Мишень

      Последние три дня Майя не помнила. Совсем. Нет, это не значит, что она могла похвастаться внезапно наступившей амнезией, о которой, грешно говорить, мечтала, но в её голове совершенно не отложилась дорога до Москвы. До любимой Москвы из родного сердцу Питера, где громыхала такая страшная гроза, что до сих пор отзывалась в барабанных перепонках ужаснейшим и непроходящим гулом.       По приезде в столицу Майя спрыгнула на землю из машины, оступилась на высоких каблуках и, сорвав туфли, схватила их дрожащими руками и побежала по высоким ступеням ко входу больницы с ожидавшими её друзьями. Они курили очередную пачку «Самца». Майя не сдержалась. Босыми ногами ступив на холодный бетон, Майя облокатилась на Космоса, забрала у него прикуренную сигарету и затянулась. Долго. Сильно. Крепко. Горло нещадно заискрилось от дыма, и Майя выбросила бычок в ближайшую урну. — Ты вся бледная, — констатировал Саша, и Майе не оставалось ничего, как согласиться. Она устало кивнула головой, подошла к высокому парапету и приложились к нему спиной. Валера был рядом и ласково приобнял Майю за плечи. Этот маленький, но очень важный жест стал самым тёплым за последние сутки. — Это не имеет значения, — проронила она и упала головой Валере в грудь.       Поскольку память вытеснила все детали поездки в Москву, ни на один из вопросов своих друзей внятно Разумовская так и не ответила. Слова попросту не находили её голоса. А слова были. Крутились в голове, словно перекати поле в ковбойском кино с тревожной музыкой на фоне. Только последнего в разуме Майи не было. Там не было ничего. Сплошная пустота и страшная боль, от которой она не знала, как избавиться.       Майя сидела в приемном отделении второй день. Иногда компанию ей составляли друзья, однако быстро исчезали в веренице телефонных звонков и противого флирта с молоденькими медсёстрами, поэтому неотъемлемой частью вечеров в больнице стал Илья, узнавший обо всём от Кости. Он позвонил ему по пути в Москву, когда напоил Майю несколькими стопками коньяка и уложил спать на заднем сидении. Это был последний сон Разумовской на ближайшие дни. Как только Майя оказалась в вылизанных коридорах больницы, она тут же сорвалась к кабинету главного врача, от которого её увели друзья, так вовремя оказавшиеся рядом. Говорят, что женщины эмоциональны. Отчасти это правда, однако нет женщины сильнее той, что даёт волю эмоциям.       Добраться до главврача Майя не смогла лишь по одной причине: он уехал на конференцию, тему которой она не запомнила. Поэтому всю прелесть страстной натуры Майи Разумовской ощутила чересчур приятная блондинка с янтарными губами в регистратуре. Каждые пятнадцать минут она перезакалывала свои длинные волосы перед маленьким зеркальцем, в отражении которого видела пучок Памелы Андерсон с плаката, что висел за её спиной. Девушку звали Марианна, и она вполне могла бы избавить себя от лишнего потока эмоциальности в лице Разумовской. Честно говоря, Майя и не обратила бы на неё никакого внимания после первого разговора, однако Марианна так настойчиво строила голубые глазки Сетевому, что Майя не сдержалась и повысила на неё сорванный голос. — Я сейчас позову главврача! — буркнула та. — Он на конференции! — среагировала Майя и даже не удивилась, что дамочка из регистратуры не в курсе, где находится начальство. — Присядь, — шепнул Белый и мягко взял Майю за талию, отведя к ряду стульев в приемной.       Марианна же только хмыкнула, вздернула острый подбородок и вновь достала зеркальце, прокрутив колёсико громкости на своём радиоприемнике. Шершавые песни заскреблись по стенам отделения, и Майя невольно прикрыла уши ладонями, уперевшись локтями в колени. В тот момент Майя решила, что выбросит приёмник дома. Не могла она этого выносить! Второй день сквозь шуршание и помехи прорвались в её голову строчки из песен Лещенко и Антонова, но ни одна не оставалась в её голове.       Майя не соображала. Она безостановочно, словно неприкаянная, бродила по отделению, вытирала слёзы, которые уже не катились из её глаз, а лишь мифическими прикосновениями вынуждали её вспомнить о существовании такой человеческой функции, как плач. Наверное, если человеку нужно пережить что-то, мозг непременно заблокирует рецепторы своих возможностей, чтобы не сойти с ума. — Я тебя обыскался! — напуганный Илья буквально вырос перед глазами Майи со стаканом крепкого чая, салатом с участием редиски и маленького десерта в виде кусочка торта. Точно, она так и не поела по-человечески. Чашка кофе и какой-то бутерброд, купленный Сетевым в магазине напротив, единственное, что Майя смогла в себя запихнуть. — Это последнее, что было. С боем добыл, — с улыбкой произнес Илья, в груди которого теплилась надежда, что его Майя засмеётся и расслабится, но этого не произошло. Майи здесь не было. — Спасибо.       