3.

Цианус осторожно оглянулся еще раз и снова постучал в дверь, стараясь быть как можно тише. Когда он до того украдкой уходил из людской и поднимался по лестницам в другое крыло, он заметил, как между колонн ярко мерцала мягким светом луна, и это служило явным знаком того, что время близится к полуночи. Конечно, он не вышел бы из комнат в столь поздний час, но с две недели назад было решено, что они встретятся сегодня. Хотя, может у него появились дела? Да, наверняка так. Подобное бывало не раз – тогда, как и сейчас, оставалось только вернуться в покои слуг, смотреть в потолок и в конце концов уснуть под утро. Ничего необычного. Но последний раз попробовать стоило. Он взялся за кольцо на двери, по коридору разнёсся негромкий шум, но никто не отворил. Со вздохом Цианус осторожно опустил холодное железо, отошёл на шаг назад, уже готовый вернуться в людскую. И тут позади открылась дверь. Цианус обернулся и застыл в вящем ужасе – на пороге, с другой стороны полутемного ночного коридора, стояла никто иная, как сестра Василевса, и младшая дочь государя-императора, Амфисбена. Юноша почти рефлекторно вздрогнул и опустил голову в низком поклоне, со страхом ожидая... Да боги знают чего, на самом деле. В голове судорожно и панически билась только одна мысль – теперь точно конец. Зачем только пришёл? Черт дёрнул же... Ладно бы с ним, с уговором, если б остался в спальне для слуг ночью этой, и дело с концом, а теперь... Послышалось чуть задумчивое – А, поняла, кажется... Ты же мальчик Василевса, да? Можешь поднять голову. Цианус неуверенно поднял взгляд, и вскоре об этом пожалел – как только глаза задерживались на фигуре девушки, не составляло труда понять, что одета она была довольно специфически... Если конечно это слово можно было здесь применить. Её наряд был очень открытым, и смутно напоминал то, как описывали одежды прошлой эпохи в светских пошлых пересудах. Он смущенно отвёл глаза, но все же ответил – Да, Севаста. Боковым зрением он заметил, как девушка покачала головой – Он ушёл, вернутся должен будто бы под утро... Хочешь, может, в моих покоях подождать? Цианус сделал судорожно шаг назад, упершись лопатками в противоположную стену – Не стоит, я... Пойду наверное, если вы позволите? Конец прозвучал как-то неуверенно. Амфисбена коротко хихикнула – Не бойся так, не государь перед тобой... Хотя мне лестно, не скрою, обычно более преклоняются смиренно перед отцом, братом да сестрой. Она протянула медленно – Есть ли смысл оставлять все эти условности заполночь в императорском крыле? Заходи уже, право. Он вернется – ко мне пойдет, не в свои покои, не в коридоре же ждать тебе. Цианус оглянулся. Сбежать отсюда все еще представлялось более резонным вариантом, однако теперь, когда Амфисбена так настаивала, это, пожалуй, можно было счесть за оскорбление. Он поблагодарил богов за то, что девушка повернулась к нему спиной – вспомнилось, как Василевс пересказывал ему историю о танцовщице и царевне прошлых веков... Саломее, кажется? Ассоциация была невероятно прочна и столь же не уместна. Неправильна. Цианус резко покачал головой, стараясь избавиться от дурных мыслей. Позади закрылась дверь покоев, пробуждая юношу из странного полуоцепенения. Амфисбена торопливо покрутилась по своим покоям, затем нетерпеливо щёлкнула пальцами – к ней из-за ширмы в другой части комнаты подошла служанка. Цианус бросил на неё долгий нечитаемый взгляд. Что она может делать в покоях госпожи так поздно? Неужели и она...? Но девушка быстро уходит, не давая развить мысль далее. Амфисбена царственным жестом указывает на кушетку рядом с небольшим столиком. – Присаживайся, можешь подождать здесь. Юноша неуверенно садится на самый край, словно опасаясь что за неправильный жестоко его накажут. Вскоре подходит служанка, у неё в руках блюдо с остатками трапезы, которое она ставит на стол. Севаста зачем-то озвучивает – Вот, тут виноград, немного сыра, персик... Угощайся, если хочешь. Цианус поспешно качает головой, говорит едва слышно – Спасибо, но я не голоден Амфисбена пожимает плечами. – Как знаешь. Задерживает на нём взгляд, а затем вдруг предлагает – А ты не хочешь к нам присоединиться? Цианус недоумении склоняет голову, не вполне понимая о чем идет