— 23 —

      Астарион никогда не был хорошим охотником для Касадора. Другие отродья из кожи вон лезли, он же знал, что в восьми случаях из десяти Касадор бросит на «псарню» именно его. Не важно, насколько он будет стараться не прогневить хозяина (а он старался, особенно когда полоса наказаний затягивалась), Касадор никогда не бывал справедлив со своими отродьями.       Жертвы Астариона часто погибали во время охоты. Так было последние лет двадцать. За ночь его ждало одно поражение и одна удача. Но Касадор яростно бил его посохом и орал, что Астарион нарочно приводит ему каких-то крыс. И это при том, что «крыс» приводить безопаснее, их не будут искать, а перед трапезой их можно и отмыть, если хозяин пожелает. Это бесило Касадора. Отродье должно подчиняться, а не предлагать всякую ерунду. Кажется, это было давно и всего один раз, чтобы Астарион что-то «посоветовал». Но с того момента у Касадора появилось развлечение. По его приказу отродья собирали крыс и выпускали в бальном зале. Двери закрывались, Касадор садился на свой трон и приказывал камергеру играть на пианино. Крысы метались по залу, Астарион же должен был переловить и выпить их всех. Касадор ещё любил ограничивать время: требовал переловить всех крыс за две минуты или меньше, а если Астарион не успевал, приказывал подойти и бил посохом.       Собственноручно пытал отродий Касадор только под настроение. Перед этим он всегда устраивал им испытания. И всегда объявлял, что они проиграли. Когда демонстративно наказывал кого-то одного, остальные должны были смотреть, не мигая. Не отворачиваться, не морщиться. Иногда он разрешал улыбаться. Иногда за улыбку бил навершием посоха прямо в лицо и любовался, как отродье корчится в лужице крови с разбитым носом и губами.       Посох был его любимым орудием. Навершие в виде чудовищной летучей мыши, рубины дьявольски алого цвета. Длинная и помпезная палка для битья собак и рабов. За крылья летучей мыши цеплялись волосы, и начинался кромешный ад…       Отродья могли сменить наряд только с его разрешения. В город они выходили в более приличном виде, тогда как во дворце Касадора были похожи на занюханных крыс. Новая одежда была даром от хозяина. Иногда Касадор заставлял их носить нечто нелепое. Это его забавляло. Но на время балов и приёмов он всегда украшал и наряжал своих кровавых кукол. И непременно заставлял надевать маски. У каждого из отродий маска была своя. Астариону полагался то ли павлин, то ли петух, то ли курица. Золото, алмазы, посеребрённые перья, жемчуг. Отродья были одновременно декорациями, наживками и охотниками. Фальшивый блеск привлекал всяких слабовольных и сластолюбивых, Касадор этим пользовался. В то же время Касадор говорил отродьям, кто из его гостей должен потеряться во дворце навсегда. И обещал подарок тому, кто исполнит его волю быстрее и чище. А ещё он любил устраивать другую забаву: предлагал подвыпившим гостям пометать ножи в неподвижные живые статуи. Гости часто промахивались.       Астарион вспоминал всё это, пока собирался во дворец Касадора. Вход и выход для слуг находился в Нижнем городе. Отродья пользовались им, когда шли на охоту. Астариона там ждут, и зачарованные стражи легко пропустят его, он уверен. Но бежать сломя голову в ловушку он не собирался. Гурцы хотели спасти своих детей. Наивные. Их дети давно мертвы. Лив вряд ли так повезёт. Её участь предрешена с того момента, как она попала Касадору в когти. И Астарион не позволит этому себя остановить.       Отряд же рвался её спасать, вампира в чём только не обвинили, но он жестоко остановил спасателей:       — Лив уже мертва. От Касадора нельзя спасти. Но его можно убить.— Да, его можно убить. И вознестись. Иначе этот чёртов мир не стоит того, чтобы спасать его от Абсолют. — И мы убьём его. Но сперва надо дать ему заскучать из-за того, что крысы не влезли сразу же в мышеловку за сыром.       Астарион отчётливо видел ненависть в глазах отряда в этот момент. У всех, кроме Минтары. У той на лице проглядывало предвкушение. Астарион же не знал, что он чувствовал с того проклятого момента, как Лив не стало.       Кажется, он не чувствовал ничего.       