За сухим ответом ничего больше не последовало. Майя похлопала друга по плечу и прошла до конца коридора, где заприметила высокий, а главное — длинный подоконник. На долю секунды ей показалось, что она сможет выпрямить на нём полностью ноги, но ошиблась и лишь прижала их к груди. Илья не знал, каким ещё способом можно поддержать Майю, и перебирал в голове сотни, тысячи разных вариантов, но ни один из них не подходил. Безусловно, за годы их дружбы они пережили немало историй, из которых невозможно выйти в целости, однако сейчас ситуация становилась критической. Илья знал немного, и всё равно был вынужден молчать. Бригада проводила своё расследование, а Илью не посвящала в его детали. Ему доверили лишь факты о машине, разбитой в пух и почти мертвый прах, и нескольких пулях, что пробили Витю в левое плечо и спину. Одна из них застряла возле лопатки, если Витя находился бы сознании, она вполне могла переместиться. Илья и бригада сошлись на одном — знать обо всём этом Майе необязательно. Из любви. Из безопасности. Из честности. Маленькая дискуссия среди бригады привела друзей к мысли, что они расскажут Майе только об операции и стабилизации состояния. Лишь однажды Космос проронил что-то про нераскрывшуюся подушку безопасности и какие-то патроны, разбросанные вокруг машины. — Вы сговорились! — возмущалась она, когда друзья отмахивались от её вопросов. На самом деле, ни Космос, ни Валера, даже Белов не знали того, что желала выведать Майя, а подробности аварии были ей ни к чему. — Поешь, — сказал Илья, подойдя к Майе. Шаги его были тихие, осторожные, он не хотел её спугнуть. Сетевой осторожно поставил тарелку и чашку у женских ног и положил теплую ладонь на её колено, отчего оно вздрогнуло, а на зелёных глазах выступили слёзы. — Я сойду с ума, Илья? — спросила она, не смотря на него. Взгляд её был устремлён куда-то глубоко на улицу, и Илья совершенно не находил слов, чтобы вынудить её хоть немного посмотреть на него. — Не дай мне сойти с ума, Илья, — добавила Майя с разочарованием и настойчивостью, от которой у неё вырвался смешок. — Не дай, прошу!       Ответ был бы лишним, поэтому Сетевой лишь приблизился к Майе и мягко обнял её, приложив голову к своей груди. Слёз в глазах уже не было, лишь боль, которую Илья ощущал в скованных пальцах, трясущихся ногах и бесконечно дергающихся ресницах, что щекотали его через тонкую футболку. — Майя, екарный бабай! — донеслось до их ушей, и друзья обернулись на бежавшего к ним Космоса. Лицо его выражало крайнюю удручённость и какую-то только Майе понятную неприятность. Однако принято помнить, что облик всегда вынуждает обманываться. — Я десять минут бегаю тебя ищу! Если бы не та барышня в регистратуре… — Попросил её номер взамен на информацию? — угрюмая шутка хоть и немного, но разрядила обстановку, и Майя спрыгнула с подоконника, поправила белоснежный халат на хрупких плечах и вздернула голову, смотря глаза в глаза Космосу. — Что случилось?       Космос вручил ей маленькую бумагу, где корявым почерком были выведены часы приёма. И кому нужна эта брошюрка, что лежит на столе Марианны каждый день? — Прошу прощения, мадам, это не то, — он забрал визитку, выдав лист с небольшим списком неизвестных Майе препаратов. — Это купить будет надо, но сейчас неважно! — радостно добавил он и чуть ли не захлопал в ладоши от восторга, отчего брови Майи сместились к переносице. — Я добился, чтобы тебя пустили. Этот круглый заместитель денег всего лишь хотел, ну я ему купюры всунул в карман, он и побежал со своей секретаршей на обед, — Космос усмехнулся воспоминанию, как заместитель главного врача с достаточными объёмами в ширину схватился за свою сумку с длинным ремнём, перекошенным от резких движений, и сверкающими пятками скрылся вместе с молодой несимпатичной секретаршей с большой грудью и длинными ресницами с глаз Космоса. Как манила его маленькая кафешка у входа в больницу!       Глаза Майи, наполненные самой чистой благодарностью, устремились прямо на Космоса, и Разумовская то и дело старалась успокаивать нахлынувшие эмоции, что неистово терзали её изнутри. Хотелось прыгнуть ему на шею, сказать самое тёплое «спасибо» и стать вечным должником, однако всего этого «бабьего шума», как выражался с добротой Космос, он не любил, поэтому Майя молча обняла его, и её руки сказали гораздо больше, чем любые слова. — Отдашь это мужичку около палаты, — сказал Космос и вложил в ладонь Майи купюру. — Я подстрахую, — понял всё Илья и взял Майю под руку.       