речь, и видя его замешательство, Амфисбена красноречиво кивает на ложе за ширмой и улыбается уголками губ. Цианус чувствует как проливает кровь к щекам, и хочется обернуться в поисках поддержки, но её, очевидно, ждать неоткуда. Остаётся только одно-единственное средство – Госпожа, но ваш брат... Амфисбена резко махает рукой, прерывая его – Я поняла тебя... Хотя такое предложение бывает раз в– а, забудь, будем считать что это была неудачная шутка. Занимайся чем хочешь – говорит Севаста удивительно просто и равнодушно, уже удаляясь в другую часть покоев. Служанка раздвигает деревянную ширму, закрывая часть комнаты и Цианус невольно ловит её взгляд – нервный и какой-то даже извиняющийся. Он поспешно отводит глаза, и перед взором невольно предстаёт другое: другое время, другие люди, покои тоже другие, дворец императорский разве что один. Душно и жарко, не сказать даже что метагейтнион уже почти неделю как идет на спад. В окне видны изогнутые ветви оливы во внутреннем саду, на подоконник падает закатное солнце, играя мягким золотом на металлических подставках, теряясь лучами в прядях чужих волос, и человек, склонившийся над столом, вздыхает. Цианус засматривается тихо на его руки – его господин перетирает методично и спокойно в ступе засушеную полынь в труху для очередных медицинских своих изысканий, костяшки его пальцев на темной меди выделяются резко и остро, и в воздухе витает специфический горьковатый запах, от которого, кажется, самую малость кружится голова. Цианус следит, как Василевс стряхивает сухие излишки в ступку, медь глухо отзывается стуком. Оттуда он ссыпает полынь в керамическое блюдо, берёт своими тонкими пальцами ещё одну связку трав, и вдруг говорит – Ты будешь освобождён от своих обязанностей вскоре. Было принято решение, что сопровождающий мне без надобности. Цианус потеряно оглядывается – конечно, роль эта, совершенно ему не по статусу, слишком великая, слишком большой чести, далась ему внезапно и вовсе не за заслуги при дворе, но все же... Он спрашивает негромко – Как же так? Исправляется поспешно, добавляя забытое в тревоге обращение – Господин...? Василевс откладывает инструмент – На всë божья воля. Впрочем, это было неизбежно... Чуть помолчав, добавляет – Последнее предложение у меня к тебе. Ты волен отказаться, скажу сразу, кары за то не будет, могу обещать. Почти сразу следует полуиспуганно – Да? Звенит медь, Василевс возвращается к ступке, и спрашивает буднично, словно бы это каждодневный разговор – Желаешь разделить со мной ложе этой ночью? Цианус теряет дар речи, так и застывая в углу комнаты, дыхание сбивается лихорадочно. Как же так, неужели...? Все вот так вот просто бывает разве? А как же... как там пару лет назад украдкой рассказывали мальчишки на мощëных камнем пыльных улочках столицы, поцелуй? Прогулки всякие? Да и они юноши оба, разве можно так? Однако, предложение это вызывает в нём какие-то странные чувства, которые пока еще сложно понять. Он не знает, что ответить. Василевс спрашивает так же спокойно – Мне считать твое молчание за отказ? Не бойся, говори. Цианус отвечает поспешно и сдавленно, проглатывая окончания слов – Нет, я не смею отказать, и мне... Я... Не знаю что делать, и как такое... происходит, и... Почему я? Василевс смеется как-то обрывисто-коротко и странно, словно бы не умеет это делать. – Почему? Почему.... Ну, скажем, ты мне нравишься, у тебя приятный голос, покладистый характер. И не помню, чтобы ты проявлял ко мне какое-то снисхождение, как иногда бывает, из-за недуга. Даже если это продиктовано более различием в положении и обязанностями, нежели личностными качествами, я все равно это очень ценю в любом, кому выпадает честь провести со мной долгое время. Цианус теряется в цепочках мудрëных слов, но общее значение улавливает. Откровенная похвала смущает страшно, заставляя залиться краской совсем уж откровенно, и Цианус вновь не находит слов, и только украдкой щипает себя за запястье – совсем не верится в происходящее, уж не сон ли? Не сон. Василевс же тем временем продолжает так же спокойно и только самую малость насмешливо – А что же до отсутствия опыта... Звон меди вновь, уже почти зашедшее за горизонт солнце отражается в ней тусклым бликом, и комната