***

      — Всё же он никогда не умел выбирать, — разочарованно отметил вампир, смотря на Лив. — Бедный мальчишка столь низкого о себе мнения. Несмотря на все истерики, которые за двести лет он закатывал тысячами, Астарион всегда знал, кто он есть. Недостойный ничего выдающегося. — Несмотря на преувеличенно сочувствующий тон, глаза Касадора блестели от злорадства и удовлетворения, словно каждым оскорблением он убеждал сам себя в правоте своего мнения.       Лив висела посреди камеры на цепи с крюком, воткнутым ей в спину. Со связанными над головой руками, которые давно онемели от боли. Не двигалась, не дышала. Но боль никак не становилась безнадёжным фоном. Из глаз текли слёзы, но она упорно молчала.       — Ты так утомительно скучна. Мальчишка бы сейчас не сдерживал рыданий и криков. Он никогда не сдерживал криков, и они звучали как лучшая музыка, — продолжил Касадор с извращённой гордостью. — Единственные моменты, когда он не притворялся.       И он вновь ударился в какой-то тошнотворный рассказ о пытках. Как он трудился, чтобы сделать Астариона и прочих своих отродий — совершенством. Каждое наказание было уроком. А вместе они — семья. Ведь что такое семья, если не собрание чудовищ, которые обязаны любить друг друга. Лив отчаянно хотела бы не слушать его, чтобы жестокие и совершенно безумные слова были шумом на фоне, который легко можно игнорировать. Но он приказал ей слушать. Это её первый собственный урок совершенства. Как его нового вампирского отродья. Она не знала, сколько это продолжалось. Когда Лив теряла сознание, новая резкая, невыносимая боль приводила её в чувство — Касадор дёргал цепь, на которой она висела. Лив сдавленно стонала сквозь сжатые зубы. Кажется, она прокусила себе губы (и не один раз) и весь подбородок у неё был в крови.       — Ты думаешь, что он придёт за тобой? — спросил вдруг Касадор, его лицо оказалось прямо перед ней. Вампир уставился ей в глаза. — Отвечай!       Её скрутило невидимой режущей нитью, до темноты в глазах, в которой горели алым его глаза. Она сопротивлялась приказу изо всех сил, и личинка в голове дёргалась, как погремушка. И всё равно мозги будто раскалённой иглой проткнули. Отвечай! Отвечай! Но у неё не было ответа. Сила приказа терзала её до тех пор, пока Лив не выдавила из себя: «Нет».       — Нет? Нет?! Как ты смеешь говорить мне «Нет»?!       Он размашисто ударил её по лицу. Цепь качнулась, крюк дёрнулся в теле, причиняя адскую боль. Лив вскрикнула и посмотрела на вампира.       — Он не придёт, — выплюнула она.       Касадор расхохотался.       — Он придёт, глупое ты создание. Только не за тобой. Он придёт, потому что не может быть иначе. Он обучен мной повиноваться. И бояться. За всю жизнь он знал лишь меня. И без меня он никто. Поэтому он вернётся. Он не знает ничего другого. И больше ни на что не способен. Он хочет быть среди своих. И так или иначе он снова будет моим.       Он отошёл, словно мысль его переключилась на что-то ещё. Лив постаралась собраться с силами, с духом, но крюк сидел глубоко, а любое движение доставляло ужасную боль, нечего и надеяться раскачаться и соскользнуть с него.       Астарион тоже, значит, проходил через подобное…       Как только отродья притащили Лив к Касадору, начались пытки. У неё отняли всё: оружие, броню, одежду, жизнь. Словно это было частью рутинной процедуры. Шесть отродий смотрели, не мигая. Лив запомнила только, что их глаза пылали алым, а лица почти всех напоминали застывшие маски. Касадор представил её как «нового члена семьи» и велел скелету подвесить её на крюке в подземелье, когда он закончит с посвящением. Потом укус, боль выбила из неё всё, что не убил ужас происходящего, и наступила темнота.       