Остальное происходило в таком всепоглощающем тумане, что Майя не могла истолковать реальность ни в одном предложении. Мозг её создавал какие-то нереальные картины, вынуждал двигаться белоснежные стены, тихо щебетать птиц за окном, которые давно должны были замолчать, даже люди вокруг превращались в какую-то двигающуюся глупую субстанцию, и Майя не могла разглядеть их лиц, проходя мимо, словно замороженная. Широко распахнуть глаза и трезво взглянуть на окружающее пространство Майя смогла только после оглушительного хлопка за её спиной. Это закрылась дверь палаты. Да так сильно, что наброшенный на плечи халат соскользнул и плавно скатился на пол. Майя проследила за ним взглядом, а после подняла наполненные стеклом глаза. — Испугалась? — с иронией спросил Витя с измученной на губах улыбкой. Майя стояла перед ним маленькой, беспомощной и очень худой, словно он встретил побитого на улице щенка, голодающего целый месяц. Лицо её было красивым, правильным, со слегка опухшим под глазами от нескончаемых слёз, которые вновь подобрались к её щекам. Витя протянул к ней руку с горящими маленькими ссадинами, со стороны похожие на порезы от острого кинжала. Сорвавшись с места, Майя присела на край узкой койки и оставила короткие, но от этого не менее жаркие поцелуи на щеках и губах Пчёлкина, позволила избавиться себе от нескольких слезинок, что скопились в уголках глаз, и коснулась дрожащими пальцами его волнистых волос. — Боже, — добавил Витя благодарно и поцеловал Майю в лоб. Он горела. — Я думал, твой голос мне померещился. — Меня не хотели пускать, — с досадой прошептала Майя и посмотрела на Пчёлу своими расширенными зрачками. На лице она не обнаружила видимых царапин, только маленький шов на виске, который она сразу и не приметила, и яркий красный глаз, голубая радужка которого светилась, как никогда. — Видишь хорошо? — Майя взволновалась. — Лучше всех, — Пчёлкин убрал падающие на его лицо кудри, провел пальцами по её щеке, и Майя так свободно, спокойно и легко упала ему в ладонь, мечтательно прикрыв глаза, что у Вити сжалось сердце. — Я разбил твою машину.       Майя усмехнулась. — Бог с ней! — Майя склонилась к его груди, невесомо приложившись. Страшные синяки на голых плечах не позволили ей коснуться кожи. — Скажи мне, что произошло на трассе? — голос её прозвучал сбито и болезненно, дыхание Вити стало тяжелее, и Майя привстала, оставив теплую ладонь на его груди. — Ребята мне ничего не рассказали. — Закурить бы, — вздохнул Пчёлкин в полном понимании, что никто ему сигарету не даст. Особенно Майя. Он попытался дотянуться до столика, но Разумовская опередила его и сама достала стакан воды, который Витя мгновенно осушил. — Гнида на дорогу выскочила, — процедил он и заметил, как челюсти Майи сжались. — Хрен его знает, как там этот мерин оказался, я его не сразу увидел, а когда по тормозам дал, уже поздно было. Сама знаешь, на скорости можно до старости тормозить. — Витя возмутился и сдавил стакан до треска, в последний момент Майя успела выхватить его и вернуть на маленький столик, где тот и лопнул по стенкам. — Космос сказал, лобовое в решето, осколков масса…и подушка эта не сработала!       Майя невольно сорвалась в конце и поднялась. Измерив палату шагами, она подошла к двери, увидела сквозь слегка открытые жалюзи Илью, который ворковал с медсестрой на углу коридора, и повернула замок. — Ты помнишь, кто в тебя стрелял? — прошептала она и вновь села рядом, взглянув на Витю беспокойством. — Не помню, родная, прости, — Витя приободряюще поцеловал её руку и потянул к себе. — Чёрт знает, что там было, я отключился.       Наверное, если бы на месте Майи сидела другая девушка, поведение его отличалось бы от сегодняшнего, но история сослагательного наклонения не требует, поэтому Витя старался держать себя в руках, насколько было возможно в предлагаемых обстоятельствах. Витя до дрожи в коленях боялся смерти. Боялся и принимал её одновременно. К смерти никогда нельзя быть готовым, но за долю секунды до столкновения он смирился с ней, словно не было иного исхода. Потеряв сознание после удара о руль, Витя оказался в недавнем прошлом, которое приняло его тёплыми, домашними объятиями, и ему на мгновение не захотелось возвращаться в свою реальность, где под свист пуль отдалённо просачиваются мигалки скорой помощи.       Шахматный конь был жарок. Майе казалось, что он подсвечивался пламенем сквозь плотные пальцы Павла Викторовича и намекал: пройти дальше она не сможет. Майя была человеком вовсе не азартным, если дело касалось игр. Её не привлекала идея выигрыша, текущих рекой денег и жажды большего. Её увлекал процесс. Продумать ход, создать план и реализовать его на поле битвы — лучшее, что можно получить от игры. Когда Майя была младше, отец предпринимал попытки научить её шахматному мастерству, но она не поддавалась. Иногда Владимиру Разумовскому казалось, что дочь совершенно бездарна в точности и аналитике, поэтому то и дело бросал свою затею, но всегда возвращался к ней сквозь: «Я объясню ещё проще».       