Завершение

Глава семнадцатая, в которой ещё раз подтверждается, что конец — делу венец

      Арнольд решил поесть в ресторации. До завершения дела оставалось ещё три часа, и убийца решил себя побаловать обедом. Сегодня ночным поездом он уже уезжает в Москву, оттуда в Варшаву, через Берлин — в Париж, далее — на побережье, в Довиль.       Он услышал об этом курорте — «королеве нормандских пляжей» — недавно, прошлым летом. Сначала ему на глаза попалась брошюра некоего Леопольда Липкина, где «за небольшую сумму» предлагалось организовать путешествие и принять на себя «все заботы о духовном и телесном благосостоянии участников». Возможно, он бы воспользовался сим «интересным предложением», как сказал ему портье гостиницы «Европейская», где Арнольд остановился, прежде чем приехал в Затонск. Затем какой-то господин, сидевший за соседним столом в ресторане, где Арнольд обедал, взахлёб рассказывал о пляжах Довиля, о светском обществе («Сам Наполеон III почитал хорошим тоном там появляться») и, конечно же, о казино.       Арнольд никогда, нигде, ни с кем, ни во что не играл, но слышал, что в казино люди могли как оставить всё, что имели, так и сказочно обогатиться — и всё это за один раз. Не сыграть, так хоть посмотреть на несчастных и счастливчиков ему бы хотелось. Тем более что этот заказ будет у него последним. Пора оставить такое хлопотное дело, денег хватит, чтобы безбедно прожить до самой старости и даже детям останется…       Хм, детям. Вот уж о чём Арнольд никогда не думал, так это о детях. Это не для него. Он одиночка по жизни, и никогда не понимал людей, мечтающих своём доме, семье… Он помнил свою маменьку, которая постоянно жаловалась на детей, которые испортили её фигуру. Он понимал своего отца, которому претили все эти разговоры и капризы и раздражали слёзы, плач и смех детей в доме. Так что не для него эти «радости».       Официант принёс блюда, заказанные Арнольдом, и он с удовольствием приступил к супу-солянке.       Сегодня всё закончится. Он убьёт детей. Красиво убьёт. Никто ничего не услышит, а когда увидит, подумает, что дети крепко спят и, возможно, даже не будет их будить: пусть детки поспят подольше, ведь им и так досталось. Когда же поймут, что дети мертвы, он будет уже далеко. Скорее всего, уже в первопрестольной. И там он не задержится надолго: в тот же день выедет в Варшаву.       Да, несомненно, жизнь прекрасна и…       Перед ресторацией, куда запиской их вызвал Ветров, Алексей остановил полицейских, приехавших с ним.       — Господа, я думаю, что мне стоит одному войти в зал. Арнольд слишком опытен, чтобы не понять, если мы войдём все скопом. Я сяду к нему за столик и заведу беседу. Уверен, он не станет сразу паниковать и стрелять, а попытается отговориться, отвести, так сказать, глаза, чтобы потом, воспользовавшись моментом, покинуть ресторацию. Надо всё сделать по-тихому…       — Напротив, — возразил Селезнёв, — надо всё сделать громко, публично, чтобы все видели, как Арнольд арестован. Пусть об этом и в газетах напишут.       — Можете быть уверены, — иронично заметил Штольман, — господин Ребушинский своего не упустит. Так пропечатает, что небесам станет жарко.       — Может, всё же не стоит привлекать внимания… — начал Сударин, но, заметив взгляды, которыми перекинулись его спутники, согласно кивнул: — Если вы так уверены…       — Уверен, — твёрдо произнёс Селезнёв. — Начинаем. Входите…       — Месье Бенедикт! — воскликнул Алексей, садясь на стул напротив господина, аппетитно евшего солянку. — Какими судьбами в Затонске?       Господин замер с ложкой, не донесённой до рта. Удивлённо взглянув на Алексея, простодушно переспросил:       — Вы это… мне?       — Вам, вам, господин куафёр, — продолжал Алексей, вынимая из кармана перчатку. — Вот. Всё мечтал вам передать. А то вы так торопились, что позабыли её на столике в кафе, где мы с вами завтракали. Помните?       Господин положил ложку на тарелку, вытер губы салфеткой и хитро улыбнулся:       — Это шутка такая? Мы с вами знакомы разве?       — Какие шутки, месье! Ровно три года назад, в Неаполе…       Господин легко рассмеялся.       — Бог с вами! Какой Неаполь? Я и за границей-то ни разу не бывал. Видно, вы меня с кем-то спутали. Ну что ж, бывает. — Он перевёл взгляд на перчатку. — И перчатка не моя. У меня таких отродясь не было. К тому же одна… — И вновь взялся за ложку.       — А вторую вы там же, в Неаполе, забыли. Или оставили. как знак, что вы были там. В гостиничном садике… у трупа.       — У трупа?! — чуть не поперхнулся господин. — Что вы такое говорите, господин… не знаю, как вас звать.       — Алексей Петрович.       — Очень приятно. Фёдор Павлович Уздечкин, — развёл руками господин. — Вот такая фамилия, знаете… Вы мне прямо аппетит перебили своими словами… У трупа… Я их боюсь, прости Господи, — перекрестился Уздечкин. — А вы мне такое — и за столом… Говорю вам, вы меня спутали!       — Да нет, не спутал.       Алексей резким движением неожиданно дёрнул собеседника за усы. Тот отпрянул, но Алексей оказался проворнее: усы остались у него в руке. К столику с трёх сторон подошли полицейские и встали у стула Уздечкина.       — Бороду сами оторвёте? Или мне помочь? — поинтересовался Сударин.       Уздечкин посерьёзнел. Не спеша отклеил бороду и уронил её на столешницу, потом снял парик и бросил его на стол перед Алексеем, затем пригладил волосы.       — Ну вот, теперь вы больше похожи на того месье Бенедикта, которого я знал три года назад… — не меняя позы, произнёс Алексей. — Или ваше имя — Арнольд?       Уздечкин-Бенедикт обвёл взглядом полицейских, стоящих вокруг его стула, оглядел зал: народу было немного, и все прислушивались к их разговору и с интересом глядели в их сторону. Арнольд налил себе стопку из графинчика, выпил одним махом, выдохнул.       — Как вы меня нашли? — наконец, спросил он.       — Искали — и нашли.       — Как вы меня… узнали?       Алексей промолчал.       Арнольд расслабленно откинулся на спинку стула, и полицейские дёрнулись. Евграшин схватил его за плечо:       — Но, но, не балуй!       Ульяшин переплёл свои пальцы с пальцами Арнольда, а Евграшин крепко связал их руки.       Арнольд насмешливо-вопросительно взглянул на Алексея.       — Не обессудьте, — сказал тот, поднимаясь и жестом подзывая официанта, — но вас препроводят в полицейское управление только так.       — О, — иронично отозвался Арнольд, — вы заплàтите за мой обед? Как это предусмотрительно с вашей стороны!       — Ваши деньги будут конфискованы. Возьму оттуда, — в тон ему ответил Алексей.       Посетители ресторации с нескрываемым интересом наблюдали за всем происходящим, и, когда полицейские с арестованным покинули зал, стали живо обсуждать увиденное. Возле полицейской коляски с Мефодием на козлах уже нетерпеливо топтался Ребушинский, держа в руках блокнот с карандашом. Сегодня утром ему под угрозой ареста запретили печатать сенсационный материал о братьях Косорезах. Так, может, сейчас разрешат? Он кинулся Якову:       — Господин Штольман, читатели интересуются: что вы можете сказать по поводу происходящего? Кто это человек? Что он совершил? За что его…       — Вы присутствуете при аресте преступника международного класса, — громко произнёс Яков, глядя прямо в глазки издателя «Затонского Телеграфа». Раз Селезнёву нужно громко… — Подробности вам расскажут посетители ресторации, которые были свидетелями ареста.       «Не захлебнитесь только в этих подробностях, милостивый государь», — подумал Яков.       — А убитые сегодня утром братья Косорезы… — начал издатель, но Штольман не дал ему закончить.       Так же громко и чётко он произнёс:       — Нанятые этим преступником, братья напали с оружием в руках на гостей нашего города и погибли во время нападения. Сам же преступник готовил новое убийство, но решительные действия нашей полиции не дали ему совершить задуманное. — И добавил вполголоса, специально для ушей Алексея Егорыча: — И попробуйте только потерять или исказить хотя бы слово из вышесказанного.       Полицейские с арестованным сели в экипаж, и Мефодий тронул коня. Двор перед рестораций опустел. Алексей Егорыч, замерший от слов Штольмана — неожиданно, право — опомнился и устремился в зал ресторации — за сенсацией…