Очнулась Лив уже на крюке…       — Это твой первый урок, — сообщил Касадор, стоя перед ней.       Теперь, пока Касадор отвлёкся, воспоминания о пережитых унижениях и пытках едва не раскололи Лив голову. И не за что зацепиться. Вокруг лишь холод, мрак, вонь смерти, скрежет цепей. И стенания. Много-много стенаний, тихих, искажённых пространством и стенами камер. Лив висела тут уже будто бы вечность, но только заметила, что она, похоже, тут не одна. Ещё через несколько долгих минут или часов она поняла, что Касадор слушал вопли своих пленников.       Слушал, как музыку?..       — Мальчишка отвлёкся на тебя и на игры вне дома, но всё это в прошлом. Возможно, сначала он захочет сбежать, — продолжил Касадор. Лив успела забыть, о чём он. Вампир развернулся, на его невыразительном лице застыло злое и торжественное предвкушение. — Он вернётся. Побитой собакой. Или внушит себе призрачную мысль, что тебя можно спасти. Так ли иначе он вернётся. И займёт своё место. Вместе с остальными, — продолжил он с непоколебимой уверенностью. — Они исполнят свою роль. А ты останешься. Последней из моих отродий до Вознесения. Ты будешь прекрасным напоминанием, — он мечтательно улыбнулся.       — Сколько…       — Что? — удивился он.       — Сколько… их… у тебя?       — Ты смеешь спрашивать, болтаясь на крюке? — он тихо и глумливо посмеялся себе под нос. — Но так и быть, я отвечу. Сегодня у меня благодушное настроение, несмотря на то, как ты себя ведёшь. У меня семь тысяч и семь отродий. Ты — семь тысяч восьмая. Ещё был камергер, но с ним случился несчастный случай. — Касадор хмыкнул. — Всё это, — он сказал «это», а не «они», и Лив внутренне передёрнуло, — цена за моё Вознесение. Тебе повезло не войти в это число, — снова посмеялся он.       Лив похолодела. Вот он — обман дьявола. Не семь отродий. Семь тысяч и семь. Насколько же огромно подземелье под его дворцом???       Семь тысяч жертв. Астарион должен об этом узнать…       Лив стало страшно. Невыразимо, чудовищно страшно. А если и Астариону будет наплевать — семь или семь тысяч и семь? Собственная судьба так не страшила её, как то, что он мог выбрать.       

***

      Вход для слуг так призывно открыт и доступен. Стража не препятствует. Касадор ждёт. Но возвращение «домой» никак не могло быть приятным. Касадор не собирался встречать гостей в парадной. Нет, он пригласил их найти его. Спуститься в подземелье, о котором Астарион узнал только сейчас.       Добряки, т.е. почти весь отряд, не поверив, что дроу давно мертва, рвались искать и спасать Лив, пока вампир методично и хладнокровно обыскивал кабинеты камергера и самого Касадора. Негодяй готовился к ритуалу. Как к празднику. Провёл приём прошлой ночью — и увёл приглянувшихся гостей с собой. После того, как велел цепным вервольфам перебить всех, кто ему не понравился. Путь вниз был окрашен кровью всех подряд.       И уже очень скоро в общий поток вольётся и кровь Касадора. Астарион раздавит его и украдёт дело всей его жизни. Присвоит его мечту и могущество.       Но даже этого мало в сравнении с тем, как Касадор измывался над ним двести лет. И всё же это будет идеальная месть от того, кого использовали как бездушный инструмент.       