Шахматы не оставили Майю и после смерти отца. Когда она оказалась в доме Пчёлкиных, первым делом отец Вити, Павел Викторович, познакомил её со своей шахматной доской. Она перешла к нему от своего отца и прошла детский сад, школу, армию, войну, институт, работу и брак, детство и отрочество поздно рождённого сына и только после совершеннолетия Вити отправилась на заслуженный покой на последней полке высокого шифоньера под грудой постельного белья. Фигуры изрядно поистрепались, а краска с клеточек сползала с каждым днём всё быстрее. У коня соскальзывали уши, приклеенные, казалось бы, намертво, черные пешки потеряли свои крышечки, а король светлых и вовсе остался без креста. Но даже с изъянами Павел Викторович любил свои шахматы, ибо в них была не только его жизнь, но и история судеб ближних.       Вручить Майе заветную доску — решение неоднозначное, но из души идущее. Что-то сильно привлекло Павла Викторовича в стержневой и хрупкой девочке, стоявшей на пороге его квартиры с совершенно искренними зелёными глазами, внутри которых он находил и радость, и смятение, и абсолютную безопасность. Татьяна Леонидовна, мама Вити, осыпав Майю сотней, если не тысячью вопросов, разглядела в ней маленькую, незащищённую девочку, которую заточили в теле активной, взрослой, уверенной в себе молодой леди.       Татьяна Леонидовна была матерью переживающей, поэтому Витя поначалу молчал о судьбе Майи и рассказывал лишь короткие эпизоды, мол, историк по образованию, хочет служить науке и работать в музее экскурсоводом, но любая недосказанность в один момент становится достоянием публики. Ловкими, почти незаметными движениями, Татьяна Леонидовна выяснила, что Майя осталась без родителей и на время прервала обучение в университете. Большего ей не сказали, да и одного взгляда сына было достаточно, чтобы закрыть тему личных переживаний. — Противник должен читать на твоём лице глупость и простоту, только в этот момент ты сможешь его обойти, — говорил Павел Викторович и перекатывал в грубой ладони коня.       Витя смотрел на игру со стороны, выглядывая из-за дверного косяка. Он стоял над их душами без надзирательского чутья, и в глазах его проскальзывала какая-то особенная теплота, которую он зачастую терял за рассудительностью. Он смотрел на отца и не понимал, как его строгость мгновенно исчезала и растворялась в пространстве, когда Майя поднимала на него густые ресницы и с лёгкой печалью в голосе переспрашивала правила игры. Постичь эту науку было сложнее иных, и Майя прекрасно понимала, что придется приложить немало усилий, чтобы хоть кончиком пальцев коснуться этого мастерства в осознанном возрасте. Папа учил, но не имел большого терпения. Павел Викторович же был человеком военным. Прямым. И очень добрым, пусть последнюю черту он старался не выпячивать, глаза его говорили сами. Павел Викторович зарёкся научить Майю шахматам, даже успел несколько раз об этом пожалеть (безусловно, только в сердцах), но сдаваться не намеревался. — Я вас съем, — сказала Майя и передвинула деревянную фигуру, взяла ладью и с детским восторгом дала «пять» Павлу Викторовичу, будто он был её отцом. Маленькая победа, несколько секунд радости и Майя вернулась в детство. Когда папа сидел напротив, держал в руках плюшевого медведя, шахматную доску и ласково говорил: «Принцесса достойна только лучшего, а мишка ей поможет». Он не упоминал, что любая принцесса рискует лишиться своего мишки и встать под прицел на чёрной клетке. — Истинный гений! — Павел Викторович усмехнулся. Он подыгрывал Майе, но знать об этом ей, да и другим членам семьи было необязательно. — Вить, смотри, какая ловкая! — обратился он к сыну, когда тот несколько раз хлопнул торжествующе в ладоши. Майя обернулась к нему и счастливо улыбнулась. — Смотри, — сказала она и вытянула к Вите руку. Взяв Майю за кончики пальцев, он ощутил ту силу, с которой обычно она захватывала бумаги со стола, чтобы не потерять. Майя не говорила, что страшнее всего для неё стала бы только его потеря. Оказавшись на диване, Пчёла положил ладонь на худощавую спину и мягко погладил, пока Майя старалась привлечь его к изучению съеденных фигур. — И это без подсказок! — Подсказки нужны тем, кто боится, — добавил Павел Викторович. — А тебе они только мешают. — Батя прав, — сказал Витя и сдвинул фигуру за Майю. Поначалу Майя хотела возмутиться, щёлкнуть Витю по его наглому носу, но смягчилась, увидев растерянность на лице Павла Викторовича. Как только задумчивость сместилась к переносице, (О, как любил Павел Викторович морщиться!), Майя вернулась к игре с ещё большим энтузиазмом, но Витя вновь забрал её шанс. — Шах, бать. — Ученик превзошел учителя, — Павел Викторович был доволен. Глаза его, ещё несколько секунд назад недоумевающие, сейчас светились гордостью, потрясением и родительской верностью. — Но Майю учить не дам, — наказал он и вернулся к Майе. — Ты ему шахматы в руки не давай, он тот ещё прохвост!       