полутемна, ведь свечи не зажжены, на что они слепому. Цианус оглядывается – нужна хотя бы одна, найти бы только в вечерних сумерках глиняный подсвечник. Василевс высыпает последнюю порцию перетëртой полыни в блюдо для хранения, проводит рукой по столу, чтобы удостовериться что ничего не осталось более, отодвигает ступку чуть подальше. Продолжает, наконец, отряхнув руки и чуть повернувшись – О том не беспокойся, я не могу так же похвастаться какими-либо особенными познаниями в этой области, полагаю, объяснений дополнительных "Почему?" сие обстоятельство не требует. Он дёргает плечом, и алая накидка, кажущаяся теперь почти чёрной, съезжает чуть влево, закреплённая как-то неумело – видимо, Василевс одевался сам, без помощи слуг. – Я полагаюсь на свои знания в медицине, впрочем. Однако, ты... он замирает на краткое мгновение, видимо отыскивая в памяти его имя – Цианус – юноша нервно сглатывает – как же иначе звучит собственное имя из его уст, боже! – Ты так и не дал мне чёткого ответа. Не боишься взять грех на душу?.... Цианус качает головой. Конечно же он знает какой ответ дал тогда, и сейчас дал бы. В носу, кажется, все еще щекочет терпкая полынь, но он зажмуривается резко и сильно, и все пропадает, оставляя только сладковатый аромат фруктов на тарелке подле. Взаправду ведь... Похоже! Как похоже! Настолько, что заставляет задаться вопросом – Что тогда было такого, что он согласился? Что отличалось? Конечно, Василевс ему нравился и пять лет назад, отрицать не получится, но тогда, в первый раз, уж насколько это была... привлекательность, а насколько страх последствий, которые могли бы наступить после отказа самому старшему принцу империи, несмотря на его заверения? Хотя, так получается совсем уж паршиво. Нет, не то, нет. Он же сказал, в конце концов... Да и вообще, плохо так думать. А что еще? Одиночество, его гнетущее в этом огромном дворце? Пожалуй. Несмотря на свою, казалось бы, престижную позицию в придворной иерархии, к нему средь прислуги относились как к пустому месту, а если и приходилось проявлять доброжелательность, то любезности цедили исключительно сквозь зубы. Даже когда он стал едва ли не самым последним человеком на кухне и то, кажется, получше стало в сравнении. А тут аж старший принц заметил – как не согласиться? Да, наверное. Наверное он просто был до крайности одинок. А теперь... теперь иначе. Он опасался думать слишком уж конкретно – было чуть боязно облекать в слова самое сокровенное даже в мыслях. А может быть, он просто повзрослел. В конце концов, ему уж давно не семнадцать. За ширмой хихикают и негромко переговариваются, но не более того – по счастью, юноше не приходится быть невольным свидетелем тому, чему не стоило бы. Цианус сворачивается на кушетке клубком, словно кот со двора и кладёт голову на локти, прикрывая глаза. Чужая тихая речь убаюкивает, и вскоре он забывается неожиданно глубоким сном. Служанка уходит, не затушив свечу по её просьбе, и некоторое время Амфисбена честно лежит на кровати и ворочается в попытке заснуть, но в конце концов встаëт, принимая что, видно, и эту ночь ей мучиться бессонницей. И вино, как назло, всё выпито... Она подхватывает подсвечник, и мимолетно наклонившись к зеркалу поправить волосы тихо выходит из-за ширмы. Её неожиданный гость спит, расположившись на диванчике каким-то совершенно невероятным образом, чтобы занимать как можно меньше места. Бена ставит подсвечник на столик рядом, вытаскивает из тарелки небольшую гроздь винограда и задумчиво всматривается в чужие черты лица. На первый взгляд, юноша который, кстати сказать, должен быть ровесником её самой, совершенно не примечательный, даже скучный. Но чем больше вглядываешься в излом бровей, форму носа, особенно в дрожащем свете свечи на столе, тем отчётливее замечаешь какую-то абсолютную нежность. Так изображают святых на древних иконах в технике энкаустики – кажется, будто бы у них изнутри сочится мягкий золотой свет. Бывает ли такое с людьми? Оказывается, бывает. Жаль, брат не сможет этого заметить. Отложив пустую веточку обратно в тарелку, она вновь уходит обратно за ширму и возвращается с одеялом со своей кровати, накрывая им гостя. Тот, похоже, немного расслабляется. И хорошо. Подхватив