У Астариона был план, как сделать так, чтобы компаньоны не помешали ему вознестись. Дело было за малым — узнать детали о самом ритуале. Внутри всё завязалось в спираль и на множество узлов. Астариону было страшно. Ошибиться и оступиться именно сейчас. Самоуверенность Касадора вселяла в него ужас, слишком привычный, выученный. Внизу не было стражи. А запертые двери Астарион легко открыл перстнем-печаткой. Либо Касадор настолько уверовал, что его невозможно ограбить, особенно в собственном склепе, либо… там нечего брать, кроме старых записей. Но даже бегло осмотревшись, Астарион понял, насколько Касадор ждал Вознесения. В его затхлых покоях всюду громоздились бутылки с дорогим вином. Многие были древнее его самого. Настоящие раритеты, которые он мечтал наконец отведать и насладиться вкусом, а не кислятиной. Астарион скривился. Он не доставит ему такого удовольствия. Личные записи, какие-то эскизы, зачёркнутые в приступе бешенства, списки должников, обрывки недописанных писем главам ковенов в других городах. Астарион нашёл его дневник. К горлу подступил ком, когда он читал, что Касадор писал о нём. После того, как всё кончится, он выпотрошит этот чёртов дневник и сожжёт.       В центре покоев на выцветшей, потёртой подушке лежал череп с длинным свитком в зубах. По клыкам Астарион понял, что череп принадлежал вампиру. Заинтересовавшись и даже испытав нечто вроде… странного благоговения напополам с волнением, Астарион склонился над черепом, а потом и сел на одно колено, чтобы лучше его рассмотреть. В пустых глазницах вспыхнул алый кровожадный огонь. Астарион выдержал этот взгляд, ощутил касание хозяина черепа к своему разуму: любопытство, желание отомстить и скука. Смертная скука.       Велиот. Создатель Касадора. Всё ещё обитал в этой старой черепушке. Побеждённый тем, кого он обратил. Тем, кого воспитал как главу ковена Врат Балдура. На Астариона обрушились чужие воспоминания и желания, злорадство и много сплётшихся между собой тёмных чувств и эмоций. Велиот попробовал его разум на зуб. И укус его был болезненным, но Астарион выстоял. Велиот был рад встрече с ним. И щедро наградил его знаниями.       Когда зубы разжались и Астарион забрал свиток, в его голове клубились тёмные знания, столь же изощрённые, что были запечатаны в Некромантии Тхая. Свиток Чёрной мессы раскрыл ему все подробности ритуала Нечестивого Вознесения. В нём же Касадор вёл подсчёт жертвенных душ. Астарион прочитал их все. И внёс изменение. Вымарал своё имя и вписал имя Касадора. Кровь прожгла пергамент и застыла едкими чернилами.       Да будет так.       Чтобы вознестись, нужно уплатить Мефистофелю семь тысяч и семь душ вампиров. Семь пастухов и по тысяче заблудших овец, отмеченных рунами каждого из семи. Вот чем был занят Касадор на протяжении двухсот лет. Но свои идеи и мечты он украл у Велиота. И даже правила.       Грандиозный педантизм.       — Ты ведь сделаешь это? Заберёшь всё себе? — прошептала рядом Минтара.       Глаза у неё переливались маниакальным возбуждением и предвкушением. Он буквально кожей ощущал её жажду убийства.       — Заберу. Но мне нужна поддержка.       — Какая прелестная трагедия вот-вот свершится, — проговорила она с придыханием и едва не облизала его. — Так иди же. Я за тобой.       Холодок пробежал по спине, но Астарион взял себя в руки.       Да будет так.       Он Вознесётся. Всего лишь нужно перенести свои шрамы на спину Касадора. А перед этим… он насладится его воплями.       Дальше в тесных клетушках и тюремных камерах сидели оборванные, грязные и полубезумные вампирские отродья. Тьма отродий. Те самые семь тысяч. Они приникли к прутьям, смотря на отряд, нарушивший тишину их заточения. Астарион отметил несколько смутно знакомых лиц. И в отдельной камере — детей гурцев. Все обращены и отмечены рунами. Астарион не сомневался, что это часть рун, которые Касадор вырезал на его спине. Дети гурцев были последними в его тысяче душ.       Больше всего Астарион боялся наткнуться на лицо Лив за одной из решёток. И прошёл вперёд, больше не смотря по сторонам.       Касадор ждал его на огромной платформе над бездной, расцвеченной турмалиновым светом. Ждал с видом победителя. В окружении гулей, скелетов и вервольфов. Шесть отродий висели в воздухе, скованные магическими алыми цепями — каждый на своём месте в огромной печати. Одно место пустовало.       — Поглядите-ка на него: бросил свою семью, а теперь приполз обратно. Ты должен на коленях просить о прощении! — прогремел Касадор своим отвратительным, истеричным голосом.       — Да пошёл ты к дьяволам! Молить о прощении? Ты никогда ничего не прощал! — «…не важно, насколько тебя умоляли…».       — Где она?! — перебила их Карлах, выпрыгнув вперёд. Огромный топор яростно полыхал в её руках, и сам силуэт варварши излучал жар и огонь. — Верни нам нашу подругу!       — И ты позволишь какому-то мясу перебивать нас? — усмехнулся Касадор.       — Что ты с ней сделал? — вклинилась и Шедоухарт.       — Какой позор. Этот сброд совершенно не уважает тебя, мальчик, — глумливо протянул Касадор. — Но я не удивлён. Ты уверен, что им стоит это знать? Что я сделал с твоей игрушкой? Я наблюдал за вами: птицы принесли на хвосте, что мальчишка не равнодушен к кому-то. Столько лет никто не вызывал у тебя никакой реакции. Или, может быть, ты решил, что достаточно вырос, чтобы обзавестись своими вещами? Непростительно. Я не позволял тебе чем-то обладать.       Карлах бросилась в бой с громогласным воем.       Астарион быстро обменялся взглядом с Минтарой.       Ничто не имеет значения.       Только ритуал.       …Астарион столько раз представлял, как бьёт Касадора, но сцепиться с ним в настоящем сражении оказалось намного опаснее, чем он предполагал. И намного сложнее. Виной тому был подкожный страх, который Касадор в нём вызывал, несмотря на всю ненависть и ярость. Астарион остервенело бился с его свитой, но врезать бывшему хозяину в полную силу не мог и злился на себя. В его голове шла не менее яростная борьба между приказами и запретами Касадора и силой и защитой личинки.       Не обошлось без потерь: друидов Касадор смог сбросить с платформы в бездну, но Хальсин и Джахейра успели сделать своё дело — полностью уничтожили его свиту из нежити. В награду за это Астарион даже воскресит их позже, пожертвовав парой свитков.       Карлах нападала на Касадора неистово и безрассудно, отвлекая от Астариона, раздражая, мешая ему. И оглушая ором. Он стал ошибаться, кричать на неё в ответ, чем развеял остатки страха, который всколыхнул в Астарионе. Получив несколько ранений, Касадор разбросал отряд по платформе новой ударной волной, а затем появился за спиной Лаэзель и вонзил в неё клыки. Карлах метнулась ей на помощь, но Касадор швырнул гитку прямо в варваршу и сшиб обеих с ног.       Следующим Касадор выбил Гейла: появился перед ним и схватил за шею. От неминуемой смерти волшебника спасла Шедоухарт — выпалила в вампира солнечным лучом. С истошным воплем Касадор отбросил Гейла и призвал сонм летучих мышей. На какой-то миг в подземелье стало темно от их тел. Они искусали волшебника и жрицу, облепили Минтару, но загорались и падали, нападая на варваршу. Против Касадора остался один Астарион. И в каждый удар он вложил всю свою ненависть и жажду свободы.       Больше он не будет бояться. Больше не будет унижаться, пресмыкаться. Больше никогда и никто не прикажет ему. Больше никто и никогда не вырежет на нём ни одного нового шрама! Больше никто и никогда не отнимет у него ничего ценного! Никогда!       После удара в сердце Касадор обернулся туманом и забрался в саркофаг, вокруг которого и шёл бой. Всё стихло, сражение остановилось.       Лаэзель без сознания, Гейл распластался у ступенек с прижатой к горлу рукой, пока жрица пыталась его подлатать магией. Все измотаны, на грани… потому хватило бы одного удара, чтобы вырубить Карлах и Шедоухарт…       Минтара зарезала их, как поросят. Легко, молниеносно. С улыбкой, от которой Астариона мороз продрал по коже.       — Чт…       — О, не отвлекайся, мой прекрасный вампир. Ты должен закончить начатое, — сказала она с безумным мрачным весельем. — Давай, я буду твоими глазами.       Астариона осенило.       — Ты не Минтара.       Её улыбка померкла на миг… чтобы превратись в оскал чистого безумия. Минтара вывернула себе шею… и изменилась.       — Ох, ты угадал, но я всё равно жажду тебе помочь, — с придыханием протянула Орин Красная, перевёртыш и Избранная Баала. — Ты написал такую прекрасную трагедию. Ты столько жизней вот-вот перечеркнёшь своей рукой. Я предвкушаю этот пир. — Она едва не захлопала в ладоши. — Давай, вознесись. Я не стану обманывать. Я хочу, чтобы ты вознёсся… и пришёл в храм Баала. Мы сразимся. За камень. За город. За такую кровавую Минтару. Но сперва — вознесись.       Время шло. Астарион мучительно думал, ожидая и боясь подвоха. Предательства. Поверженный вампир регенерировал в саркофаге. Весь его отряд мёртв, кроме Гейла, который едва ли может подняться и едва ли способен помочь ему с ритуалом.       Проклятье! Как? Когда она заменила Минтару?!       Орин грациозно прошлась по платформе и облизала кровь со своего ножа, любуясь смертью и деяниями своих рук.       Время уходило…       — По рукам, — глухо бросил Астарион.       Да будет так. Ничто не имеет значения.       Он должен вознестись и закончить всё это.       Как только Астарион открыл саркофаг и вышвырнул из него Касадора, в животе всё завязалось узлом бесконечности. Но ещё через миг Астарион отпустил всё: страх, сомнения, прошлого себя. Всё пора вознести на алтарь. И идти дальше. Свободным. Он это заслужил.       Касадор залепетал, что вернёт ему украденную дроу. Астарион с наслаждением вырвал ему клыки. Голыми руками. Этот урод отнял то, что и правда вызывало у него «хоть какую-то реакцию». Его глупое желание впервые быть принятым. Астарион не задумывался, врал Касадор или нет. Он мог врать, и Лив давно мертва. Или, что ещё хуже, она одна из жертвенных душ теперь. Хотя её имени не было в свитке… но даже если бы было, это ничего не изменит. Астарион не отступит.       — Ты прирождённый убийца, — с благоговением протянула Орин.       Она коснулась его спины, вонзила в него когти — и шрамы возникли перед его внутренним взором, написанные его собственной кровью. Он как в трансе следовал за каждым завитком, вырезая инфернальную печать на спине Касадора. Бывший хозяин пронзительно визжал под его кинжалом… но это не было музыкой.       Когда же всё было кончено, в мыслях на миг возник образ Лив. Её вдумчивый, осуждающий взгляд.       Астарион отвернулся от неё.       — Ecce dominus…       

***

      Всё утонуло в алом свете. Лив зажмурилась, непроизвольно задрожав и заскулив. Она ощущала кожей мощь магии. Это ритуал. Жертвоприношение. Кто победил? Кто погиб? Ей было страшно даже думать. Что дверь её камеры вот-вот откроется. И мучения продолжатся с новой силой.       Через прутья камеры Лив не видела ничего, кроме мрака, лижущего камень стен. Она висела в сырой и вонючей камере, такая маленькая, изломанная, голая. Всё тело пульсировало от боли. Но хуже боли было грызущее чувство в животе. Голод. Он выжигал изнутри. Он подкатывал к горлу. Он дёргал изнутри за ниточки, заставляя страдать и тихо выть. Она больше не могла молчать, не могла терпеть и плакала, как потерянный ребёнок. Это невыносимо. Чем она это заслужила? Здесь не было ни света, ни надежды. Боги молчали. Лив ощутила себя ничтожной и брошенной. Осквернённой. Все заклинания вылетели из головы, даже безмолвные формулы. Ни искры магии, ни дуновения Плетения. Она опустела. Возможно, это вампирский голод всё съел. И продолжит глодать её.       