Майя не успела ответить, как в комнату, словно лёгкий летний ветерочек, вплыла Татьяна Леонидовна и, вытирая руки кухонным полотенцем, упёрлась в стену плечом и заставила всех взглянуть на неё. — Маюша, поможешь мне? — ласково произнесла она, и Майя сразу же поднялась и увела Татьяну Леонидовну на кухню. Чем они там занимались, о чём говорили, Вите было неизвестно. Отец забрал всё его внимание. — Пойдем, покурим, — сказал он и вышел на балкон, зная, что сын последует за ним. — У меня своя, — с улыбкой произнес Витя, когда отец предложил ему последнюю сигарету из своей пачки.       На улице горела весна. Прохладная, свободная, сопровожденная пением прилетающих птиц и шумом моторов машин, которые одна за одной приезжали во двор и искали место для парковки вдали тополей и его постоянно падающих кочек на капоты. Убирать противный жёлтый след от тополя, признаться честно, чрезвычайно нервно и бранно, поэтому с приходом весны битва за место под солнцем становилась пугающе жестокой.       Павел Викторович водил машину давно. Во дворе его уважали, старались всегда держаться рядом и не перечить ему даже в самом крупном несогласии. Авторитет Павла Викторовича был широк и позволял ему не только иметь собственное место под открытым небом возле дома, но и клумбу в маленьком саду перед подъездом, за которой Павел Викторович бережно ухаживал. — Ты, Вить, меня не кори сейчас, — начал Павел Викторович, и Пчёла приоткрыл балконную створку. Порыв прохладного ветра влетел к ним, и Павел Викторович выглянул в окно. Машина на месте. — Ты знаешь, что я в жизнь твою никогда лаза своими советами не искал. — И я очень тебе благодарен за это, — Витя выдохнул дым и стряхнул пепел. — А ты вместо благодарности ответь мне, только честно, как будто не я перед тобой, а прокуратор Иудейский. Ты жениться на Маюшке собираешься? — спросил он и глазами указал на вошедшую в комнату Майю, тонкий силуэт которой проблескивал сквозь прозрачный тюль. Она спешно подошла к антресоли, раскрыла створки и с интересом изучила маленькие полочки. Аккуратно взяв хрустальные салатницы, Майя исчезла в недрах коридора. — Об этом не думали ещё, — откровенно сказал Витя и затушил окурок в приготовленной пепельнице. — Не время, бать, понимаешь?       Павел Викторович хмыкнул. Он делал так каждый раз, когда мысли собеседника его не устраивали, а высказывать свои он не планировал. Павел Викторович вообще был человеком молчаливым, и эта черта его личности не оставляла никого равнодушным. Всем хотелось урвать его слова сильнее, чем взгляд, но терпели поражение. Павлу Викторовичу по душе было слушать. — Молодежь передовых взглядов? — всё же спросил Павел Викторович, словно не выдержал. — Каждому человеку семья нужна, Вить. Ради неё он радуется, страдает, жертвует и возрождает. Нет оплота крепче, чем семья. Ты по пути сложному пошёл и девочку, что мира не видела, с собой утащил. А она сирота, ей надеяться не на кого.       Витя виновато опустил глаза. Отец говорил жестокую правду, которую он отгонял от себя ежедневно. Когда завтракал. Когда заводил машину. Когда разбирался с только ему известными цифрами на белоснежных листах. Когда целовал Майю. Когда ложился спать. Нет оплота крепче, чем семья, Павел Викторович был совершенно прав. Но нет сильнее человека, который этот оплот ищет. — Ты молчишь, потому что я прав, — закончил отец и затушил сигарету, достав из кармана мятный леденец. — Матери не говори, она мне настрого курить запретила.       Стоит ли делать ремарку, что именно этот разговор стал одной из причин расставания Вити и Майи в девяносто третьем? Как было страшно, нестерпимо тоскливо и жестоко просыпаться в одиночестве! Обоим. Витя приезжал к отцу несколько раз, как побитый щенок вымаливал совета и получал, только применить не мог. Павел Викторович рекомендовал сыну лишь одно: попросить прощения и сделать всё, чтобы Майя вернулась к нему. Осудил ли его отец? Да. Дал ли родительскую поддержку? Да. Павел Викторович был человеком справедливым и любящим, поэтому наряду со словами о неверности решений он поддерживал. — Ты дурак, но я тебе помогу, — говорил он, и для Вити это была величайшая справедливость.       Теперь. Когда испуганные, заплаканные и слегка красные глаза Майи смотрели на него со всей преданностью, которую он только мог видеть в женской суете, он возвращался к тому дню. Дню, где теплота её рук не отличалась от сегодняшней. Дню, где звучащая искренность её смеха оставалась чистой. Дню, где доброта её голоса надеялась зазвучать немного строже, но постоянно вырывалась изнутри и не давала Майе притворяться. Да она и не умела. Дню, где Майя смотрела на него так же влюбленно, как сейчас. — Я тебя люблю, слышишь? — сказал он так, что у Майи в груди забилось сердце. Всё это время ей казалось, что оно мёртвым грузом лежит в её груди. — И это единственное, что ты должна знать.

