когда ты признался в любви мне

      Многие Боги не заблуждались бы, предположив, что у них в этом мире времени что звёзд в небе. Фурина, однако, не считала, что была из их числа. Время — её извечный соперник: тщилась она по-своему бросить вызов судьбе. Нёвиллетт не питал иллюзий, что у них будет вечность, но полагал, что они разделят конец.       Уроженцем Фонтейна он не был — Первозданные Воды не могли навредить ему. Нёвиллетт, в свой черёд, ничему не позволил бы навредить Фурине. Он считал, что пришёл к справедливому выводу. Оказалось, болван спешил радоваться: небеса отобрали её прямо у него из-под носа. Это приводило в бешенство, но не похоже было, что он мог подлететь к Селестии по щелчку пальцев.       На завтрак повара подали самые отменные пирожные. Еда из них была невесть какая, но никогда он не был благодарен за них как сейчас.       — Ты знаешь, что в честь твоего дня рождения проводится ярмарка?       — Нет… Я этого не помнила, — ответила Фурина с краткой улыбкой. Судья был рад, что на мгновение ему удалось отвлечь её. Он надеялся, что улыбалась она, не чтобы утешить его. Было приятно видеть, что вопреки невообразимым страданиям, она ещё любила Фонтейн. Нет, что же он говорил? Конечно любила.       — Ты бы хотела пойти?       — Разве она не закончилась с моим днём рождения?       — Она длится неделю, — соглал Нёвиллетт. Он велел продлить её. И пускай это казалось непосильным, с деньгами всё становилось осуществимым. А их было очень много.       Однако он решил, что вся мора мира стоили того, когда Фурина отправила в рот вишенку и сказала “хорошо”.       Направились они не к Опере Эпиклез. Быть может, это было и к лучшему. При всём том, за что Фурина любила это место, Нёвиллетт считал, что ей не требовался сеанс театральщины. Он надеялся, что даже в ловушке времени она не забывала, что её народ по-настоящему любит её. Фонтейн, который она так любила и за который боролась, любил её так же сильно.       Одно ему не давало покоя: если она забыла о ярмарке, неужто он не приглашал её на неё в первоначальной линии? Уже давно он планировал это с Седеной и остальными. Он прогонял мысли, наводящие на то, что застряла она настолько давно, что не помнила первого цикла.       Фурина сказала, что ей не нужна охрана. Держа в голове то, что она знала, когда умрёт, а сам он будет рядом, чтобы защитить её, Нёвиллетт согласился.       На городской площади было не счесть киосков; торговали уймой побрякушек, едой и всем возможным. Перед фонтаном пела и танцевала компания, повсюду висели украшения, голубые и праздничные. Их присутствие не обошли вниманием — что не странно, поскольку они не скрывались, да и Фурина обладала несомненным обаянием. К счастью, их ещё уважали, чтобы не слететься к ним толпой. Или, может, дело было в устрашающей ауре Нёвиллетта.       — Леди Фурина! Мы волновались за вас! — Одна женщина из перешёптывающейся толпы набралась смелости заговорить.       Фурина, в сравнении с ним, не выглядела, будто у неё был неподъёмный груз на душе. Доказательство её печали, похоже, было смыто со следами слёз. Если бы этот опыт не изувечил Нёвиллетта на всю оставшуюся жизнь, он бы тоже, тоже был одурачен.       — О? Вы льстите мне, но вы что же, сомневаетесь в своём боге? Я совершенно здорова, как видите. — Фурина совершила пируэт, будто на сцене, и это было правдой: выглядела она ничуть иначе.       Нет. Она выглядела абсолютно так же, как обычно, лишь белое платье напоминало ему о той ночи.       Видя, что пара, казалось, была не против беседы, голос подали и другие.       — Ха-ха-ха! Я ни секунды в вас не сомневался! Но вот моя дочурка, Джульетта, очень переживала за вас.       Фурина присела, заметив фигурку, застенчиво цепляющуюся за ногу отца.       — Ну здравствуй!       Девочка подошла к ней после небольшего толчка и вручила букет.       — Мне нравится ваше платье, леди Фурина.       Архонт просияла. — Благодарю. Это подарок от того, кого я люблю.       И с тем Нёвиллетт мог поклясться, что взгляд её лег на него. Неужто из предыдущих временных линий можно было что-то перенести?       Уже смеркалось, когда они вернулись во Дворец Мермония. Из города едва виднелись звёзды, и Нёвиллетт посетовал, что не велел мелюзинам зажечь ещё фейерверков. Помнила ли их Фурина? Или они ей надоели?… В таком случае он был рад, что не отдал приказа.       Отужинали в тишине. Юдекс и не подозревал, как сильно ему будет не хватать её пустого щебетания. Он никогда не был против — даже любил её болтовню, но до сих пор он не задумывался, как фундаментально важно это было в его жизни. И всё же он был рад видеть, что вид у Фурины не был печальным.       — Фурина, — сказал Нёвиллетт, покончив с ужином. Она ещё ела. Наслаждалась трапезой, будто своей последней. Он отмахнулся от возможности, что она могла ей быть.       — Мгм?       — Я тут подумал… Знаю, это не очень важно, и ничего не изменит, но я подумал, что всё равно должен тебе сказать. Люди очень любят тебя, Фурина. И я. Я не меньше люблю тебя. — Возможно, он говорил это прежде. Возможно, ей надоело это слышать. Он ничего не мог поделать; он хотел, чтобы она знала.       Фурина улыбнулась, потупив взгляд в тарелку, будто это могло скрыть румянец на её щеках.       — Я тоже люблю тебя, Нёвиллетт, — сказала она негромко, что казалось, будто она раскрывает тайну. Будто он не знал. Будто не было ясно как день, что она одна продолжала любить его в своих страданиях — любить Фонтейн вопреки всему. Нёвиллетт запомнил, как её уста сложили эти слова.       Он не сумел незаметно отвести взгляд. Их глаза встретились, и он спросил:       — Есть ещё чем ты бы хотела заняться? Шоу, что думала посмотреть, книгу, что хотела бы прочитать?       Архонт вдруг поджала губы. Он хотел, чтобы она улыбнулась в ответ.       — Я не знаю. Не помню.       Сколько раз она повторяла это? Эту неделю? Месяц? Год? Он был так напуган. Сколько времени у неё осталось?       — Тогда позволь мне почитать тебе твою любимую книгу.       Фурина снова улыбнулась, но вышло это фальшиво.       — Давай уединимся в моей комнате с чашкой горячего шоколада.       — Хорошо. Я присоединюсь к тебе через минуту, — сказал юдекс, глядя, как она поднимается. Ему нужно было сварить шоколад и подготовить тёплые носки. Однажды Фурина заявила, что носки — неотъемлемая часть зимних занятий.       Нёвиллетт убедился, что добавил солидную порцию сахара в её чашку.       Когда он поднялся в её покои, её не было.