправите?       — Да, конечно. Любезный, езжай в полицейское управление. И побыстрее. Сам видишь, что здесь… И доктора пусть прихватят по дороге.       Возчик понятливо кивнул и, развернувшись, уехал.       — Не меньше часа теперь ждать, — повернулся Миронов к Ермолаю.       Тот склонился над извозчиком экипажа, поднося к его губам фляжку. Тот глотнул, закашлялся и открыл глаза.       — Как ты, Никодим? — поинтересовался Ермолай.       — Жив вроде, — прохрипел тот. — А что это было? Где седоки? Что с моим экипажем?       — С экипажем порядок, а вот седоки мертвы.       Егерь завинтил крышку и убрал фляжку во внутренний карман.       — Все?! — с ужасом вскочил Никодим, тут же поморщился, застонав, и потрогал затылок, посмотрел на ладонь: она была вся в крови. — Кто? Васька Косорез? Чем он меня?..       — Рукояткой пистолета.       — У, гнида… Я ж его ещё мальчишкой…       Минька, придвинувшись к Петру, прижался к его плечу. Ксанка сделала то же с другой стороны, но плакать перестала. Только изредка всхлипывала.       — А… — Минька сглотнул и договорил: — они… родители… погибли?       — Да, — мягко ответил Пётр. — Они спасли вас с Ксанкой.       — Хоро… шие они… были, — с трудом справляясь с рыданием, проговорил мальчик, стараясь не смотреть на тела, лежащие на траве. — Любили… нас с Ксанкой… хоть и не родные…       «Досталось ребятишкам, — подумал Пётр. — Надо бы их домой… к Матильде. И чаем напоить, крепким и сладким…»       От пристани донёсся гудок парохода, отошедшего от причала и направившегося вниз по Затони, к Волге.       С противоположной стороны подъехал экипаж. Из него прямо на ходу соскочил Штольман…