***

— Домой поехать не хочешь? — Тома сделала над собой немалое усилие, чтобы обратиться к Майе после нескольких минут молчания и поставить перед её носом чашку горячего кофе, к которому сразу потянулась тонкая ручка. — Поняла. — Горький, — Майя буркнула, но кофе не отставила. Встав вместе с чашкой, Майя прогулялась по кабинету, остановилась около высокого окна, вокруг которого повесила деревянную раму из детства, и взглянула на бегающих людей. Их одолевал непрекращающийся дождь, и вся копна разноцветных и самых больших зонтиков закрывала улицу настолько плотно, что невозможно было разглядеть сухие кусочки асфальта.       В своём ресторане Майя отвела для кабинета небольшое и уютное помещение на втором этаже, откуда открывался прекрасный вид на тягучую, манящую Остоженку, плавно впадающую в русло Волхонки. Когда Майя только искала место для своего ресторана, она часто прогуливалась от Александровского сада до Фрунзенской. Стирала ноги в кровь, останавливалась на узеньких лавочках, разговаривала по телефону и покупала газеты в глубине маленьких улиц. Когда дорога приходилась на промозглую погоду, Майя срезала и прокладывала маршрут вдоль набережной. Стоя у парапета, она держала в руках чёрный зонтик, сжимала тяжёлую кожаную ручку и безостановочно смотрела на реку, по которой неумолимо стучали дождевые осколки. Если обычный ливень превращался в страшный ураган, то Майя пряталась в ближайших кафе, где заказывала чай и пирожное. Всегда одно. Всегда Тирамису.       В один из таких дней спрятаться было негде. В Москве бушевала непрекращающаяся гроза. Ветер вырывал деревья с живым корнем, неприлично поднимал юбки и платья загорелых дам, срывал накрахмаленные воротники и пахнущие химчисткой пиджаки с суровых мужчин, на чьих лицах читалась такая злость, что невольно казалось, у них есть все полномочия для влияния на стихию. Увы. Ураган продолжал своё шалапутное дело и сметал с пути каждого, выворачивал зонты, ломал их спицы и заставлял людей бросать их прямо на дороге. Только сделавшие укладку девушки прикрывали голову крохотными сумками, однако всё равно накрученные пряди распадались под напором дождя, прилипали к поплывшему макияжу и слезам, что катились из их глаз. Какой красивый образ и насмарку!       Майя тоже плакала, но не волновали её ни потёкшая тушь, ни мокрые кудри, что заявились ещё больше и собрались мелким бесом возле висков. Пока москвичи сбегались к ресторанам, она, словно вкопанная, стояла с поднятой к верху головой. Руки её были сложены в молитве, глаза блаженно прикрыты, а губы сами бормотали что-то под нос, улыбаясь. Через дорогу строился Храм Христа Спасителя. Как много Майя читала о нём в учебниках! Как много слышала от своих учителей! И пусть Майе сложно представлялся масштаб постройки, она чётко видела будущие очертания золотых, искрящихся солнечным светом куполов, белоснежных стен с горельефами, крепкими, словно броня, воротами и верой. Верой, которую отнять у неё было невозможно. Майя представляла, как в скором будущем сможет стоять у величественного подножия и просто смотреть. Вдыхать лёгкость и принимать её власть. «Кроме веры у меня ничего нет», — подумалось ей. Майя распахнула намокшие ресницы, расправила плечи и вытянулась по струнке, словно не было вокруг летавших порывов ветра, двери не ходили в разные стороны от них, и окружали её лишь летающий птицы, орущие что-то друг другу, но так плавно певшие в её ушах. — Дура! — крикнул кто-то за спиной. Мужской приятный голос вытащил Майю в реальность, где не было ни птиц, ни пения, ни ярчайших красок. Лишь беспросветная стена ливня и сносящий всё на своём пути ветер. Майя обернулась на рьяно несущегося к ней молодого человека, однако лица его она не видела, только ощутила мощь его строгой руки, которой он схватил её за запястье, оттянул под крышу и почти толкнул внутрь ресторана, когда неустоявший под навесом стол покатился в их сторону, разбрасываясь шурупами. — Молода ещё, чтобы помирать! — выкрикнул ей в лицо мужчина, и Майя могла бы ответить ему, но благодарность за спасение не давала ей шанса, поэтому Разумовская ограничилась благодарностью и под смелым взглядом молодого человека скрылась за стеклом ресторана.              Внутри всё было в разы живописнее, нежели на улице. Бушующая стихия за прозрачностью окна меркла по сравнению с искрой подвешенной люстры, маленькие подвески которой ударялись друг о друга, создавая уникальную симфонию расслабленности. Громкие разговоры блуждающих от стола к столу людей привлекали Майю своей искренностью и какой-то совершенно честной любовью, что мелькала в каждом слове, звуке и взмахе руки. Женщина около окна с опавшей прической безостановочно протирала запотевшие очки и что-то упрямо доказывала своему сыну, который не принимал её аргументы всерьёз, и с увлечением рассматривал прицепленную на его кожаную куртку цепь. Она небрежно болталась среди десятков значков и путалась в крошечных пуговицах. — Я завтра планирую заглянуть в метлу, надоело всё, хочу забыться, — уставший голос мужчины тридцати пяти лет пробирался сквозь его постоянные вздохи и чавканье после каждого глотка кофе, аромат которого чувствовался в любом углу ресторана. — Составил бы тебе компанию, да надо Сашку отвезти к маме. Жена весь мозг выела, стерва! — недовольно хрипел его приятель и шуршал ключами в кармане своих итальянских брюк.       