свечу, Амфисбена возвращается к кровати и, поставив её рядом, полуоткидвается на подушки, внимательно наблюдая за трепещущим огоньком. Интересно, сгорит ли в конце концов фитиль за то время, что остается до рассвета? Наверное, нет. Тогда же и Василевс вернется, и придется объяснять ему про юношу. Становится на мгновение даже завидно. Необходимо было всего несколько часов, чтобы ей удалось вспомнить откуда же она знает его лицо – много лет назад, когда Василевсу вдруг привели мальчишку-сопровождающего в богатой одежде словно бы с чужого плеча... Это был он. Точно он – этот шрам на губе не спутать. Стало быть, они с тех пор, так давно, а всё ещё вместе? Каково, интересно, так постоянно кого-то любить? Удастся ли ей когда-то испытать– Амфисбена отмахивается от собственных мыслей однозначным ответом. Нет, конечно нет. Кому как ни ей самой понимать – она бы так просто никогда не смогла. Не сумела. Сквозь марево сна Цианус смутно слышит негромкий разговор – Сейчас расплету, подожди... Знаешь, кстати, кто еще носил парики? – И кто же? Удиви. – Про Мессалину слышал? Из прошлых веков... – Нет. Снова аморальная историческая фигура? – И не сомневаешься? А говоришь, зря я начинаю что ты лучшим собеседником приходишься во всем дворце, клянусь, никто из тех, кто делил со мной когда либо ложе, не поддержит разговор... – Избавь. Те с кем ты делишь ложе испытывают недостаток либо образования, либо наглости чтобы о подобном с тобой говорить. Или слишком хорошо о тебе думают. – А ты, значит, нехорошо? – У тебя есть иллюзии на мой счёт? Я не думал. За тобой лет пятнадцать тому назад, однажды или дважды, в отсутствие нянек смотрела сама зости патрикия, и ты зачитывала ей и всем кто услышит стихи... Он откашлялся, и Амфисбена резко перебила – Вот только детства не напоминай, признаю, зря начала. Ты с этой своей памятью весь нынешний двор со свету сживëшь начиная от самого проэдра, беда будет Дракейн, как только она на престол взойдет. – Того и добиваюсь. Так, Мессалина? – О, да. Подожди, нужно расчесать парик прежде чем убирать в сундук... Кстати говоря, на кушетке там... Ладно, потом. Сиди и слушай пока – она, ох, она была супругой императора Калигулы, потом его дяди, участвовала в заговоре, была казнена после, и прославилась тем, что покрывая тёмные волосы светлым париком, по ночам отправлялась в лупанарий и... – Пожалуй, убереги меня от подробностей, сестрица. Но это разве в мою сторону шпилька? – Не по нраву? – Отнюдь. Но больше потянет на тебя, уж не серчай. Я бы предпочёл сравнение с её супругом – От тебя и этот крест приму – она чрезмерно драматично вздохнула. А супругом... Что же, Калигулой? – Чем не? Интриги, ораторское мастерство. Гиппократа разве что он не уважал, мне актуарий говорила как-то, но кто из живших и мёртвых не без греха, великодушно прощу, так уж и быть. – Так он был безумен. – Кто знает, Бена? Не назовут ли безумными хронисты и нас. – И то верно. Забавно кстати, я подумала... Сиди смирно, скоро распущу волосы. Так вот, Калигула, как известно, представал под многими личинами, любил театр, и, стало быть, тоже носил парики – Хм. Ещё одно сходство, значит? – Значит. И не зазорно, стало быть, тебе на такого императора ровняться? – в голосе Амфисбены послышался смех – Ничуть, ничуть. Ты закончила? – Да, можешь вставать. Я убрала всё на стол, и... Дать тебе руку? – Можно. Ты ширмы и тумбочки каждый раз здесь переставляешь, скажи? Амфисбена тихо рассмеялась – И не я одна... Это у тебя только год за годом в покоях всё одинаково. Они осторожно обошли разную ширму, и Амфисбена чуть придержала брата за руку – Постой! Тут мальчик твой спит, на кушетке возле угла, она на прежнем месте... Но тут столик рядом, не споткнись – добавила она чуть встревоженно Василевс рассеянно задел рукой тот самый столик, и звякнули керамические тарелки, не опрокидываясь вместе с мебелью и декором, слава богам – Раньше надо было предупреждать, не находишь? И про Циануса тоже. Что он здесь...? Василевс коротко коснулся чужого плеча холодными пальцами, пробуждая Циануса ото сна, Амфисбена же тем временем ответила – Пришел к тебе, я приветила, чтобы дождался. Не надо было? Вы же вместе. – Ах, так ты знаешь... – Не стоит недооценивать мою