Иногда Лив непроизвольно шевелилась, дёргалась и отключалась от перенапряжения, и даже в кошмарах она висела над бездной, подсвеченной алым. Транса больше не было. Только тяжёлые кошмары и беспамятство без лучика света.       А потом её разбудил грохот. И отборная, злая, хриплая ругань. Дверь камеры вырвали с корнем и выбросили в бездну. Внутрь ворвался Астарион.       Но он был другим.       Лив почувствовала. Его окутывал запах крови и смертей, аура ужаса и холода. Лив зажмурилась, непроизвольно желая сжаться в комочек, и вскрикнула от боли из-за крюка. Астарион, не переставая ругаться, снял её — продлил агонию, от которой в глазах потемнело, — подхватил, удержал на плече. Она едва ли чувствовала руки и ноги. Да и всё тело было как чужое, тяжёлое, мёртвое. Астарион же пропах кровью насквозь. Лив погрузилась в этот запах и перед глазами у неё тоже всё стало красным, а во рту мучительно, чудовищно пересохло. Боль, мучительная, ломающая боль скрутила её несчастное тело. А в ушах остался звучать только стук чужого сердца…       Она укусила. Кажется, за ухо. В рот забились волосы, тоже пахнущие кровью. Лив пожевала их, не обратив внимание на вскрик Астариона, потом попыталась изогнуться и добраться до шеи, но застонала от боли в спине и повисла на плечах Астариона. Захныкала от чувства безнадёжности, как маленькое избитое животное.       Астарион перехватил её, удержал перед собой и сел на пол, расстегнул воротник и притянул Лив к своей шее, придержал её затылок, когда губы дроу коснулись его кожи. Она растерялась, она едва соображала… и снова впилась в него клыками. Она пила, пока у неё не закружилась голова, пока красный не заполнил всю её, пока она не отрубилась в какой-то миг от насыщения и дикого экстаза.       …Он вынес её из камеры. Она не смотрела по сторонам: Лив сочла за лучшее прикинуться мешком на плече. Она не знала, что ей делать. Она беззвучно плакала, что её наконец сняли с этого чёртового крюка, плакала, как ей невыразимо больно, плакала, что не хочет предстать перед остальными такой, плакала, что измазалась в крови Астариона, пока пила его кровь, как голодный и тупой зверь, плакала, плакала…       — О боги… — выдохнул где-то Гейл.       — Заткнись, — почему-то огрызнулся Астарион.       Он снял Лив с плеча и опустил на пол, закутал в какой-то плащ. Он смотрел мимо неё, и сердце у неё болезненно сжалось. Лив ссутулилась. И пришибленно, испуганно осмотрелась. Темнота, как в шахте. Они были на подъемнике. Кроме Гейла тут были… тела Карлах, Лаэзель и Шедоухарт. Лив вздрогнула.       — Свитки!       — Я… я не могу! — дрогнувшим голосом отозвался Гейл, вид у него был неважный, говорил он с трудом, а на его горло было страшно смотреть.       Астарион выругался и встал, один за другим прочитал три свитка и вернул жизнь в своих соратников. После чего он резко развернулся и ушёл к лестнице ещё с двумя свитками. Жизнь в воскрешённых воительницах еле теплилась. Лив хотела бы вытащить зелья из своего рюкзака, но вспомнила, что вещи у неё отобрали. У неё ничего не осталось. Нечем помочь… Но что-то смогла найти в своём рюкзаке Шедоухарт и передала откупоренную бутылочку по кругу. Лив отказалась. И тут её сгребла за плечи очухавшаяся Карлах.       — Лив! Ты жива, подруга! — проорала она радостно. Пока Лив не подняла на неё глаза. Тогда Карлах увидела, как Лив перемазалась в крови, и вздрогнула, отпустив её. — О боги... Нет… нет-нет-нет… Что этот урод с тобой сделал?!       — Обратил… — сдавленно проговорила Шедоухарт.       Лив только сильнее сжалась и опустила голову. Спрятала лицо, уткнувшись лбом в колени. Она не хотела, чтобы её видели такой. Но все смотрели на неё во все глаза, она чувствовала.       Она не представляла, как ей быть дальше.