Слушать чужие разговоры занятие, безусловно, интересное, и отрицать эту маленькую человеческую шалость нечестно, и всё-таки нужно найти силы и сосредоточиться на мыслях в собственной неуёмной голове, чтобы она начала работать на человека, а не против. Майя с трудом, и всё же прогулялась по свободным столам и уселась за узким со слегка шатающейся ножкой, под которую Разумовская тут же положила стопку салфеток. — Хотите чего-нибудь? — спросила официантка и улыбнулась, как будто Майя ей самый близкий друг. Протянув ей меню, она набралась терпения. — Могу предложить Тирамису.       Майя могла бы уткнуться в меню, заказать несколько условных позиций и просидеть в ресторане до победного, в планах, честно говоря, такое развитие имело место, пока в поле зрения не появился тот самый смелый молодой человек, так отважно спасший её от стихии. Он выбросил на улице сигарету и шумно вошёл внутрь. Крепкая дверь захлопнулась за его спиной и огрела водяным потоком, от которого его спасло чёрное пальто. Милейшая официантка засмотрелась на немую сцену, и только смешок Майи вырвал её из мечт.        — Коньяк есть? — Майя подняла на девушку глаза, захлопнула меню с интересом. — Девятилетний. — Замечательно! — Разумовская поднялась и сразу отдала девушке деньги. — Принесите коньяк и чашку чёрного крепкого чая за столик того молодого человека, на которого вы так недвусмысленно засматривались. — Что вы! — отреагировала официантка на последние слова. — Вам показалось! — Если напишете на бумажке номер, я сделаю всё, чтобы он позвонил.       Смешно говорить, но лицо незнакомца под светом люстры казалось невозможно знакомым, наверное, поэтому в голове Майи родилась эта абсолютно безумная, и очень детская идея. Да и кто её осудит за желание помочь, тем более, когда в её руке уже шуршала записка с номером. — Прошу простить меня за сухую благодарность снаружи, — Майя улыбнулась смущённо, села напротив молодого человека и дождалась, пока официантка поставит перед ними заказ. — Вы спасли мне жизнь и оставили меня в должниках. В сегодняшних условиях отплатить в полной мере я не могу, но разрешите хотя бы так сказать вам «спасибо».       Разумовская подвинула к нему бутылку, которая явно пришлась по вкусу, и откинулась на спинку стула. Юноша не отличался разговорчивостью, и Майе показалось, что в любой момент он попросту уйдет. На вид ему было не больше двадцати четырёх, и когда на лице его промелькнула улыбка, лицо его стало ещё моложе, а угольные глаза заискрились осторожным добродушием и большим уважением. Он смотрел на Майю, будто она картинка в Третьяковке, а, как известно, засмущать полотно невозможно.       До сих пор он не проронил ни слова, и только жестом пригласил к себе официантку, что-то шепнул ей на ухо, а после вручил крупные купюры, ускользнуть которым от глаз Майи не повезло. Спустя несколько минут официантка вернула Майе её деньги. — Позвольте спасти и ваш бюджет, — произнес он и притронулся к бутылке, откупорив. — Благодарность — большая условность, за которую, конечно, можно рискнуть, но я предпочитаю действовать из побуждений душевных, понимаете? Не засматривайтесь больше по сторонам в ураган, это для меня будет наградой.       Майя усмехнулась. — Ловко вы. — Вы не согласны со мной? — Напротив, — Майя отпила чай и мельком взглянула в окно, за которым летала пыль вперемешку с ливнем. — Вы бескорыстны, это прекрасная черта, и всё-таки необходимо принимать благодарность в любой форме. Поверьте, люди любят выражать своё почтение в разы больше, чем кажется на первый взгляд.       Юноша молчал. Он смотрел на Майю изучающим взглядом, и под его натиском тело Разумовской невольно пропускало ток. Она не привыкла к пристальному вниманию со стороны незнакомых людей, пусть он и не казался человеком чужим, но чувствовать себя куклой на полке с детскими плюшевыми игрушками Майе не нравилось. — Мне кажется, я вас знаю, — наконец прервал молчание он, облокатился на стол, чем сократил расстояние между ними, и Майя хотела предпринять попытку сбежать, однако отмела её в последний момент. Поправив мокрые волосы, она уставилась на собеседника. Капитулировать Майя не планировала. Не в её правилах. — В мире много похожих друг на друга людей, — Майя нахмурилась. Внимание со стороны незнакомца заставляло её нервничать. — Благодарю вновь, что спасли мне жизнь.       