Дети

Глава четырнадцатая, из которой читатель узнает кое-что о Миньке и Ксанке

      Самым интересным, пожалуй, было то, что её в самом деле звали Александрой. Маменька всех домашних называла ласковыми именами: мужа — Нюсей, Нюсечкой (полное имя папеньки было Ананий), старшую дочь — Людочкой или Милочкой, сына — Андрейкой, а младшую — Шурочкой. Жила семья преподавателя музыки в женской гимназии Анания Палыча Нилова в Калуге, в казённом доме при гимназии, жила небогато — жалование Анания Палыча было невелико. Но он давал частные уроки, матушка рукодельничала — её вышивки украшали не один дом знатных (и не только) калужанок. Так что на жизнь хватало.       Самым весёлым праздником в доме было Рождество. В этот светлый день на свет появился не только Господь, но и Людочка с Шурочкой. Уж так получилось! Потому к этому дню готовились с особой тщательностью и задолго.       Три года назад на Рождество счастье Ниловых закончилось. Маменька резала праздничный пирог и вдруг, побледнев, упала. Все бросились к ней… Оказалось, сердце. Оно неожиданно остановилось — и маменьки не стало.       В доме стало пусто и холодно. Папенька начал потихоньку выпивать, сначала тайком, а потом уж и открыто, не стесняясь детей. А на сретенье папенька домой вовсе не пришёл: замёрз на улице.       А после смерти папеньки всё описали за долги. У Шурочки остался медальон с маменькиным портретом да шкатулка с её нехитрыми девчоночьими «драгоценностями». Шкатулка была простенькой, деревянной, без всяких украшений. Чиновник, производивший опись, повертел её в руках, не нашёл ничего стоящего и сунул Шурочке: «Рухлядь». Потом появилась Людочка, вышедшая на Покров замуж за чиновника, по фамилии Мартышкин. Расплакалась, увидев печальную картину, обняла детей, и они вместе поплакали… Вскоре появился Мартышкин. Сердито выговорил что-то чиновникам, отправил Людочку с детьми домой… до завтра.       А назавтра судьба сирот Ниловых была решена. Мартышкин наотрез отказался брать к себе «лишние рты» и отправил детей в сиротский дом подальше от Калуги. Объяснил это так: Людочка будет расстраиваться, а ей в её положении — Людочка ждала ребёнка — это вредно. Правда, деньги выделил. На проезд. Так Шурочка рассталась не только с милой сестрой, но и с любимым братом.       Следующий год был самым кошмарным с жизни Шурочки. Жизнь в сиротском доме не сахар. И Шурочка это испытала на себе.       Но летом её вдруг удочерили. Супруги Орловы были давно женаты и бездетны. Шурочка им понравилась, и они забрали её к себе. Шурочка жила на даче, под Петербургом, в шикарном доме с прислугой, готовой выполнить любой её каприз. Капризничать Шурочка не умела и не хотела, и её все любили. Она почти поверила, что стала «обожаемой доченькой» и даже начала называть приёмных родителей «папенькой» и «маменькой», как Антонина Николаевна… забеременела. Это было так неожиданно и так радостно, так долгожданно и, главное, ответственно, что… Шурочку вернули в сиротский дом. Её со слезами проводили, дав с собой корзинку с провизией и целый сундук с купленными для неё платьями, туфельками, шляпками, перчатками и прочим девичьим «приданым».       Сопровождали Шурочку двое: управляющий — Кирилл Антонович, ехавший по случаю в Москву, и служанка — Маруся. На вокзале в столице им пришлось четыре часа ждать московского поезда.       Напротив Шурочки в зале ожидания сидел господин, который сначала с изумлённым недоверием вглядывался в её лицо, а потом о чём-то разговаривал с Кириллом Антоновичем. Закончился этот разговор неожиданно: Шурочку привезли в какой-то особняк и представили пожилому военному. Тот с таким же изумлением разглядывал девочку, задал ей несколько вопросов, удовлетворённо хмыкнул и предложил ей… новую семью.       Так Шурочка познакомилась не только с новыми «родителями», но и «братом»…