проницательность. Впрочем, тот факт что юноша стучался в твои покои к полуночи едва ли оставлял сомнения Василевс что-то недовольно прошипел, а Цианус, наконец, проснулся окончательно – судорожно и резко сел, протирая глаза, огляделся, испугался потому что проспал приход Василевса, потому что тот разговаривал с сестрой, потому что вообще случилась вся эта ночь... Кошмар какой-то, в самом деле. Попытался встать с кушетки и запутался в покрывале... Откуда здесь вообще взялось покрывало, ради богов?! Неподалёку нехарактерно звонко рассмеялась Амфисбена, пока Цианус пытался выбраться из своей ловушки, проговорила с нескрываемым весельем в голосе – Не пугайся так, это я тебя накрыла! Она повернулась к Василевсу – Он всегда такой? Тот сделал неопределённое движение рукой – Не вполне понимаю о чем ты говоришь, но, думаю, могу предположить. Да. И у него, вообще сказать есть имя. Девушка не по положению откровенно хихикнула в кулак, а Цианус же наконец-то встал с кушетки, откинув злосчастное одеяло, и тенью юркнул к двери, замерев в ожидании – поскорее бы выйти отсюда и прекратить этот позор, уткнуться носом в богатую подушку в покоях Василевса и не говорить вообще ничего, желательно до самого рассвета, благо, Василевс и не спросит, как видно. Он, кстати сказать, как раз вдруг обратился к сестре, коротко и прерывисто – А, собственно, зачем...? Та недоуменно наклонила голову – Что "зачем"? – Одеяло. – уточнил Василевс таким тоном, словно бы это было очевидно. Амфисбена пожала плечами – Ну, я увидела что ему холодно, а с меня разве убудет? Наступило явно недоуменное и тягучее, как загустевший мёд, молчание. Наконец, Василевс протянул – Увидела... Не понимаю. Ладно. Выражение лица девушки с того места, где стоял Цианус, различить было трудно, но, кажется, она едва заметно кривовато улыбнулась. – Что делать. Надобности в моих вещах в ближайшее время не предвидится? – По счастью, похоже на то... Доброй ночи тебе – заключил Василевс после короткой паузы удивительно мягко, по крайней мере по его меркам. Цианус закусил губу – кольнуло глупой и неоправданной, детской почти обидой, если не сказать ревностью – вот значит как, с сестрой говорить обыденность, а ему приходится этот непринужденный и почти что нежный тон чуть ли не клещами вытягивать. Понятно, умом ясно было, то другое, человека под себя не перекроить, Василевс он со всеми до последнего отстраненно-холоден, а сейчас Цианус наблюдает редкий момент, разговор в кругу семьи, к тому же глубоко заполночь, которому ему свидетелем быть не дóлжно совсем, вот, только они сейчас за порог выдут, Василевс же попросит пообещать клятвенно, чтобы никому ни слова, все это ясно как божий день – но самую малость ноющее сердце то не успокаивало. Впрочем, скоро пройдет, отпустит. Скоро. Да. – И вам – в голосе Амфисбены словно бы послышалось какая-то едва заметная грусть. Василевс подошёл к двери почти что уверенно, коротко коснулся запястья Циануса и вышел в коридор. Тот последовал за ним, и когда дверь за ними закрылась, подавил желание обернуться, посмотреть в последний раз на Амфисбену, младшую дочь императора. На ту, что предложила ему почти то же, что и Василевс когда-то невероятно давно. На ту, что не посчитала зазорным отдать остатки трапезы, приняла в покоях. Не запомнила, да и, вправду сказать, не знала имени. Маленькому кусочку семейной жизни которой он случайно стал свидетелем. Это все – не его и не про него, да, как бы непринужденно она себя не вела, после всего произошедшего Циануса все еще подтрясывало. Василевс конечно, сын императора, старший к тому же – но пять лет известного рода знакомства срок ни малый, да и поначалу, стоит только дать себе вспомнить – все то же было. Подумать только, этот ужасный вечер, это же почти что невольное путешествие в юные года! Цианус коротко и нервно рассмеялся своим собственным мыслям, и Василевс негромко спросил – Все хорошо? – Да, конечно – последние смешки Цианус неумело попытался подделать под кашель, и вышло откровенно неумело и лживо. Василевс, впрочем, на то не указал. – Пойдем? В который раз за эту невероятно длинную ночь закрылись двери личных покоев, оставляя коридор семейного крыла второго этажа императорского дворца в пустой тиши.