Следующая улыбка была настолько дежурной, что Майя сама опешила от собственной чёрствости. Ах, эта глупая привычка! — Не буду отнимать время, — Майя поторопилась выйти из-за стола, но рука молодого человека легла на её ладонь и слегка сжала. — Майя, прошу вас, не уходите, — тепло произнёс он и встал рядом с ней. В голосе его читалась давняя дружба и радость встречи, только понять этого Майя не могла. — Простите? — Майя вытащила руку. Любопытство брало над ней верх.       Незнакомец был самоуверен и крайне важен в эти секунды, словно торжественность этого момента невозможно спугнуть. Он протянул ей свою руку, улыбнулся и под вопросительным женским взглядом представился. — Меня зовут Фархад Джураев, а наша первая встреча представлялась мне несколько иной. — Ирония судьбы действительно существует, — Майя пожала его руку и позволила ему приобнять себя. Теперь она сложила все разбросанные пазлы! Саша не раз рассказывал ей о неком «Фарике», знать которого она не знала и не представляла, что жизнь даст ей возможность познакомиться с ним. Майя не верила во встречи, как в тривиальную часть судьбы, она полностью была уверена в неслучайности любого пересечения человеческого. — Если кому рассказать, не поверят! — засмеялась Майя и пожала протянутую ладонь. — Я слышала о вас больше, чем может показаться на данный момент. — Как и я, — Фархад спешил вернуться к их разговору, но внимание его забрала официантка, которой он вновь что-то шепнул, и она быстренько сориентировалась и убежала за десертом для Майи, пока та искоса поглядывала на компанию молодых людей в чёрных плащах. На коже их изделий медленно проявлялись белые следы, оставленные ливнем. Они оккупировали столик недалеко от выхода и изредка сканировали ресторан по несколько раз, неизменно возвращаясь к Фархаду. — Они со мной, не бойся, — констатировал он, но никакого облегчения Майя не почувствовала. Никого она не боялась, однако их взгляды были слишком…слишком недоверчивыми и жестокими. Они расходились с тем, что видела Майя в глазах Фархада. — Меня не напугать белеющими плащами, — Фара оценил небольшую шутку и бесшумно засмеялся. — Саша говорил, ты не в Москве. — Я проездом, — Фара без стеснения осушил стакан. — У меня к нему дело было, он отказал мне. — Возможно, я могу помочь? Я в дела ребят не лезу, но ситуации бывают разные.       Майя наивностью не отличалась, в ней было её столько же, сколько найти можно в любом человеке в городе, однако и на её улице бывали дни, когда она подвергалась непосредственности. Отец говорил ей, что это совсем не страшно, и её доброта слишком велика для жизни в этом мире суровости, да верить она ему не спешила. Часто Майя наступала на свои грабли, только убирать их не хотела.       На миг в голове Фархада появилась мысль использовать Майю для влияния на друзей, но она испарилась мгновенно. Жестоко и нечестно, он так не умеет, хоть и пытался эту науку постичь. — Тебе Саша рассказал обо мне? — Фара перевёл тему. — Он много хорошего говорил о тебе, — Майя постепенно расслаблялась в компании отнюдь не чужого ей человека. — Говорил, посоревноваться в прочитанных книжках можем. — Я с девушками не соревнуюсь. — Я ему ответила за тебя также, — Майя разделила десерт пополам и предложила часть Фархаду. — Как ты узнал меня? — Абсолютно случайно, — Джураев отказываться не стал. — Меня Пчёла в аэропорту встретил, солнце светило жутко, он козырёк открыл, а там фото твоё, я человек внимательный. Сама понимаешь — работа такая. — Ах! — Майя засмеялась. — У меня там длинные волосы. — А лицо то же, — отметил Фархад, и эти слова вновь всплыли в памяти Разумовской, когда она села на кожаный диван, сняла натеревшие туфли и забросила ноги на пуфик возле него, где обычно лежала сумка. — Том, скажи, — Филатова подошла к Майе, села рядом и ласково взглянула на неё. — А если всё бросить? Раз. И расстаться со всем, что отягощает? Ведь никто, совершенно никто не мешает мне поменять документы, сменить образ и умчаться на все четыре стороны. Выбор только за мной, но я продолжаю каждый день просыпаться и выбирать сегодня. Человек волен делать со своей жизнью всё ему угодное в рамках законодательства, так почему всё равно находится в плену какой-то невидимой стены?       Тома не знала, какие слова подобрать для правильного ответа, и остановилась на понимающем молчании, которое всё же смогла прервать, пусть и не сразу. — Ты человек добрый и справедливый, — сказала она и погладила подругу по плечу. — Ты не считаешь побег правильным.       И Майя искренне верила ей, хоть записка, найденная в разбитой машине, выжигала ткань прошитого шелком кармана и старалась внушить обратное. Она заставляла Майю вспоминать её содержание: «Предупреждение второе». Имея меньшую силу воли, Майя могла бы послушаться угрозы и отойти от всех дел, однако принципы были твёрже. Игра принимала новые обороты, и сдаться сейчас Майя не могла.