***

      Миньку на самом деле звали Мишкой. Потому ему и не пришлось привыкать к новому имени. Да и Ксанке тоже.       Минька был невысок, худощав и потому выглядел моложе своих лет. На самом деле ему было уже 11. И внешность у него была примечательная, как ему казалось. Серо-голубые глаза, чуть раскосые, прямой нос, прямые же брови, чётко очерченный рот и… ямочка на подбородке. Круглая, как горошина. Именно она, по мнению Миньки, и делала его лицо примечательным. Что было плохо… потому что его родители — настоящие — были… шпионами. Он лет с пяти это знал и очень этим гордился.       Он был «случайным» ребёнком: родители и их начальство не планировали его появления. Но так получилось. Родители возвращались из Калькутты, где блестяще справились с порученным им заданием, и на корабле… Короче, когда они прибыли в Марсель, избавляться от ребёнка было уже поздно, и Минька родился. Легенду родителям пришлось поменять, и всё обошлось. Они получили новое задание и поехали в Париж. Потом был Мадрид, затем Неаполь, Вена, Берлин.       А однажды они ненадолго приехали в Россию. И Минька просто «заболел» Россией: так ему понравилось. Бескрайние поля, густые леса, светлые берёзы, толстенные дубы, пахнущая липа, жужжащая пчёлами, запах цветов, звук рожка на зорьке, рыбалка на реке… Две недели пролетели как один миг. Уезжая, все трое молчали, глядя в окно поезда…       Миньке было почти десять, и он на равных с родителями, так ему казалось, исполнял «миссию»: то был капризным ребёнком, то бестолковым увальнем, то «милым мальчиком». И ещё ему было очень одиноко. Он как-то раз попросил у родителей брата или лучше сестричку, но они только печально улыбнулись в ответ, и Минька больше не просил, но часто мечтал…       А потом всё закончилось. В Лондоне они случайно встретили человека, знавшего их по Калькутте. Родителей арестовали — он в это время исполнял роль уличного попрошайки — и больше их Мишка не видел. Его самого тайком вывезли на континент и доставили в Петербург. Через полгода его познакомили с новыми «родителями» и «сестрой». Новая миссия была опасной, как и та, что выполняли родители. Но он согласился сразу: так ему казалось, что он продолжает их дело и они рядом…       С Ксанкой они подружились сразу и навсегда — так он решил про себя — и заботились друг о друге, как родные. С «родителями» тоже нашли общий язык, благо, на людях они появлялись редко, только если в дороге, гуляли вдалеке от многолюдья. Слуги, как и учителя — детей учили дома — были каждый раз на новом месте новые, специально присланные из Петербурга. Одевались просто, но как благородные и только раз, отправляясь в Затонск, оделись мещанами.       Вообще поездка в Затонск на лето во всех смыслах была необычной. Во-первых, поехали налегке: багаж доставили потом и часть чемоданов даже не открывали. Они так и стояли в кладовой. Миньке с Ксанкой в кои-то веки разрешили гулять в парке одним, без взрослого сопровождения. Но строго-настрого запретили знакомиться с местными ребятами, и особенно со взрослыми. «Родители» ходили в город только по делам и без детей. Из чего собственно дети и сделали вывод, что их миссия — Ксанке очень понравилось услышанное в столице слово — близится к концу. значит, и расставание не за горами. Они, не сговариваясь, молчали об этом, но в душе…

***

      Минька и Ксанка сидели на диване в «детской», прижавшись друг к другу. Шок от происшедшего на поляне прошёл, и дети просто сидели. Им сказали побыть у себя, но вдвоём было не так страшно и спокойно, и Ксанка пришла к Миньке. Оба думали об одном и том же… о скором расставании.       — Минь, — наконец, заговорила Ксанка, — а что теперь будет с нами? Куда нас?..       — Не знаю, — помолчав, ответил мальчик. — В сиротский дом, наверное… — и вздохнул: — Всё же закончилось…       — Мы теперь уже… не нужны?       — Не нужны…       Ксанка прижалась к боку «брата».       — Я не хочу с тобой… расставаться, Ксана.       — И я тоже не хочу… обратно… в сиротский дом.       Он почувствовал, как по его плечу побежали горячие капельки: Ксанка молча плакала. Она не рыдала навзрыд, не всхлипывала — просто из её глаз текли слёзы, сбегали по щекам, потом по Минькиной руке… Он прижался подбородком к её макушке и снова вздохнул.       — Не плачь, Ксанка. Слезами горю не поможешь…       — Я знаю, — глухим голосом ответила «сестра», — но очень хочется… — и тихонько шмыгнула носом.       — Тогда поплачь, — великодушно разрешил Минька.       Ему самому хотелось плакать, даже глаза щипало, но он мужественно сдерживался и жалел, что он не девчонка, которой можно пускать слезу по любому поводу. Сейчас повод был очень серьёзный. Операция «двойник» закончилась, не сегодня-завтра их заберут, отвезут в Петербург и «определят» в сиротский дом… Ксанку — при женском монастыре, а его — при мужском. И они никогда больше не увидятся… Как тут не заплакать!       Минька выпрямился и зло вытер глаза. Он не будет плакать! Ксанка тоже выпрямилась, прерывисто вздохнула и рукавом вытерла щёки, мокрые от слёз.       — А знаешь, Минька, — произнесла она фальшиво-радостным голосом, — что мне хочется больше всего?       — Что? — послушно спросил мальчик, зная, что Ксанке сейчас нужно отвлечься, чтобы не разрыдаться.       — Я хочу… хочу… — Девочка замолчала. — Есть я хочу, вот что! Мы же завтракали давно. Наверно, сейчас уже обед…       — Да, наверно, — согласился Минька.       Стоило заговорить о еде, как внутри заурчало так громко, что, кажется, даже за дверью было слышно. Ксанка хитро покосилась на мальчика заплаканными глазами.       — Ты тоже голодный?       Минька молча кивнул: чего говорить, когда и так всё понятно… и слышно.       — А давай попросим? — предложила девочка, широко открывая глаза и просительно заглядывая Миньке в лицо. — Давай попросим, чтобы… нас взяли? Обоих.       — Куда? — словно удивлённо взглянул на «сестру» мальчик, хотя понял, о чём говорит «сестрёнка».       — В семью…       Мальчик тяжело вздохнул. И он знал, что просто так семья не получается…       — Я говорю… глупости? Да? Ты потомý молчишь?       Глаза девочки опять наполнились слезами. Но она не дала им пролиться: вытерла глаза рукавом. Вздохнула глубоко-глубоко и, выдохнув, добавила:       — Я вечно выдумываю то, чего и быть не может. Мне сестра Пестимея в приюте говорила, что это плохо… А мне всё равно выдумывается…       — А ты выдумывай, — сказал Минька. — Никому же не плохо от твоих выдумок, кроме… тебя.       — Да, — согласно кивнула головой Ксанка. — Я же знаю, что мои выдумки — неправда, и не плачу, когда они не сбываются. — Голос её дрогнул. — И сейчас… потом плакать не буду.       — Нам же сказали, что, когда всё закончится, всё станет, как прежде… Так что… что тут плакать?       — Сказала — не буду, значит… — Ксанка снова вытерла глаза рукавом. — А есть всё-таки хочется!..       Матильда, стоявшая за дверью с подносом, неслышно отошла и, поставив поднос на столик в коридоре, вытерла глаза: она чуть не разрыдалась, слушая разговор детей. Ей надо подумать! Серьёзно подумать. Но не сейчас, потом. Когда дети лягут спать…       Проморгавшись и загнав слёзы поглубже, она взяла поднос встряхнулась и, постучавшись, открыла дверь:       — Дети, — донёсся её бодрый голос из детской, — я принесла вам еду. Вы, наверно, проголодались?..       Пётр Иванович отделился о стены и тихо спустился по лестнице на кухню. Он не мог сейчас же, вслед за Матильдой, войти к детям. Ему надо было подумать…